После ликвидации «Кирилло-мефодиевского братства» украйнофилы на некоторое время затихли. Оживление их деятельности произошло в эпоху Великих реформ. Большая их часть к тому времени перебралась в Петербург. Там в 1861 году они стали издавать журнал «Основа» (ред. В.М. Белозерский), главной задачей которого было формирование тогда ещё фантомной украинской идентичности. Главными сотрудниками были Н.И. Костомаров, Т.Г. Шевченко, П.А. Кулиш, В.Б. Антонович и др. В журнале публиковались статьи, посвященные языковым и историческим сюжетам. Именно в нём было опубликовано «Евангелие украинского национализма» — статья Н.И. Костомарова «Две русские народности». Уже в 1862 г. журнал прекратил свое существование из-за отсутствия достаточного количества подписчиков. Стоит отметить, что позицию «Основы» безоговорочно поддержал лишь А.И. Герцен, уже тогда увидевший в украинских сепаратистах союзников «освободительного» движения.

На том этапе украйнофилы отказались от панславистского федерализма и сделали основную ставку на внедрение «мовы» в среду крестьян-малороссов через школьное и внешкольное образование. Их поддерживал А.В. Головнин, министр народного просвещения, пользующийся репутацией либерала, он склонялся даже к допущению преподавания на «мове» в низших школах юга России. Лишь польский мятеж 1863 г. остановил реализацию этих замыслов.

Чуть раньше, в 1860 г. украйнофилы сделали попытку издать Евангелие на «мове». Несмотря на то, что большинство из них были атеистами, для них перевод, осуществленный инспектором Нежинского лицея Ф.С. Морачевским, был прежде всего политической акцией и являлся своего рода доказательством степени развитости «мовы», свидетельством существования особого народа. Митрополит Петербургский и Новгородский Исидор отказал в публикации этого перевода. Против этого перевода выступили также представители малороссийского образованного общества, небезосновательно усматривая в подобной акции попытку раскола русского культурного единства. Фразы вроде «Хай дуфае Сруль на Пана» - «Да уповавает Израиль на Господа» стали поводом для не всегда беззлобных шуток над этой украйнофильской инициативой.

Накануне польского мятежа член украйнофильской общины и автор «Основы» П.П. Чубинский на основе польского гимна «Еще не Польска не сгинела» написал текст, легший в основу будущего гимна Украины «Ще не вмерла Украина». По сути это был стихотворный призыв к мятежу:

«Ой, Богдане, Богдане, славний наш гетьмане,
На-що віддавъ Україну москалям поганим?!
Щоб вернути її честь, ляжем головами,
Наречемось України вірними синами.
Душу й тіло ми положим за нашу свободу
І — покажем, що ми, браття, козацького роду!»

П.П. Чубинский

Польские националисты всерьёз рассчитывали использовать в своих целях украинофилов. Так, генерал Людвиг Мерославский, бывший впоследствии диктатором в период польского мятежа 1863 года, откровенно говорил о целях использования поляками украинского движения: «Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полета за Днепр. Пусть там распространяют казацкую гайдаматчину против попов, чиновников и бояр, уверяя мужиков, что они стараются удержать их в крепостной зависимости. Должно иметь в полной готовности запас смут и излить его на пожар, зажженный уже во внутренностях Москвы. … Бросим пожар и бомбы за Днепр и Дон в сердце России. Пускай уничтожат ее. Раздуем ненависть в русском народе, русские будут рвать себя собственными когтями, а мы (то есть поляки), будем расти и крепнуть»1. Впрочем, надежды польских националистов были тщетны, малороссийское крестьянство не только не поддержало мятеж 1863-64 гг., но и приняло самое активное участие в его подавлении.

В то время русская консервативно-государственная мысль мгновенно и очень точно отреагировала на появление украинского сепаратизма: в 1860–1880-х годах его базовые идеи и культурные практики были подвергнуты критике.

Русские консерваторы, в отличие от подавляющего большинства нынешних вульгарно-материалистически ориентированных политиков и идеологов («всё определяет экономика»), понимали колоссальную значимость языка, литературы и истории для формирования национального самосознания и поддержания государственного единства. Так, М.Н. Катков – редактор «Московских ведомостей» и «Русского вестника», самых известных и влиятельных консервативных изданий 1860–1880-х годов, лидер тогдашних националистов и государственников, в первой половине 1860-х годов в передовицах редактируемых им «Московских ведомостей» одним из первых обрисовал ту потенциальную угрозу, которую несли идеология и практика «украйнофильства», прежде всего, его русофобскую и антиимперскую составляющие.

