Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
К встрече нового года Ариадна Павловна готовилась особенно воодушевленно. Такой гость ожидался! Такой гость! Кому еще повезло встречать новый год с компании самого сильного человека планеты?
- Мур, это же престижно, неужели ты не понимаешь!
Понимал Тимур Аркадьевич, ещё как понимал. Кабы не понимал, не рулил бы военным отделом «Правды», не ездил бы по миру... Одной памяти о папаше названном для этого мало. Хорошо, надо сказать, сделал папаша, что погиб героически. А то со своими пьяными и психопатическими откровениями и муками совести по поводу убитых им в детстве в немалых количествах людей, оказался бы в местах не столь отдаленных, и их, Сломянских, потянул бы за собой, как «ЧС». И никакая слава первого детского писателя страны не помогла бы. Нашли бы другого первого... Хоть Чуковского, хоть... да, вот, Ариадниного батюшку Бажова. Тоже неплохой, между прочим, писатель. Товарищ Сталин другую вдову для товарища Ленина найти грозился, когда она не тот уклон продемонстрировала, а тут какой-то Гайдар...
Псевдоним приемного отца в качестве фамилии Тимур Сломянский не сразу взял. Да и мать, Лия Лазаревна, не спешила наделять ею сына. Но в конце концов, решили, что легендарным Гайдаром именоваться куда выгоднее, чем Сломянским. Пасынок автора «Тимура и его команды» закончил военно-морское училище, а после двинулся по журналистской части. Что не мешало ему исправно получать звездочки на погоны. «Военная» карьера Сломянского завершится в чине контр-адмирала, и, когда он, приземистый, толстый, со свекольного цвета лицом и такого же тона лысиной, явится на публике в адмиральском мундире, насмешливый Юрий Афанасьев бросит:
- Да, Тимур, на контру ты похож, а на адмирала - ни капли!
Сын, Егорка, в него уродился. Перекатывался теперь колобком за матерью, как и все дети, предвкушая праздничное застолье, изобильное разными вкусностями.
Гость явился, как штык, ровно в назначенный час. Юрий Власов! Краса и гордость советского спорта! Егорка рот разинул, на двухметрового гиганта глядя. Ариадна распушилась вся, так что мысленно сплюнул Тимур Аркадьевич. Не нравился ему этот богатырь. Неуютно рядом с ним становилось.
- Как офицер офицеру... - подтянулся, как мог. Неважно, что спецкор при товарище Фиделе, все равно же офицер. Даже мундир отдел по случаю. Хотя лучше бы, может, не одевать было?
Ах, гость ещё и не пьет... Ну, конечно, спортивный режим, понятно. Жаль. Ром кубинский хорош!
Застольная беседа как-то быстро съехала на... политику. От Кубы и впечатлений от нее и разного внешнего обратились к родным пенатам и вдруг... Вода ли гостю ударила в голову, или не дружил он с этой головой (даром что спортсмен), а стал он высказывать такие мысли, какие умные люди, если и имеют, то имеют про себя. Невосторженно, явно невосторженно относился Власов к порядкам в СССР, и к дорогому Никите Сергеевичу пиетета не питал. Ну, к Иосифу-то Виссарионовичу ладно, как раз культ развенчали, скольких верных сынов партии загубил, что уж! Но за вполне уже допустимыми выпадами против сталинизма безошибочно почуял Гайдар куда большее - неприятие и ленинизма, и большевизма в целом. Этому гиганту с открытой обезоруживающей улыбкой попросту не нравилась советская власть. Нутром чувствовал это Тимур Аркадьевич, бледнея от некоторых замечаний гостя. Нет, ничего преступного он не говорил, даже и донести толком не на что было, но душок, душок... Пока Сломянский, нервничая от принявшего опасные очертания разговора, лишь подливал себе ром, Ариадна - как тренированная сторожевая собака - стойку приняла. И без обиняков объявила гостю, что человеку с такими взглядами в доме Гайдара не место!
Гигант, кажется, ничуть не огорчился и не смутился. Поднялся, улыбнулся обаятельно, по-военному отдал честь и... откланялся. Тимур Аркадьевич облегченно вздохнул.
- Аля, подавай горячее!
До нового года оставался почти час...
