Под термином "литература" подразумеваются, конечно, произведения наиболее талантливых писателей, четко выделяющихся на фоне многотысячной, однообразной массы ремесленников, чей "ширпотреб", изготовленный в порядке выполнения определенного задания, "медленная лета" поглотает еще при жизни их авторов.  

Это не значит, что выдающиеся писатели Сов. Союза охватывают в полном объеме волнующие темы нашей эпохи, перед которыми бледнеют все предыдущие трагедии человеческого общества. Нет, советская литература - это та же лагерная зона, только с невидимыми вышками, "вертухаями" начальниками режима и закамуфлированными условными рядами колючей проволоки, между которыми пролегла запретная полоса вспаханной и заборованной земли, куда проникнуть даже лучшим из лучших заказано. 
А Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Борис Можаев, Юрий Трифонов /ныне - покойник/, Валентин Распутин и другие?
Да, многим из них дозволено /не из чувств гуманности/ приближаться к "огневой полосе", а в некоторых случаях, - даже просунуть под проволоку ногу /Юрий Трифонов, "Дом на набережной"/, но только Солженицыну в свое время удалось продвинуться дальше всех. Другие же лишь бросают на нее робкий взгляд и послушно отходят от изгороди, не дожидаясь окрика. Тем не менее, их произведения можно назвать яркими цветами, пробивающимися между каменными глыбами… Они могли бы разростись сплошным ковром, - ибо не обеднела еще Русь талантами, - если бы их не стесняла и не тянула бы вниз надетая партией на литературу хламида, именуемая финлянди з а ц и е й. 
Писательство есть своего рода одержимость. Легче обычному человеку переносить голод и всевозможные лишения нежели писателю - жить с замкнутыми устами. Поэтому писателя нельзя строго судить за вынужденные уступки диктатуре взамен хотя бы полусвободы. 
А вся многолюдная армия ремесленников без нажима преданно несет службу под надзором хозяина, который их науськивает на выбранную им жертву или понукает в нужном направлении. 
Эта когорта не заслуживает внимания. 
Странно, что Федор Абрамов в его коротком интервью, данном шведской журналистке Даса Хостад, из всех своих произведений отдает предпочтение повести "Пелагея"? /Впервые напечатана в журнале "Новый мир", №6 за 1969г. /Может быть, он сказал так по стратегическим соображениям?
В самом деле упомянутая повесть из произведений подобного жанра ничем особенным не отличается. По существу, в ней рассказывается о конце когда-то доходной карьеры пекарихи. Всему виной в ту пору послужили пышные золотистого цвета волосы Пелагеи. Это они вскружили голову раскосому Олеше рабочкому и он, зная по опыту силу власти, начал настойчиво обхаживать замужнюю молодую женщину и добился своего… Когда Пелагея сообщила ему, наконец, стоимость "билета", Олеша совсем ошалел:
— Ежели дашь мне выспаться на твоих волосах, вот тебе Бог - через неделю сделаю пекарихой. Я не шучу. 
— И я не шучу, - ответила Пелагея. 
И преодолев все преграды, вырвав свою Дульцинею со скотного двора, он сдержал свое слово и, конечно, получил обещанное вознаграждение… 
К периоду, описываемому автором, от копны золотистых волос у Пелагеи остался только "хвостик на затылке". 
Уже миновало то время, когда доходная должность Пелагеи Амосовой ставила ее в первый ряд колхозной знати. Приглашенная теперь пока по неизвестным причинам на празднество ко всемогущему колхозному ревизору, она не обиделась на самое худшее место, отведенное ей с больным мужем за столом. Она смирилась со своей долей и, улучив удобный момент, вышла во двор к нужнику, где заседал председатель сельсовета. С ним ей надобно было договориться и относительно сена для коровы и насчет будущего своей дочери, горячий темперамент которой теперь часто напоминал Пелагее о той далекой ночи, проведенной с рабочкомом в пекарне…
Напрасно Пелагея унижалась перед высоким начальником, называя его Васей, и не особенно сопротивлялась, когда старый волокита потянул ее к себе. Ее дочь не досталась ни Ваське Губану /отпрыск предсельсовета/, ни сыну ревизора /вот, оказывается, для чего тот пригласил их в гости!/. Алька выбрала сама себе дорогу, убежав вскоре в город с влюбившимся в нее офицером. 