М.Н. Катков

Вопреки формируемому либералами и левыми радикалами господствующему общественному мнению, последовательно и целенаправленно поддерживающему «украйнофильство», Катков заявлял: «Пусть нас считают алармистами, <...> мы... не перестанем указывать на опасность, хотя бы только еще зарождающуюся; мы лучше хотим быть похожи на того моряка, который, заметив на небе черное пятнышко, принимает меры против бури, нежели на того, который начинает убирать парус, когда уже налетел шквал»2.

Особое внимание Катков уделил критике концепции Н.И. Костомарова о существовании еще с Киевской Руси особой «южнорусской народности», сформулированной им в статье «Две русские народности». Катков изначально крайне негативно оценил костомаровскую концепцию «двух народов», находящихся «между собой лишь в случайной и внешней связи»: «Возмутительный и нелепый софизм! Как будто возможны две русские народности и два русских языка, как будто возможны две французские народности и два французских языка!»3.

Катков иронически писал о том, что Костомарову и ему подобным «понятна и приятна мысль о двух русских народностях, но другие не могут выносить такой мысли, другие знают и хотят знать только одну русскую народность, только один русский язык, и знают, что если бы могли явиться две русские народности, то одна из них тотчас же перестала бы быть русской»4. Разумеется, к «другим» принадлежал и сам Катков.
В своей критике «украйнофильства» Катков апеллировал к западному опыту и исходил из того, что народы крупных европейских государств являются по своему этническому составу несопоставимо более разнородными и пестрыми, нежели русские в Российской империи. Именно это обстоятельство диктовало этим странам необходимость жесткого унитаризма в национально-государственном устройстве, предполагавшем господство единого государственного и литературного языка, общей культуры, народной школы, руководствующейся единообразными программами и т.д. «Если бы не было одного итальянского языка, то жителю Милана почти так же трудно было понимать Неаполитанца, как и Испанца, или даже как своих вечных врагов Тедесков (немцев — А.М.). В Германии что ни местность, то особенное наречие, и до такой степени особенное, что человек, отлично знающий по-немецки, не поймет ни слова в ином местном говоре. Во Франции то же самое, и то же самое в Англии»5.

Только унитаристская политика, с точки зрения Каткова, обеспечивала государственное единство и безопасность европейских стран и предохраняла от распада: «... везде (в Европе — A. M) есть резкие особенности и местные наречия до такой степени своеобразные, что если бы не было общего государственного и литературного языка, то люди одной страны и одной народности не могли бы понимать друг друга и должны были бы разойтись на множество особых центров»6.

В отличие от этих европейских стран в Российской империи русские в сравнении с европейцами заключают в себе гораздо меньше «резких оттенков»: «В России несравненно менее розни в языке, чем где-нибудь, и менее, чем где-нибудь, рознь эта значительна. Ступайте по всей Русской земле, где только живет русский народ всех оттенков, и вы без труда поймете всякого, и вас без труда поймет всякий»7.

При этом Катков отмечал, что наибольшими особенностями отличаются малороссийский и белорусский говоры. Особенности малороссийского говора, объяснялись им целым рядом исторических факторов, прежде всего, татаро-монгольским игом, насильственным и временным соединением Юго-Западной Руси с Великим княжеством Литовским и Речью Посполитой. При этом, утверждал он, на южнорусской территории «искони жил русский народ, здесь началось русское государство, здесь началась русская вера, и здесь же начался русский язык. Здесь впервые родилось историческое самосознание русского народа, здесь явились первые памятники его духовной жизни, его образования, его литературы. Южное и северное, западное и восточное народонаселения России с самого начала сознавали себя как один народ; да и нет ни одного признака в истории, чтобы между ними была какая-то народная рознь, какой-нибудь племенной антагонизм. Но Монголы и Литва разрознили на некоторое время русское народонаселение, и юго-западная часть нашего народа, подпавшая под польское иго, долго страдала, долго обливалась кровью, и хотя отстояла себя, но, тем не менее, время разъединения с Россией внесло в южно-русскую речь несколько польских элементов и вообще несколько обособило ее, более, чем на сколько разнятся между собой другие местные говоры в России»8.

Одной из самых острых проблем, если не самой острой, и для украинских националистов, и для русских государственников, консерваторов, патриотов и националистов являлся вопрос о создании особого литературного украинского языка. Русские консерваторы прекрасно осознавали колоссальную значимость языка, литературы и истории для формирования национального самосознания и поддержания государственного единства. Так, Катков провозглашал: «Великое дело язык и литература! Что разошлось в языке и литературе, то разошлось в духе, и того не свяжешь потом никакой материальной силой»9.

В изложении Каткова (вполне аутентичном) стержнем «украйнофильской доктрины» был тезис о том, что «малороссийский говор не есть только местное наречие русского языка, получившее свою нынешнюю физиономию вследствие только того, что в него вошла польская примесь, но что оно есть особый язык, точно так же относящийся к русскому, как польский, чешский или сербский, и потому долженствующий иметь свою особую литературу, стать языком преподавания в школах и получить признание от государства»10.