Почти час до нового года! Гавана веселилась в ожидании его прихода, и это веселье увлекало своей непосредственностью, природностью. Там танцевали народные танцы, там красивая темнокудрая девушка пела под гитару испанскую песню, а ей аплодировали кругом собравшиеся люди. Теплая, звездная ночь, так не похожая на русскую зиму! Юрий Петрович с удовольствием бродил по улицам кубинской столицы, ловя на себе любопытные взгляды, ко многому с живым интересом приглядываясь сам, и радуясь, что так удачно отделался от общества четы Гайдаров. Восторженные крики, раздавшиеся из окон домов и с улиц, возвестили ему пришествие нового года.
...История советского государства предстает сегодня уже не как славная борьба трудового народа с капиталистической несправедливостью, а как история становления, развития и укрепления бюрократической партийной диктатуры. Это история сведения участия народа в государственной жизни к чистой формальности. Это история жестокого и беспросветного насилия над народом именем партии, именем нового святого – Ленина. Все это заставляет другими глазами смотреть на ленинизм, революцию и Гражданскую войну. Совершенно другим предстает наше прошлое: не традиционно героическим, легендарным, а мучительно кровавым восхождением в якобы светлое будущее. Обманное будущее. Великая революция октябрьских обманов.
За всеми «достоинствами» социалистического общества – кровь.
Историческая вина большевизма в том, что он убил все демократические движения в России, единолично присвоив все их права. И спустя два десятка лет после революции, уже не таясь, он заговорит одним голосом с Гитлером, что, в общем, неудивительно: природа того и другого явлений (большевизма и фашизма) – одной основы. Там и тут пружина жизни государств – тотальное насилие. Без него ни одно из этих государств не в состоянии было бы существовать.
Не столь уж был далек от истины итальянский диктатор Бенито Муссолини, когда в октябре 1939 г. заявил: «Большевизм в России исчез, и на его место встал славянский тип фашизма». Безусловно, суть власти на одной шестой земной тверди была им схвачено верно, за исключением сущего пустяка: эта власть с момента своего зачатия в ноябре 1917 г. уже являлась античеловечной.
И что поразительно и в то же время устрашающе: среди нас по прежнему присутствует немало людей, готовых продолжать строить мир по большевистски, насаждать «счастье» через насилие, «свободу» – через кандалы, лагеря и принуждение. Ничему не научила их история.
Это свидетельствует об опасном присутствии в обществе людей, противостоящих жизни, – не свободе, счастью, а жизни вообще.
«Антилюди» ждут своего часа, когда жизнь народа идет на излом – без этого не бывает истории. Тогда и они густо вливают яд в души людей.
У них такие же лица, руки, голоса – и потому они опасны. С виду ведь они такие же, как и мы, а существо у них совсем другое. Солнце одинаково греет людей и тварей.
Ленинизм – это жуткое действо в масках. Настоящего нет, настоящее скрыто под масками.
Советская система как родилась, так и держится благодаря насилию. Отпусти удила насилия – и общество погрузится в хаос.
Ленинизм в понимании Системы – это не счастье людей, как цинично втолковывают им чуть ли не с рождения, и не теория революционного преобразования общества, а особое, господствующее положение партийно бюрократической касты. Именно так каста прежде всего и главным образом понимает ленинизм. «Массы» – это лишь материал, на котором созидается ее благополучие. Ни слезы людей, ни горе, ни бедствия страны не имеют значения.
Порожденную ленинизмом государственную систему отличает бесплодность. Другие верования и государства оставили о себе память в тысячелетиях соборами, дворцами, рукописными и печатными памятниками культуры. А марксизм со своим детищем КПСС? Горы черепов? Блочные дома? Устав КПСС?..
Ленинизм как государственная доктрина опасен и трагичен для судеб государств, так сказать, вдвойне. Разрушаясь, государство социалистического типа неизбежно становится добычей чужеродных сил, ибо вместо него остается пустота, ничто. Ленинизм – это тот мост, через который происходит массированное вторжение инородных сил в национальное государство. Его земля, богатства, народ становятся добычей кого угодно, вплоть до авантюристов и мощных мафиозных структур. В этом еще одно каиново дело ленинизма.
Чтобы написать эту историческую исповедь, следовало прочесть множество книг, принять в сердце тысячи судеб, пережить бессмысленность и безнадежность горя и гибели великого множества людей. Это было как высшее назначение – идти к цели, не обращая внимания на риск, проклятия, клевету, отступничество близких, разрушение здоровья, беды и утраты. Словно боль, надежды, вера миллионов сошлись на мне.