…Беда не приходит в одиночку. Развал семьи тяжелым камнем сваливается на мужа Пелагеи. Он отправляется в мир иной. Сама Пелагея, потеряв за 20 лет работы у жаркой печи здоровье, в трудный момент жизни сожалеет о тщетно накоплении отрезах крепдешина и другой материи, о несбывшихся надеждах. Смятение в ее сознании усугубляется просветом в колхозной жизни /"кесарева дань" автора хозяину-партии/в виде электродоилок и постоянно улыбающихся, наигранно веселых работниц колхозной фермы. В таком состоянии душевной подавленности, одинокую ее и застает смерть. 
Несмотря на упомянутую "кесареву дань", повесть "Пелагея" следует отнести к лучшим образцам советской прозы. Жаль только, что Федор Абрамов, вероятно, из боязни испортить себе карьеру, не проявил достаточно гражданского мужества, хотя в тот период он мог это сделать. То был последний год редакторства А. Твардовского и собрат по перу автора "Пелагеи", Н. Мельников немного позднее /"Новый мир"№10 за 69г. /, использовав возможности текущего момента, в своем рассказе "Пассажирский 83-й" пошел гораздо дальше. 
В этом блестяще написанном повествовании в стиле путевых заметок в вагоне поезда Владивосток-Москва, как в Ноевом ковчеге, представлена вся многоликая фауна советского общества. 
Тут и пенсионер-железнодорожник. Захар Захарович, возвращающийся с внучкой Верочкой в Москву. /Соседям по купе он охотно объясняет причину своей поездки. Оказывается, его дочь тяжело больна. Врачи сказали, что необходимые лекарства можно достать только в столице. Внучку он забрал к себе, чтобы облегчить положение больной. /
Своим прекрасным знанием русского языка здесь приводит в восхищение всех пассажиров едущий тоже в Москву кореец Ким. 
Часто навещает купэ из международного вагона крупный номенклатурщик из Совгавани уже преклонного возраста, товарищ Паняев. Его, как магнитом, сюда притягивает молоденькая любовница с красивым именем – Элегия, выбранная им среди сотрудниц шахто-управления. 
В повседневном обращении обветшалый Дон-Жуан называет ее Элей, в более возвышенные моменты жизни - "лебединой песней" или даже "песней без слов". Они направляются в отпуск на юг. 
По сложившимся обстоятельствам не миновал плацкартного вагона и дипломат Иван Константинович, возвращающийся из заграничной командировки с женой Линой, у которой барство и пренебрежение к простому люду переливается через край. Нецеремонно поменявшись местами с более покладистыми пассажирами и властно одернув Захара Захаровича, пытавшегося сделать ей замечание, она занялась маникюром. А дипломат, привыкший восхищаться могуществом родины издалека, всю дорогу находится в приподнятом настроении. Особенно расчувствовался он в день Победы. 
"Товарищи! - начал он, видно решив произнести речь. - Я не сомневаюсь, что все вы честные советские люди. Я только призываю вас ни на минуту не забывать о той титанической борьбе, которую мы ведем на международной арене. Поэтому мне странно и даже обидно, если из-за какой-то машины с навозом /замечание на жалобу Захара Захаровича, А. Н. /у человека может портиться настроение. Или взять дефицитное лекарство. Сегодня его мало, а завтра будет сколько угодно. 
- Завтра оно мне будет не нужно, если моя дочь, а ее мать, - он указал на Верочку, - умрет."
И еще "срезал" дипломата парень в запыленных сапогах, из колхоза. Он попросил пассажиров помочь ему сгрузить тяжелый ящик с мотором для полуторки, который вез в багажном вагоне из капитального ремонта. 
"Иван Константинович поинтересовался, почему так далеко пришлось везти мотор на ремонт, неужели в собственном районе нельзя отремонтировать? Парень вздохнул, поморгал усталыми глазами и ответил:
- Наш район еще не догнал Америку по запчастям". 
Дружный хохот заставил Ивана Константиновича ретироваться. 
Мастерски передан автором рассказа и леденящий страх постсоветского человека перед милицией. 
В купированном вагоне возвращались в Москву осточертевшие друг другу за долгую совместную бивачную жизнь, геологи. С редкими перерывами они продолжают ссориться. На перегоне между Тюменью и Свердловском молодой геолог в приливе ярости ударил чем-то по голове своего начальника, Петрова. На свердловском вокзале милиционеры сняли с поезда всю компанию вместе с женщиной-геологом и увезли на "воронке". И сразу сковывающий страх овладел одним пассажиром по имени Володя, игравшим в течение нескольких дней с геологами в карты и записанным милицией в качестве свидетеля происшествия. Притихли и другие пассажиры, а Захар Захарович для пущего вида благонадежности надел свой пиджак с прицепленным к нему значком "почетного железнодорожника". Володя целый день не слезал с полки и чувствовал себя ослабевшим. Он повеселел только тогда, когда беременная жена и автор рассказа его успокоили и развеяли, как ему казалось, нависшую над ним опасность. 