Подобного рода оценка «мовы» как особого языка была категорически неприемлема для Каткова: «Особый малороссийский язык, доразвитый, дополненный, досочиненный украйнофилами, был бы точно таким же промежуточным уродливым явлением между русским и польским языками, какое представляет собою уния между православием и латинством...11». Он подчеркивал, что существующий общерусский государственный и литературный язык не является «племенным» наречием великоруссов. Это язык «сложился долговременной историей из разнородных стихий, и первый памятник этого ныне употребляемого нами языка принадлежит Киеву; это летопись Нестора, первый акт исторического самосознания русской народности». Более того, «в его образовании столько же участвовала северная Русь, сколько и южная, и последняя даже более»12.

Катков саркастически писал о том, что из «особенных говоров» при желании можно искусственно сочинить особый язык - «даже из костромского или рязанского говора»13. Но в этом не просто нет никакой необходимости, это и крайне опасно: «...нет ничего пагубнее, как систематическими усилиями поднимать местное наречие на степень языка, заводить для него школы, сочинять для него литературу»14. Создание искусственного языка имеет своей целью «устроить дело так, чтоб уроженец киевский со временем как можно менее понимал уроженца московского, и чтоб они должны были прибегать к посредству чужого языка для того, чтобы объясняться между собой <...> искусственно создавать преграду между двумя частями одного и того же народа и разрознивать их силы...»15. Поэтому «всякое усилие поднять и развить местное наречие, в ущерб существующему общенародному историческому языку, не может иметь другой логической цели кроме расторжения народного единства»16.

Катков считал, что «украинский вопрос» был вызван к жизни «польской интригой», то есть польскими националистами в 1860-х годах, в особенности после подавления польского восстания 1863-1864 годов, ставящего своей целью создание независимого государства, долженствующего включить в себя территории нынешних Украины и Белоруссии: «Как может быть важно украйнофильство для польского дела, это понятно само собой: нет лучшего средства, чтобы изолировать от России этот русский народ Юго-Западного края, который так беспощадно разрушил польские мечты о принадлежности русской Украйны к великому польскому государству (малороссийское крестьянство активно выступило против ненавистной ему восставшей польской шляхты — A.M.)»17.

В передовице «Московских ведомостей» от 21 июня 1863 года Катков коротко, но ярко изложил историю украйнофильского движения в связи с «польской интригой» в России в 1860-х годах: «Года два или три тому назад, вдруг почему-то разыгралось украйнофильство. Оно пошло параллельно со всеми другими отрицательными направлениями, которые вдруг овладели нашей литературой, нашей молодежью, нашим прогрессивным чиновничеством и разными бродячими элементами нашего общества. Оно разыгралось именно в ту самую пору, когда принялась действовать иезуитская интрига по правилам известного польского катехизиса (текст так называемого «Польского катехизиса» появился в русской печати в 1863 году. В этом документе неизвестного происхождения провозглашался принцип «цель оправдывает средства» - А.М.). Польские публицисты с бесстыдною наглостью начали доказывать Европе, что русская народность есть призрак, что юго-западная Русь не имеет ничего общего с остальным народом русским, и что она по своим племенным особенностям гораздо более тяготеет к Польше. <...> И вот мало-помалу из ничего образовалась целая литературная украйнофильская партия, вербуя себе приверженцев в нашей беззащитной молодежи. Источались все прельщения, чтобы связать с этой новой неожиданной пропагандой разные великодушные порывы, разные смутно понимаемые тенденции, разные сердечные чувствования. Из ничего вдруг появились герои и полубоги, предметы поклонения, великие символы новосочиняемой народности. Явились новые Кириллы и Мефодии с удивительнейшими азбуками, и на Божий свет был пущен пуф какого-то небывалого малороссийского языка. По украинским селам начали появляться, в бараньих шапках, усердные распространители малороссийской грамотности и начали заводить малороссийские школы, в противность усилиям местного духовенства, которое вместе с крестьянами не знало, как отбиться от этих непрошеных просветителей. Пошли появляться книжки на новосочиненном малороссийском языке»18.

Впрочем, стоит особо подчеркнуть, что Катков не сводил пропаганду украйнофильства исключительно к влиянию «польской интриги». Он придавал немалое значение и действию внутренних факторов, которые серьезно способствовали развитию украинского сепаратизма. Среди них первое место занимала космополитическая, лишенная национального сознания бюрократия: «подобные затеи находили себе сочувствие у нас в некоторых сферах, этим вполне изобличилось, до какой степени слабо в этих сферах сознание русских национальных интересов»19. Катков впрямую говорил в 1864 году о правительственном содействии украйнофильству как якобы «делу безвредному», когда «шла у нас речь <...> о переводе Священного Писания и государственных актов на малороссийское наречие, об обязательном введении этого наречия в народные школы, о ревностном распространении в народе книг, писанных на этом наречии, книг, иногда составленных в духе, враждебном русской народности, и об исполнении всего этого государственными средствами и на казенные деньги»20. Подобные меры связывались тогда с деятельностью министра народного просвещения А. В. Головнина.