Стефан Цвейг любил книги – иначе, разумеется, и быть не могло. Он посвятил им немало проникновенных слов. Я читал и перечитывал их, но в каждое слово, в каждую строку невольно вкладывал совсем другой, новый смысл…
Нет, эти слова уже не о книгах. Это сказано о людях.
Убитые, замученные, замордованные, униженные, обездоленные… «Они здесь, ожидающие, молчаливые… Они не толпятся, не требуют, не напоминают… Они не просят… Будто погруженные в сон, безмолвно стоят они, но… каждый смотрит на тебя».
Смотрят десятками миллионов глаз…
Ну дай им ответ. Ну что же ты смог после того, как их не стало, что смог?!
Я должен был дать ответ – так я прочел свою судьбу.
Жизнь из за книги складывалась изнурительно напряженной: кто кого пересилит – она меня или я ее.
Когда я – глава за главой – складывал эту книгу, жизнь с невероятной быстротой уходила от меня. Я болел, слабел, отдавая рукописным строкам всего себя. И запоздал с книгой, которую вынашивал едва ли не всю жизнь.
А тогда для всех я был ненастоящий: не со своими словами, не со своим характером. Ведь я был зверски переутомлен, хронически, десятилетиями. Работа над главной книгой отнимала жизнь – на встречи и поддержание отношений с людьми просто недоставало сил. Да и разве могло быть иначе? И я, будучи от природы очень общительным и сверхдоверчивым, все больше и больше замыкался, пока не привык к одиночеству.
Есть несколько «правд». Одна видится непосредственно в самом действии, в дни действия. Другая – начинает просматриваться некоторое время спустя (лет через десять, двадцать). Это уже обобщение, но, как правило, обобщение победителей, то есть одной стороны. Затем наступает «момент истины» – начинает складываться почти объективная оценка данных событий. Она тоже необъективна, она вся под влиянием отката от официальной доктрины и ее оценок. Это уже почти вся правда, но… не вся. Мы находимся в этом времени. Следовательно, и мой «Огненный Крест» тоже относится к этому времени.
И наконец, утверждается наиболее полный, взвешенный взгляд на данные события. Его несет еще более отдаленная во времени эпоха. Страсти уступают место объективной оценке потомков. Для оценки революции и ленинизма это время еще далеко впереди. Хотя, на мой взгляд, оно мало что добавит к нашему представлению.
В книгу просочилась ненависть, я не смог удержать ее. Муки обездоленных, истерзанных, мольба замученных стучат в мое сердце. Поэтому «Огненный Крест» – как бы не моя книга. В ней я изменил себе. Я отрицаю ненависть, но ничего с собой поделать не смог.
Ненавистью можно победить, но ничего не построить, ничего не породить, кроме новой боли и несправедливости.
Ю.П. Власов
Откровенничать в «доме Гайдара» было, вправду сказать, не вполне разумно. Но Власов всегда отличался прямотой, а скрывать свои мысли и практически вести двойную жизнь ему лишь предстояло научиться. Жизнь русского писателя в антирусском государстве не могла быть иной. По крайней мере, если писатель хотел создать большое и важное произведение на запретную тему и не быть отправленным в психушку, лагерь или на тот свет прежде, чем оно окажется завершенным и помещено в безопасное для когтистых лап место...
Юрий Петрович с детства много и увлеченно читал - отсюда ранняя близорукость, столь не вязавшаяся с образом гиганта-атлета. «Я поклоняюсь книге. Я люблю ее, как женщину», - говорил он. Ради литературы он покинул спорт, не желая становиться «рабом железа». «Не мышцы, но мысль сражается с жизнью. Люди становятся тупыми, говорил еще Гельвеций, когда перестают быть охваченными страстью», - утверждал Власов и с головой отдался страсти к литературе, соединившейся со страстью к истории.
«Упорству овладения писательством, работы над книгой, особенно по российской истории, противостояло упорство строительства самой большой силы, - вспоминал С.П. Богдасаров. - Он жег себя, как свечу, — с двух концов. И никто, никогда, сколько я помню, не проявил ни одного слова сочувствия ему. Особенно после, когда он погрузился (а точнее его погрузили) в забвение почти на целых два десятилетия. Но и здесь он не утратил веры в свое дело. Он писал, не обращая внимание на то, приносит ли это ему известность и достаток или нет. Он считал, что это нужно, любил это и делал вопреки всем карьерам вокруг. Пусть его знакомые становятся генералами, послами, доктора ми наук, директорами... Он строит жизнь согласно убеждениям — другое не имеет значения...»