Во Франции журналисты иногда, намеренно одевшись подобающим образом, разыгрывают роль преступника, убежавшего из тюрьмы. Такой "преступник" в наручниках обращается к кому-либо из толпы за помощью, и находятся охотники /особенно в Марселе/, принимающиеся тут же распиливать или открывать оковы. Как правило, никто не спешит с доносом в полицию. 
Но главной нитью проходит через весь рассказ другая тема. Она возникает во время импровизированного пиршества по случаю "Дня победы". "Девушка-студентка, бледненькая, хрупкого сложения, с темными кругами под глазами, спросила меня вдруг:
- Вот вы журналист, скажите, как жить? 
Где бы я ни был, меня часто спрашивали: "Как надо жить?"
Его задавали мне вовсе не хрупкие, бледненькие девушки, а здоровяк водитель двадцатисемитонного самосвала, спортсмен-мотоциклист, инженер с цементного завода, бригадиры, литературный сотрудник местной многотиражки. «Однажды мы засиделись до утра, я устал, они дружно призывали меня к ответу. Вроде бы философский вопрос "как жить" в конце концов сводился к конкретным претензиям, большим и малым. В ту ночь я сказал ребятам: "А
живите по совести". 
Бледнолицей студентке я тоже посоветовал "жить по совести". 
А МОЖНО ЛИ в стране "зрелого социализма" ЖИТЬ ПО СОВЕСТИ? Вот вопрос, который занимает умы пассажиров вагона, хотя дипломат и старается о нем не думать и пытается передать свое равнодушие другим. Ему отвечает кореец Ким: "Можно делать вид, - говорит он, - что вопроса "как жить?" не существует, но ведь от этого он не будет снят и там более решен."
Над этим же вопросом ломают головы и персонажи романа Ф. Абрамова "Пряслины" - Анфиса Минина /позднее - Лукашина/ , Петр Жито, И. Нетесов, Михаил Пряслин и другие. 
Особенно тяжелой сложилась жизнь / вторая часть романа - "Две зимы и три лета"/у бывшего фронтовика орденоносца Ильи Нетесова. Он отдал все деньги на заем, на мясопоставки и другие налоги и теперь его любимая дочь, Валя, заболела туберкулезом. Он потерял и Валю и жену…
"И добро бы Илья лентяем, пропойцей был. А то ведь первый работяга! Ведь это же ужас, как он в лесу работает!
А в колхозе? У кого еще такие руки?
И вот не может мужик свести концы с концами. Не может…"
Так думает Михаил Пряслин. Впрочем, он, что называется, "ломится в открытую дверь". Это гадание на кофейной гуще происходит в книге по воле автора, за которым, нахмурив брови, стоит все та же красная "коза-ностра" - источник всех несчастий. Потому что Илья Нетесов, побывавший, судя по множеству орденов, в Германии, мог бы объяснить Михаилу Пряслину и другим причины своего невезения. По воле автора он этого не может сделать, потому временно он превращается в бесплотный силуэт, необходимый автору для уплаты "калыма" Мамаю. Потому что между живыми людьми, знающими причины их тяжелой жизни, диалог не походил бы на разговор с глухонемым. 
Таким же нереальным является и поведение Лукашина с Анфисой во время его первого приезда в Пекашино после ранения. / первая часть романа "Братья и сестры"/. Как мужчина, прибывший из госпиталя в село, где одни женщины, ведет аскетическую жизнь, ограничиваясь лишь платоническими вздохами при встрече с женщиной, в которую он влюблен?... Тогда об этом нужно писать, как о чуде, а не представлять его нормальным явлением. 
Подобные кляксы, встречающиеся кое-где на страницах книги, объясняются не небрежностью автора, но присутствием стоящих за его спиной хозяев, диктующих писателю свои параметры для достижения намеченной цели. 

Что такое дезинформация?
Это один из видов "искусства" представлять стихийное бедствие в виде грибного дождя; всесокрушающий на своем пути ураган - в виде слабого дыхания ветерка, еле колышущего осиновый лист; народное бедствие, уносящее миллионы жизней - в виде мелкой автомобильной аварии. Говорить о мелочах, укрывая за ними главное - вот тактика, навязанная партией в "самой свободной стране". Иначе говоря, он волен плести любых размеров словесные кружева для всестороннего освещения букашек советской кунсткамеры, заслоняя тем самым находящегося поблизости огромного слона… Дезинформация является одним из главных видов оружия коммунистической диктатуры, заменившей двуглавого орла двухголовым четвероногим хищником. Оскаленная морда зверя обращена к подопытному народу для его устрашения и поддержания в покорности. На голову, повернутую в сторону внешнего мира, надета лучезарная маска, составной частью которой является и литература с ее соцреализмом и прочими атрибутами, сводящими один из важнейших видов искусства в развитии человеческого общества в бич для понукания рабов. 
Эластичность условий неписанного контракта между правящей мафией и писателем зависят от степени таланта последнего. Чем он выше, тем и условия податливее, потому что выгода от него гораздо большая, нежели от доморощенного ремесленника. Все происходит по рыночной системе, где каждая сторона заинтересована как можно меньше дать и больше выручить прибыли, учитывая при этом реальную конъюнктуру, при которой крупный писатель более необходим тоталитарному государству, нежели государство - писателю. 
При подобной ситуации, кто может сказать, что в Советском союзе отсутствует свобода творчества и все талантливые писатели переселились на Запад? 
Достаточно обратиться хотя бы в парижский магазин, торгующий исключительно советской литературой, где вам скажут:
- Вас интересует литература, где ругают власть?... Пожалуйста… Вот Абрамов, Астафьев, Распутин, Солоухин… Есть и другие… 
Слушая такое, невольно думаешь: Зачем же устраивали нюренбергский процесс и казнили фашистских преступников? Зачем миллионы раз употребляли и употребляют в разных падежах слово "геноцид"?
Федор Абрамов не ругает величайших тиранов, каких еще не знал мир. Он даже не называет их имена, а только показывает жертвы преступления. Большего он сделать не может. 
Федор Абрамов - писатель крупного масштаба. У него самобытный, присущий одному ему стиль. Нет у него ни длинных гоголевских фраз, характерных для некоторых произведений Распутина или Астафьева, ни диалектического подхода к деревне. Приправой, именуемой "соцреализм", он пользуется лишь в тех моментах своего повествования, где поступить иначе не может. Философия его тружеников земли выражена большей частью двумя-тремя удачно подобранными словами. Такой же сконцентрированной является и его метафора. Этого вполне достаточно автору, чтобы передать душевное состояние своих героев, чтобы запечатлеть пейзаж или сложившуюся обстановку. 
В живописи художественное мастерство Ф. Абрамова можно было бы сравнить с работами Модильяни последнего периода жизни или Тулуз-Лотрек несколько бросков кистью, несколько жирных штрихов и портрет или сцена готовы. 
Но импрессионизм в стиле Абрамова ощущается лишь в слабой форме, а в описании женщин его влияние почти сводится к нулю. 
Федор Абрамов любит человека. Вопреки многим своим собратьям по перу, он не считает народ неким интендантством, которому суждено тащиться где-то в хвосте колонны. Его произведения и выраженные в них идеи доступны и понятны самому широкому кругу читателей разного интеллектуального и культурного уровня, а не только определенной касте, считающей себя авангардом истории. 
Особенной силы Ф. Абрамов достигает во второй части романа /"Две зимы и три лета"/. Здесь каждый персонаж - это образ, высеченный на гранитной скале. Закрывая книгу, уже не можешь не думать о таких типах, как железнозубый, в гимнастерке из "чертовой кожи" - уполномоченный райкома партии - живодер Ганичев, способный по зову Сталина на любую подлость, на любое преступление. Проводимая им кампания по подписке на заем среди обнищавших до предела пекашиннцев, уводит читателя на зарю цивилизации и разве отдаленно напоминает наезд сборщиков подати Мамая в пользу последнего. Такое сравнение и делает автор в той части книги, где передает вид домов одиноких женщин, которых война сделала вдовами. 
А чего стоит комсомольский активист Егорша Суханов-Ставров, плавающий в предельной безысходности как рыба в воде? Это - достойная смена Ганичеву, объясняющая непрерывность тирании. Это настоящий "ленинец", для которого не существует никаких моральных преград, он трусливо издевается над проведшим полжизни в концлагере и в ссылке староверским начетником, Евсеем Мошкиным, и для достижения цели готов шагать по трупам. Когда в конце романа автор показывает его раскаявшимся - в это не хочется верить, и попытку Егорши найти себе конец, выбранный некогда Иудой, встречаешь с облегчением, как вполне закономерный финал. 