Интерес к истории, в том числе к недавней, отчасти породило место, в котором прошло детство Юрия Петровича. До 10 лет он жил в коммунальной квартире (отец, несмотря на высокое положение, никогда не «претендовал» на лучшие условия, довольствуясь двумя комнатушками, и даже запрещал семье пользоваться служебной «победой») в Военном городке, расположенном недалеко от метро «Сокол». «Городок располагался за лесом (рощей его назвать нельзя и по сию пору) из корабельных сосен: светлый светлый бор, - вспоминал Юрий Петрович. - От Красной Горки (это сразу за мостом окружной железной дороги) тянулись дачи. Вечерами приятно было брести дачными закоулками. За заборами – тесные заросли черемухи, жасмина, сирени, уютный отблеск огней с террас и окон старинных деревянных домов...
...На озерцах и болотцах сразу после Отечественной войны, в 1946 г., мы с папой стреляли уток и бекасов. Мы – это я и старший брат. Помню эти три часа пополуночи – темень кромешная, небо в тучах. В будке у реки дежурный по переправе – пожилой дядя в простых портах, телогрейке. Он вышел из будки на наши голоса: за дверью полыхнул свет голой лампочки, мелькнули нары с тряпьем, ведро, табуретка, бутылка с огурцом. Дядя взял весла, запалил фонарь – такой, как в старину, на фитиле под стеклом.
Мы разместились в лодке, и он споро заработал веслами. Фонарь светил на самом носу, у меня за спиной. Блики от фонаря расходились по совершенно черной воде. Река, такая черная, пахла свежестью! И главное – тихо, невозможно тихо – и от этого очень просторно, и весь ты невесомый, воздушный. И у меня одно ощущение: у людей нет плохих желаний, все будет лучше, с каждым рассветом, днем, месяцем и годом – счастливее и лучше. Этот мир для людей, и в нем все только хорошее, светлое…
Лодка идет рывками. Дядя гребет привычно напористо. Тонко, стеклянно звенит капель, срываясь с вздетых весел.
…И вот мы уже лезем через борт на песок, точнее – песчаную отмель. Впереди черный гребень невысокого берега. Здесь вскоре посадят тополя и разобьют пляж. (Тополя и поныне рядком теснятся на берегу, уже основательно подмытом течением.) Папа хорошо заплатил лодочнику. Он долго бурчал из темноты слова благодарности. После сильно и невидимо в темноте заработал веслами.
Ветра нет. Гребки слышны очень далеко: скрип уключин, плеск воды и тут же глухой заворот ее. Меркнет рябь от фонаря. Свет его стягивает свои лучи и съеживается в пятнышко.
И я вдруг увидел, что будущий день совсем незаметно разбавил темноту и уже заметна полоса реки, и урез воды, и линия более высокого берега… далеко справа.
А село Строгино высилось на крутом берегу по ходу реки: большое, богатое село. Отсюда спозаранку разъезжались молочницы. У каждой через плечо бидон спереди и бидон сзади (бидоны объемистые, вместительные), а в сумке – литровая мера на длинной алюминиевой ручке. Почему то все молочницы отдавали в одежде предпочтение черному плюшу, хотя столица находилась под боком и можно было купить другую ткань, а то и готовую одежду… У каждой были свои квартиры в нашем городке (тысяч на 5–6 жителей, преимущественно семей молодых офицеров). Только у нее, у своей, и ни у какой другой, молочницы в этих квартирах покупали молоко. Так было до самых 50 х годов. Из села приходили умельцы, торговали свистками, мячиками на резинках и прочими страшно красивыми и желанными вещами – целый праздник…»
Лишь в 80-е стало известно, что канал в тех местах, как и во всех иных по стране, рыли зэки... Тогда на облюбованных купальщиками берегах нашли многотысячные могильники - прямо рядом с пляжами. Типичный СССР...
В детстве же Юрий не мог не обратить внимания на другой «могильник». Школа, которую заканчивал его старший брат, находилась на трамвайно остановке «Всехсвятская» – по имени церкви и поселка... И церковь, и древний погост в ту пору ещё сохранились.
Всехсвятское кладбище Москвы было одним из самых древних в Первопрестольной. Оно прилегало к церкви Всех Святых, построенной на средства грузинской царевны Дарьи Арчиловны в 1733 году. В 18-19 веках здесь хоронили государственных, церковных и общественных деятелей России и Грузии. В частности, князь Пётр Иванович Багратион похоронил здесь своего брата – Александра Ивановича Багратиона.
В ХХ веке подле погоста древнего выросло кладбище новое – Братское. В 1914 году оно было создано по инициативе Великой Матушки – Елизаветы Фёдоровны. Здесь хоронили воинов Русской Императорской Армии и сестер милосердия, павших за Отечество на фронтах Великой войны. Тысячи героев нашли здесь последний приют. Такое кладбище должно было бы стать святыней для страны и народа, но… Когда народ обращается в толпу, а затем в банду, а во главе банды становятся бесы, то святынь не остаётся. Именно это произошло с русским народом в 1917 году.
После захвата власти ленинской бандой на Братском кладбище по благословению патриарха Тихона были погребены жертвы вечерние, мальчики-юнкера – последние защитники Империи. В 1918 году здесь в безымянной могиле по одной из версий был захоронен расстрелянный по воле Троцкого китайскими наёмниками спаситель Балтийского флота капитан Алексей Щастный. Здесь же были погребены первые жертвы официального Красного террора – новомученики протоиерей Иоанн Восторгов и епископ Ефрем Селенгинский.
В годы гражданской войны большевики хоронили на Братском кладбище и своих – бойцов РККА и летчиков, погибших при испытаниях, для которых была выделена целая аллея.
Так продолжалось до 30-х годов, когда чтимый отдельными безумцами «православным патриотом» главарь большевистской банды Джугашвили вместе со своим подручным Кагановичем (кстати, благополучно дожившим до конца 80-х) решили, что русский народ не должен помнить своих героев, что православные кресты русских кладбищ не должны напоминать русскому народу о вере его предков. Страшная волна уничтожения кладбищ, церквей, монастырей и памятников прошла по всей стране. Ни в одной стране, ни в один исторический период не свершалось столь чудовищного и масштабного акта вандализма. На месте уничтоженных некрополей строили концертные залы, рынки, дороги, дома, спортивные и детские площадки… На многие годы вперёд нас обрекли быть постоянными невольными соучастниками поругания останков наших предков.
Москва лишилась в ту пору многих своих кладбищ. Само собой, стерли с лица земли и кладбище Братское. Позже на его месте выстроили кинотеатр… С памятью «золотопогонников» и «империалистической войны» было покончено.
Однако, оставалось ещё кладбище Всехсвятское. Как ни странно, оно уцелело в годы сталинского погрома, уцелел и храм Всех Святых. Но затем наступило «светлое» время хрущевизма-брежневизма, когда, как частенько рассказывают нам, уже не было ни репрессий, ни гонений, а сплошная оттепель, весёлые комсомольские стройки, пахота целины, кино, вино и домино… И даже Церковь была возрождена покойным вождём, и нравы в СССР воцарились самые вегетарианские.
На деле же всё было, мягко говоря, несколько иначе. В 50-е под эгидой любителя кукурузы в СССР активно продолжили разрушать храмы и закрывать старые кладбища. Закрыто было и кладбище Всехсвятское. Не уничтожено, нет. Просто закрыто для новых захоронений.
В таком «законсервированном» состоянии оно простояло ещё 30 лет. Пришли 80-е годы. Совсем уже, казалось бы, «цивилизованные» - уже рукой подать до демократизации, гласности и прочего… Но прежде была Олимпиада. Светлое воспоминание многих советских граждан. До свиданья, наш ласковый мишка… Мишка улетел, сопровождаемый слезами граждан, провожавших с ним праздник спорта и не знавших, что плакать – горько-горько – надо совсем по иному поводу. Ласковый мишка унёс с собой целый пласт нашей памяти – последние уцелевшие могилы наших предков, десятки старинных некрополей.
В канун Олимпиады правящие богоборцы (которые ни на йоту не менялись во все годы своего владычества, не изменились и ныне) сочли, что кресты старинных погостов портят облик столицы мирового коммунизма. И новая волна войны с могилами прокатилась по столице. Певец Игорь Тальков в ту пору спас, унеся к себе на квартиру, один из крестов коломенского некрополя… Остальные спасать было некому и негде.