А Тимофей Лобанов, вернувшийся в Пекашино после двухлетней отсидки в концлагере за свое пребывание в плену у немцев? Даже его отец, потерявший на войне трех сыновей, не упускает случая, чтобы обрушиться с упреками на больного сына. В книге /стр. 437. изд. "Современник"/ это представлено так:
"Тимофей, заняв за столом место отца, начал отгребать от себя картофельную олупку /нашел время наводить чистоту/, потом, подняв глаза к жене, сказал:
- Молочка бы немножко… Нету?... Анисья не то чтобы ответить - глазом не успела моргнуть, как с кровати соскочил старик, заорал на всю избу:
- Молочка? Молочка захотел? Ха! Молочка… 
— Молочко-то мы, Тимофей Трофимович, на маслозавод носим, - с притворной любезностью разъяснила Тайка. - Триста тридцать литров с коровы. 
- Не слыхал? Забыл, как в деревне живут?»
Дальше в доме разразилась сильная буря. Приведу лишь ее конец. 
"…Старик, как бык разъяренный, метнулся в сторону старухи: - Не вспоминать? А он подумал, подумал, каково отцу тогда было? /речь идет о коммуне, куда в свое время Тимофей втянул отца и тем самым разорил его до нитки, А. Н. / Коммунар… Как речи с трибуны метать — коммунар… А как воевать надо - шкуру свою спасать!
Тимофей медленно, опираясь обеими руками на стол, встал, пошел под порог. 
А на него от кровати, от задосок, от шкафа - отовсюду из сумрака избы, слабо освещенной коптилкой, смотрели глаза - Анисьины, Тайкины, ребячьи, и в тех глазах не было жалости". 
Эта зоологическая зависть к бывшим пленным, к выжившим на войне встречается и в произведениях других авторов. /»Живи и помни» В. Распутина, "Без вести пропавшие" Ст. Злобина/, и говорит она не об избытке гуманизма и христианской доброты людей… Бедная, разнесчастная Русь!... Знать не от привольной жизни накопилось столько злобы у твоего народа!... /Во Франции и в других западно-европейских странах возвращавшихся из плена встречали с цветами, власти выписывали им специальные продуктовые карточки усиленного питания… А может быть героизм народа в этой войне и объясняется именно безысходностью - вперед или смерть?/
Главными героями Ф. Абрамова представлены, конечно, Пряслины. 
Хрупкая женщина, Анна, закружившая когда-то голову Ивану-силе, бьется, как рыба об лед, чтобы накормить шестерых детей - сирот, и не может ничего сделать. Помощи ей ждать неоткуда. Наоборот, семья могла совсем развалиться и детей ожидала трагическая судьба… К счастью, черная туча, нависшая над ними, рассеялась. 
С большой любовью и мастерством описаны старшие дети. Лиза вступает в поле зрения смышленой двенадцатилетней девчуркой заменяющей дома мать, когда та работает в поле. 
"У Лизки дел да хлопот полные руки. Шутка ли домашничатъ в такой семье? Надо и печь истопить, и с коровой управиться и ребятишек накормить и в избе прибрать, и бельишко постирать, и чего-чего не надо…"
И со всеми делами Лиза управляется, но самым трудным дня нее - накормить младших братьев и сестренку-Татьянку. Одна постная шаньга на весь день. Это в лучшее время. А в черные дни, какие приходят к ним часто, вся жизнь сосредоточена в вымени коровы Звездони. 
Эта вечерняя встреча коровы изголодавшимися истощенными детьми могла бы послужить сюжетом для картины художника, значительной частью фильма. Посвященные ей строки нельзя читать без волнения, без негодования против тех, кто довел деревню до такой нищеты… 
"Черно-пестрая» Звездоня только что показалась из-за угла соседнего дома. Она идет медленно и важно, лениво помахивая длинным хвостом. Весело блестит глянцевитая шерсть на боках… Навстречу ей тянутся детские ручонки с пучками травы. Из маленьких, трепетно бьющихся сердечек льются самые ласковые и нежные слова, какие скопились там за недолгую жизнь:
—Кормилица ты наша, пришла… 
-Голубушка.
-Иди скореича… Молочка принесла… 
-Роднулюшка желанная.  
/Когда некоторое время спустя Звездоня заболевает и ее ПРИХОДИТСЯ прирезать - смерть кормилицы воспринимается всей семьей, как гибель планеты./
Лиза прекрасно описана автором во все ее периоды жизни: и не ПО летам разумной девочкой - подростком, и когда, говоря словами песни, "...стучится в сердце девичье весна", и замужней женщиной, в неудачно сложившейся ситуации. Лиза с достоинством проходит через все перепетии жизни нащупывал себе дорогу скорее сердцем, нежели умом. 