Кресты же некрополя Всехсвятского были заметны с Ленинградского шоссе, по которому должны были ездить иностранные гости. И кладбище было уничтожено… Власти объявили, что родственники умерших могут подать заявки, чтобы прах перенесли на Митинское кладбище. Но у большинства усопших древнего погоста родственников не было. А потому их могилы были уничтожены, их кости перепаханы экскаватором, перемешаны с мусором и сожжены в крематории. А старинные могильные плиты… вывезли на действующие столичные кладбища и распилили с тем, чтобы делать из них памятники для «свежих» покойников. При Кагановиче такими плитами мостили берега Москвы-реки. Это «рациональное» использование «вторсырья» подсказал Лазарю Моисеевичу советский Геббельс Максим Горький. От Всехсвятского некрополя уцелело лишь несколько памятников, спасённых ветераном ВОВ, инспектором МГО ВООПИиК Игорем Паруниным. Среди них - надгробие Александра Багратиона. Могила Петра Багратиона на Бородинском поле была взорвана ещё при Сталине, в 30-е…
«Тысячи могил оказались опустошенными, останки увезены, - вспоминал Власов. - На месте кладбища разбит парк, сейчас там кинотеатр «Ленинград». Столетние липы – это кладбищенские липы, они стерегли древние могилы. На другой части кладбища, ближе к улице Алабяна, поставлены 7–8 этажные дома. Часть домов этого района возводили пленные немцы, как, например, и тот, в котором я живу. Немцы построили и городок, что прилегал к Хорошевскому шоссе. Вместо тех двух трехэтажных домов здесь поднялись 16 этажные бетонные коробки, но кое где сохранились и те, послевоенные домики.
Каждый раз, оказываясь в парке под вековыми кладбищенскими липами, я пытался разгадать одну и ту же задачу: почему от всего кладбища (множества прицерковных могил) сохранена всего одна. Под гранитным валуном покоится студент Сергей Александрович Шлихтер, тяжко раненный под Барановичами 20 июня 1916 г., привезенный в Москву и почти тут же умерший. Ведь на кладбище из убитых в боях офицеров и вольноопределяющихся покоился не только Шлихтер. Отчего сохранили лишь эту, единственную могилу?..
Ответ я найти не мог. Думал, скорее всего, пожалели рабочие: добротный камень и человек, так рано убитый. Но ведь на кладбище было много добротных памятников – и еще каких!
Только сейчас, заканчивая «Огненный Крест», я, кажется, приблизился к истине.
Не часто, но в документах революции мелькала фамилия Шлихтер.
До 1985 г. историкам революции приходилось обращаться к 41-му тому Энциклопедического словаря Гранат, до сих пор самому полному. При публикации в советское время к этому тому (буква С) припечатывали 7 или 8 дополнительных книг – таких же толстых, как и основные тома. В приложениях к дополнительным книгам «41-1» и «41-2» были помещены автобиографии (что чрезвычайно важно: автобиографии – значит, не все столь переврано!) и в редких случаях – биографии всех более или менее заметных деятелей большевистской революции (к примеру, Троцкого): десятки и десятки имен (и все будущие «враги народа» там в полном комплекте).
Естественно, при Сталине за утаивание энциклопедии с подобной крамолой, что называется, «брали». Не книги – людей…
Начиная с правления Хрущева, изъятые энциклопедии уже не предавали огню. Арестовывали ли за них? Вряд ли. Какие-то неприятности могли последовать – это почти наверняка. Энциклопедии отбирали или покупали, если ты сам предлагал их магазину (в этом случае, разумеется, не наказывали) и распределяли по различным спецхранам, где к книгам допускали людей лишь по особому разрешению (однако допускали тоже не ко всем; ко всем, пожалуй, никто допуска не имел: мне приходилось убеждаться в этом при работе над книгой «Особый район Китая», имея, казалось бы, самый разрешительный допуск).
Свою энциклопедию Гранат я приобрел в 1965 г. у бывшего секретаря ЦК ВКП(б) и члена ЦК КПСС П. К. Пономаренко... ...Владея сверхкрупной библиотекой, собранной отчасти из книг, захваченных при вступлении наших войск в Западную Украину и Белоруссию (1939) – во Львове, в замках Потоцкого, Радзивиллов, – он был достаточно начитан, обладал цепкой памятью, любознательностью, определенной демократичностью.
Он рассказывал немало забавного о Брежневе. Ведь при освоении целины хаживал в первых секретарях он, а Брежнев – во вторых. Ядовито усмехаясь, Пономаренко повествовал неторопливым баском (он отличался четким выговором): «Все искусство этого освоителя целины – в искусстве вешать портреты. Не поверите, Юрий Петрович, не успеет кто то собраться к нам, а у него в кабинете уже соответствующая перестановка портретов. Нюх у Леонида Ильича на подобные вещи был безошибочный…»
Пономаренко было больно – его отодвинули и забыли, а вырвались вперед люди, которые крутились у него на побегушках.
Как правило, беседы мы вели на даче, в проеме забора: здесь никто не слушал…
К прискорбию, вся эта сверхбиблиотека исключительной ценности (там находились подлинные инкунабулы, редчайшие из редчайших книг и собраний сочинений: шедевры искусства переплета!..) сгорела в сарае, куда была помещена из за ремонта самой дачи. Тысячи и тысячи томов!..
...Но вернемся к злоключениям энциклопедии Гранат с крамольными дополнительными книгами к 41-му тому. Теперь ее не запрещают – а как же, перестройка! Дыши во всю грудь! Но что осталось от тиража – это уже вопрос другой.
Фамилии Шлихтер в том подробнейшем своде автобиографий не обнаружилось. Оставалось обратиться к Советской исторической энциклопедии – этому убогому детищу цензуры и партийного самодурства. И вот последний том ее, 16-й, и дал разгадку.
Шлихтер, Александр Григорьевич, родился в 1868 г. Член коммунистической партии с 1891 г. (только основоположник мог тягаться с ним по стажу). И далее – впечатляющий перечень высочайших партийных, советских, научно партийных должностей и званий, сплошной звездопад. Отошел в мир иной Шлихтер в декабре 1940 го. Нет, не репрессирован, сам почил 72 лет.
Супруга его – Лувищук Евгения Самойловна, 1869 г. рождения. Член все той же победоносной партии с 1892 г.! Это же не стаж, а сотрясение почвы, шаг Командора! Еще партия не сложилась, а они уже состояли в ней и примеривались к России… Евгения Самойловна закончила университет в Берне (потом всем запретили бывать не только в Берне, но и в 100 километровой зоне государственной границы – а нечего шастать, коли прикреплен к своему законному рабочему месту!). Евгения Самойловна мыкалась по царским ссылкам и эмиграциям с мужем, скончалась в декабре 1943 го – в год великого перелома в войне против Гитлера.
Сергей Александрович – их сын. Нет, нельзя утверждать сие однозначно, однако для меня это несомненно. Тогда все замыкается в естественный и неопровержимый вывод!
А иначе и быть не могло! Ведь революция утверждала неравенство и несправедливость! Сын Шлихтера избежал участи быть выброшенным из могилы, не за то «клали себя» его родители. А тысячи других? Что ж поделать – ну вымели, как мусор… ...Та одинокая могила в старом кладбищенском парке, что возле кинотеатра «Ленинград» еще раз свидетельствует о законченной аморальности революции.
Есть сомнения? Сын революционеров – и такая милость: раненым привозят в тыловую Москву. Виданное ли дело?..
Мы забываем: счет вело другое время. Это самое классовое чувство, что приведет к всеобщему озверению, лишь неясным облаком витало впереди. Вспомним, в царской армии в годы мировой войны врачом офицером служил родной брат Ленина, богоносца революции, – Дмитрий Ильич.
Это они со своими партийными билетами и всей массой «рядовых коммунистов» принесут пещерную ненависть к окружающему миру и нетерпимость аж в самые наши дни, отчего по русской земле черной смолой растечется одичание (а все начнется «с заостренного чувства классовой ненависти – святого чувства каждого трудового человека») – и замажет, вытравит все живое.
И опрокинули Россию в бездну!
Не уберегли Россию!
Что же позволяем творить с ней!
Кто же мы тогда для нее?!»
Трагическая судьба рода матери, рассказы и убийство отца, Всехсвятское кладбище и иные встречи и впечатления, наконец, ХХ съезд партии подталкивали пытливый ум молодого человека к вопросу: что же произошло с его Родиной?
Однажды, уже будучи чемпионом, Власов возвращался на машине после тренировки и подвозил голосовавшего на дороге испитого работягу. Напоследок тот неожиданно сказал, посмотрев на капитанский мундир атлета:
– Послушай, начальник, я полвойны отмахал с автоматом, другую половину отмаялся в плену. Тех, кто работал, там кормили, даже не били. Ведь мы работали! А за это не бьют. Ты понял? Не будем мы больше за вас воевать! Не заставите!..
До чего нужно было довести народ, как истерзать, изобидеть его, чтобы в нем, всегда отличавшемся кровным патриотизмом, явились такие настроения? Что же сделали с русскими в ХХ веке?..