И, наконец, главный из главных героев романа - Михаил Иванович Пряслин. Он выступает перед читателем на первых же страницах книги четырнадцатилетним подростком. Его беззаботность быстро проходит. Гибель отца на фронте делает Михаила взрослым и главою семьи. Его еще приводит в восторг прием в комсомол /тоже авторская дань Мамаю/, кружит голову романтика войны. Задуматься над жизнью его заставляет смерть Тимофея Лобанова, над которым он двумя днями, раньше насмехался, грозил ему судом и отказал дать лошадь для поездки в районную больницу. Смерть Тимофея явилась поворотным пунктом в жизни Михаила Пряслина. С нее и началась переоценка ценностей. Стихия молодости еще сбивает его иногда в сторону /любовь к Варваре Иняхиной/, но он уже выбрал свой путь, которым будет идти, до конца повествования и до конца жизни. Его простая философия труженика, кормильца земли русской выражена автором на последней странице третьей книги:
"Он стоял на неотесанном крыльце, широко расставив свои крепкие, сильные ноги, по-крестьянски из-под ладони глядел на удаляющийся журавлиный клин и перед глазами его вставала родная страна. Громадная, вся в зеленой опуши озимей. 
И это он, все эти тяжкие годы вместе с пекашинскими бабами, поил и кормил Города… И новое, горделивое чувство хозяина росло и крепло в нем."
В этих скупых строках выражена вся неистребимость стремления к жизни труженика земли. Потому что так думал Михаил Пряслин в самое тяжелое, самое безнадежное для пекашинцев время,

Миновали послевоенные "две зимы и три лета", сменилось еще несколько раз короткое северное лето длинной зимой, а жизнь в селе только продолжала чахнуть, К ее ухудшению приложил руку новый ставленник партии - товарищ Першин - взамен снятой за слабость, выразившейся в заботе о колхозниках, Анфисы. Першина сменяет настроенный оптимистически фронтовик Лукашин. Но и он не вносит просвета в густые хмары колхозной жизни. Все результаты дарового труда безжалостно выкачивает государство в лице первого секретаря райкома самодура - Подрезова, у которого хотя и нет железных зубов, но хватка железная. 
Только в колхозе "Красный партизан" люди меньше бедуют, потому что их председатель, Аверьян Худяков - сноровистый мужик из бывших кулаков - давно понял, что жить по совести при соловецкой власти нельзя. Дальние земли колхоза он превратил в тайные поля, хлеб с которых выдается колхозникам. 
К такому же выводу давно пришел и смекалистый Михаил Пряслин, сказавший однажды своей сестре: "Дура! - вдруг взбеленился Михаил. - Заездят тебя с этой совестью."
А продолжающий донкихотствовать Лукашин еще принимает мечты за действительность. Он тяжело расплачивается за свое недомыслие. "Пути - перепутья" как раз и заканчиваются его арестом за то, что во время уборки урожая на свой риск он выдал отощавшим колхозникам немного зерна… 
Евдокима Подрезова тоже за притупление бдительности снимают с секретарей, но с номенклатурщиком ничего серьезного не случится. Окруженный заботой молодой жены, он доживет до глубокой старости. 
Иначе сложится судьба Лукашина. После смерти "вождя" его освободят, но покинуть лагерь ему так и не удастся. Уже в последние минуты пребывания за проволокой он вступится за одного зека, на которого напали лагерные аристократы-урки, и умрет от удара ножа… Но я проник в четвертую часть романа, именуемую "Домом", хотя ее можно было бы назвать - "Двадцать лет спустя". 
К этому времени в семье Пряслиных произошли большие перемены. Многодетная Анна переселилась на кладбище. У Михаила с Раечкой - уже три взрослых дочери. Сам Михаил уже давно отслужил в армии и побывал в Москве у самой младшей сестрицы, вышедшей замуж за сына генерала. Судя по тому, с какой легкостью Татьянка добилась освобождения из лагерей своего непутевого брата, Федьки-уголовника, ее свекор или работает в КГБ, или имеет там большие связи. Из близнецов, Гриша от "легкой" жизни стал эпилептиком. 
У Лизы сын от брака с Егоршей утонул. Правда, вскоре после его смерти с участием офицера-постояльца на свет Божий появились два близнеца. 
Это событие сеет продолжительную вражду между Лизой и ее братом, твердо отстаивающим честь и порядочность. 
А пекашинский колхоз уже стал совхозом, превратившись из дойной коровы для государства в его обузу с вечным дефицитом, исчисляющимся ежегодно в несколько сот тысяч рублей. 
Тем не менее /Воистину Франц Кафка был лишь предтечей в описании абсурда! Его последователи в этой области на деле шагнули гораздо дальше. . . /, население Пекашина из-за северных надбавок увеличилось. 
Впрочем, ни дефицит, ни вырубленные вокруг Пекашина леса, взамен которых простирается бескрайнее царство пеньков, ни приведенные в негодность поля, заросшие кустарником, ни грязь и вонь у маслозавода в следствие сточной канализации, ни безалаберщина во всем - ничто не тревожит спокойный сон пекашинцев и, тем более, жулика - управляющего, который, окружив себя, синклитом подхалимов и сообщников в темных махинациях, как и его предшественники, заботится лишь о верности партии. Суса-балалайка - активистка из окружения Таборского - так и заявляет: "Служила партии и буду служить". Сам Таборский и его оперативное ядро тоже верно служат партии. В остальном - у них петушиная должность: прокукарекал, а там - хоть не рассветай. 
Вся развеселая жизнь пекашинцев проходит на фоне почти поголовного пьянства, и попытки Михаила Пряслина пробудить совесть и у начальства, и у колхозников вызывают у тех и других только раздражение и неприязнь к этому чудаку, сопровождаемую угрозами и доносами в райком партии. 
Даже когда Таборского за разгильдяйство и запущенность хозяйства переводят на другую ответственную работу, дающую больше возможностей для жульнических комбинаций, положение в совхозе не улучшается. Правда, новый управляющий - сын Ильи Нетесова - в качестве поощрения /или наказания/ назначает Михаила Пряслина. . . совхозным конюхом. . . Это апофеоз карьеры "хозяина" земли и народного кормильца. 
Это и есть торжество социализма, при котором бывшие хлеборобы превращены в бездушных чиновников, кому - все едино, что делать: тащить ли как попало трактором по полю плуговой прицеп или… чесать бока жирафу… как сказал тот еврей из анекдота при виде везомого на пушечном лафете гроба с почившим генералом, - "Чем так ездить - лучше ходить пешком". 
Скажут: "Так это же - диктатура!»
А без нее... 
А без диктатуры, даже в условиях России, социализм не дотянул бы до пионерского возраста. 
Когда-то Андрей Амальрик названием своей книги спрашивал: "Просуществует ли Советский союз до 1984г.?" Сейчас на такой вопрос можно ответить: без вооруженного столкновения союз просуществует до тех пор, пока коммунистические олухи не распродадут все природные богатства страны и не превратят некогда богатую Россию в пустыню. 
По этому поводу вспоминаются вещие слова поручика Говорухи-Отрока из повести "Сорок первый" Б. Лавренева, обращенные к Марютке: "Если мы за книги теперь сядем, а вам землю оставим в полное владение, вы на ней такого натворите, что пять поколений кровавыми слезами выть будут". 
Прав был поручик, сбылись его слова. 
Впрочем, один из героев упомянутой повести Б. Лавренева как бы продолжает свое существование в четвертой книге романа Ф. Абрамова. Речь, конечно, идет о двойнике "малинового" комиссара Евсюкова. Его Ф. Абрамов назвал Калина Иванович Дунаев. Он - бывший революционер, бывший участник гражданской войны и бывший "вдохновитель "социалистических строек и на свободе, и в качестве зэка с многолетним стажем на Колыме, где после долгого "паломничества" /инкогнито/по лагерям его отыскала неутомимая жена. /Не даром говорят, что любовь слепа. /и привезла в Пекашшо, где бывший революционер некогда совершал "подвиги". 
Смерть Калины Дунаева является самым важным событием в жизни совхоза. "Таких похорон, - пишет автор, - в Пекашино еще не бывало. Впервые гроб с телом покойного, весь заваленный цветами, венками еловыми, перевитыми красными лентами, венками жестяными был выставлен посреди клубного зала. . . 
Приехала специальная воинская часть с медным, до жара начищенным оркестром, с новенькими автоматами… 
…А уж сколько простого люда собралось, так это и не сосчитать. Своя деревня, конечно, высыпала вся от мала до велика, но и соседние деревни пришли да приехали чуть ли не всем гуртом". 
Дальше описывается церемония похорон и поминки по усопшему. 
Я перечитал несколько раз эти траурные страницы и задумался. На моих глазах умер человек. В последние минуты жизни, как и ранее, он попросил присутствующих - жену. Михаила и его брата - спеть его любимую - "Там вдали за рекой". И они спели, и слова песни о "коньке вороном" были последними звуками, что он унес из этого мира… 
Странно... Мне было более жаль того молодого бойца, что "упал возле ног вороного коня и закрыл свои карие очи", нежели этого старого человека, прошедшего Колыму и повидавшего многое и многих. В свой предсмертный час он мог бы только сожалеть и о "геройском" захвате монастыря под прикрытием заложника /самой трусливый, между прочим, методой во всей бессмысленной резне/, и ее пагубных результатах и для страны и для народа. 