Идея написать роман о революции Власову, в ту пору автору нескольких рассказов - проб пера, пришла в 1959 году после первой победы на чемпионате мира по тяжелой атлетике в Варшаве. «Сам замысел не случаен, - вспоминал он. - Потрясения от разоблачений Хрущевым зверств сталинизма не то чтобы утихали, входили в русло буден, а, наоборот, оборачивались явным расколом общества, все более распространяясь вширь и подводя к вопросам коренной важности: чем явилась революция, только ли в Сталине причина наших колоссальных несчастий? Одна за другой возникали теории, объясняющие причины трагедии. Нечего и говорить, что едва ли не подавляющее большинство из них были «верноподданными» – от правоверного ленинизма. И при всем том воображение будоражили судьбы тысяч и тысяч людей, выживших в нечеловеческих условиях лагерей и вдруг оказавшихся среди нас.
Я встречался со многими – и какие рассказы, биографии, невероятные случаи мне доводилось слышать! После я жадно по памяти восстанавливал наши беседы. Но выводы у всех были однозначны: виноваты Сталин, Берия…
Поначалу замысел романа я представлял себе вполне ясно. Да, Сталин – изверг, великий Ленин им обворован и оболган. За ленинизмом – счастье человечества.
Я накапливал материал, много читал, преимущественно по истории России и философии, одновременно энергично осваивая литературное поприще. Шлифовал мастерство в спортивных книгах печатали меня крайне скупо, но все же печатали, пока в середине 70-х годов я сам не отказался от публикаций. В условиях партийного диктата книги превращались в жалкую пародию на то, что ты хотел в них вложить. Не только цензура, но и редакторы калечили буквально каждую страницу, не оставляя в покое даже литературный стиль. Чтобы печататься, следовало потерять душу. Литературное вырождение при этом было неизбежно. Я принял сердцем: не будет тебе дано распрямиться на родной земле, – и с 1975 г. начал писать «в стол».
Нелегкая работа. Следовало учиться жить на гроши, потому что литературные заработки в основном были за эпизодические публикации в газетах и журналах преимущественно на спортивные темы.
Непосредственному написанию романа мешало чувство неудовлетворенности. Меня грызло понимание того, что события неизмеримо глубже моих представлений о них. И это даже было не столько понимание, сколько инстинкт. А самого материала доставало уже на несколько книг – такое нагромождение жутких и порой невероятных историй – только пиши.
«Я правду расскажу тебе такую, что хуже всякой лжи…»
Я все отодвигал и отодвигал исполнение замысла.
К концу 60-х годов я уже проникся пониманием преступности идей ленинизма, но логическая связь событий, подлинные, глубинные пружины трагедии не давались мне. И в самом деле, почему эта страшная болезнь поразила именно Россию? Почему народ несет на собственных плечах своих мучителей?
Я исповедую теорию, так сказать, личного постижения прошлого и настоящего. Для меня это принципиально. Это более чем длинный и неблагодарный путь, но он наделяет самостоятельностью. А за эту «материю» можно платить любую цену. Именно по данным причинам я не читал «самиздат» 60-х и 70-х годов. Кроме «Одного дня Ивана Денисовича», я не брал в руки ни одной работы А. И. Солженицына. Это было забавно, даже комично: у мира уже сложилась ясная картина того, что произошло в 1917 г., а я все складывал плиточки своей мозаики. Да, я искал свое осознание того, что случилось в 1917 м и где мы сейчас, кто мы…»
Позже, прочитав ряд сознательно «пропущенных» книг о революции, Власов обнаружит, что подчас «изобретал велосипед». Вероятно, такое чувство могло явиться у него при прочтении «Красного колеса» Солженицына. Это произведение совпадало с книгой Юрия Петровича не только по исходной задаче (рассказать правду об антирусской революции и ее следствиях), но отчасти и по жанровому своеобразию: переплетение художественных фрагментов с чистой документалистикой, публицистики с авторскими размышлениями. И дневники. Власов вкроплял их прямо в книгу, Александр Исаевич сложил в отдельное приложение. Сходственны и многие оценки, ощущения исторических лиц. Само собой, нобелевский лауреат, очутившись зарубежом, имел несравненно бОльшую возможность работать с документами, архивами русской эмиграции. Власов же собирал свою мозаику по крупицам, год за годом, в полном одиночестве, дополняя уже написанное. Недостаток материалов сказался в неточностях, искажении отдельных фактов, но эти погрешности не перечеркивали основы книги.
|