Но, может быть, я настолько глух и слеп, что не могу по достоинству оценить всего величия завоеваний революции, умиляться, подобно некоторым героям романа, перед личностью Дунаева и сожалеть о такой тяжкой утрате?
Оставим в стороне все ужасы "Архипелага Гулага" , торосы "подконвойной" литературы и виденное самим. Возьмем лишь кое-что из романа Ф. Абрамова и из произведений других советских писателей. 
Ефим Дорош, "Сухое лето" /журнал "Новый мир" №7 за 61г. /
Голод и нищета колхозников. Фиктивные стада рогатого скота, фиктивные реки молока и горы всякой снеди, за которые жульническое государство ухитряется… получать доходы гораздо большие, чем бессмертный Чичиков выручал от продажи мертвых душ. 
Владимир Чивилихин, "Светлое око Сибири" /"Октябрь" №4 за 63г. /
Большой очерк о загрязнении Байкала строящимся неподалеку бумажно-целулоидном комбинатом. 
"О чем шумит русский лес" - большой очерк того же автора /"Октябрь" № 9 за 65г. /о варварском истреблении леса во имя выполнения плана, установленного партией. 
За Чивилихиным и Ефимом Дорош стоит еще вереница писателей и журналистов, попытки которых пробудить совесть у красной мафии являются лишь "гласом вопиющего в пустыне" или "разговором в пользу бедных». 
А герои произведений Ф. Абрамова?
Вдова Анна Пряслина взяла несколько пригоршней колхозного зерна и за это ей грозила тюрьма, которая трагически отразилась бы на всей ее многодетной семье. Судьба в Лице Анфисы Мининой смиловалась над бедной женщиной и грозу пронесло. 
/Когда я смотрю картину Милэ "Сборщицы колосьев» - на заднем плане мне всегда чудится концентрационный лагерь. /
Или такие строки из книги:
"Марья с ребенком спала на полу у кровати, с которой доносилось посапывание сыновей. Рот б е з з у б ый /разрядка моя, А. Н. /открыт. 
Во время проводимой Ганичевым подписки на заем Марья Нетесова объясняет причину потери зубов. 
"В задосках /кухня, А. Н. / вдруг забренчала посуда, со звоном что-то упало, потом выскочила и сама Марья. 
- На! На! И про это напечатай! - И сунула Ганичеву какой-то серый землистый кусок, и по цвету и по форме напоминающий стиральное мыло". 
Это был, конечно, "хлеб", от употребления в пищу которого можно не только потерять зубы, но и, как ее дочь, Валя, отправиться "амо же вси человецы пойдем". 
Может быть и Михаил Пряслин, справляя тризну по умершему костром из драгоценного сена, хотел сказать, как в том анекдоте, "Чтоб вы сгорели"?
Неужели прошлому Дунаева, завоевавшего такую распрекрасную жизнь, мог и впрямь завидовать Петр Пряслин? Разве уж так важно войти в историю через любую лазейку? Ландрю, некогда убивший и сжегший в кухонной печи с десяток женщин, тоже вместе со Сталиным, Гитлером и другими палачами вошел в историю. Разве это уж так похвально?
Нет, все нагромождения венков на гробе Дунаева и всенародный траур суть не что иное, как все та же советская туфта. Еще одна пестрая заплата, наложенная партией на полотно большого художника, - вот это что. 
В остальном же красная "коза-ностра" в контракте с Федором Абрамовым ничего не выигрывает. Автор не ругает соловецкую власть, но лишь показывает ее в натуральном виде, что - гораздо страшнее всякой ругани. 
Когда - то Н. В. Гоголь, прочитав "Дон Киxoта», сказал: "Какая грустная книга! С такой книгой можно идти на суд Божий". Подобные же мысли навевают произведения Н. Мельникова и Федора Абрамова, где запечатлена все та же эпоха Сервантеса, ставшая более дикой в двадцатом веке в стране "зрелого социализма". 

А. Николаев. 

РЕД.: Прочитав с болью в сердце это свидетельское показание А. Николаева, нельзя не склониться перед горестной судьбой нашего несчастного народа и не послать проклятия звериной шайке преступников, овладевшей когда-то великой страной и установившей в ней подлинный рабовладельческий режим.

№№645-647