Если бы эти меры были реализованы, то это означало, по мнению Каткова, что «правительство на казенные средства помогало распадению России или создавало призрак, который стал бы вампиром целых поколений, - это верх нелепости, это сумасшествие»21.

Главным методом борьбы с «украйнофильством», которые предлагали Катков и публицисты его круга (А.А. Иванов, С.С. Гогоцкий и др.) было массовое создание народных училищ в Малороссии с преподаванием исключительно на русском языке22. Эта масштабная задача создания системы начального народного образования начала осуществляться лишь в премьерство П.А. Столыпина и на практике не успела реализоваться из-за Великой войны 1914-1918 годов и последовавшей революции.

При всем крайне отрицательном отношении Каткова к «украйнофильству» его невозможно обвинять в ксенофобском или шовинистическом отношении к Малороссии. Вряд ли он лицемерил и фальшивил, когда утверждал: «...мы любим Украйну, - любим как часть нашего отечества, как живую и дорогую часть нашего народа, как часть нас самих, и потому-то нам так ненавистна всякая попытка внести чувство моего и твоего в отношения Украйны к России. Мы любим Украйну со всеми ее особенностями, в которых видим залог будущего богатства и разнообразия в общем развитии нашей народной жизни. Мы не понимаем, мы не признаем никакого соперничества между украинским и русским. Мы видим в этом самую фальшивую и вредную мысль. Мы любим Украйну, своеобычный характер ее детей, поэзию ее преданий и мелодий; ее напевы так же близки и родственны нам, как и песни, оглашающие Волгу. Мы весьма далеки от того, чтоб осуждать тех Украинцев, которые пристрастны к своей родине. Le patriotisme du clocher (фр. локальный патриотизм, буквально - «патриотизм колокольни» А.М.) есть весьма почтенное чувство, но оно не должно исключать патриотизма более широкого; интересы родины не следует противопоставлять интересам отечества»23.

Ясность и точность анализа Каткова украинского вопроса поразительны. Все его самые зловещие предупреждения и опасения сбылись: «украинофильская идея бесконечно хуже нежели польская, ибо клонится к тому, чтобы расколоть в самой сердцевине народ русский <...> Если бы по какому-нибудь недоразумению могла она осуществиться, то это было бы самым проклятым на русской почве делом»24. Представляется, что консервативная мысль, ярким представителем которой являлся Катков, продемонстрировала в этом вопросе несомненную «футурологическую состоятельность» в сравнении с другими направлениями русской общественной мысли.

Катков заложил основы анализа феномена украинского сепаратизма, его продолжили и другие представители консервативного лагеря.

Отправной точкой рассуждений русских консервативных мыслителей был тезис о едином русском народе. Так, видный славянофил и знаток истории славянских народов В.И. Ламанский утверждал, что три ветви единого русского народа – малороссы и великороссы с белорусами – «при всех своих частных разногласиях, обоюдных несходствах и насмешках друг над другом, образуют один Русский народ, единую Русскую землю, плотно, неразрывно связанную одним знаменем веры и гражданских убеждений»25.

В.И. Ламанский

Консерваторы и русские националисты отстаивали точку зрения, согласно которой термин «Украина», усиленно вводимый в оборот украинскими сепаратистами, является исторически неверным, в отличие от традиционного употребляемого с XVII века названия «Малороссия», которое первыми ввели православные греки, путешествовавшие в независимую северо-восточную Русь через сравнительно небольшую «Малую Русь», находившуюся под польско-католическим владычеством. Разумеется, такая точка зрения была категорически неприемлема для украинских сепаратистов. Их отречение от русского имени уже в начале XX века доходило, говоря словами известного публициста консервативно-националистической газеты «Новое время» М.О. Меньшикова, до «политического психоза». Он отмечал: «Ни одно из инородческих племен – кроме разве поляков – не обнаруживает такой воспаленной ненависти к Великой России, как эти представители Малой Руси. Самые ярые из них отказываются от исторических имен “Россия”, “русские”. Они не признают себя даже малороссами, а сочинили особый национальный титул: “Украина”, “украинцы”»26.

Одной из самых острых проблем для русских государственников, консерваторов, патриотов и националистов являлся вопрос о создании особого литературного украинского языка. Так, В.И. Ламанский писал, что Малая и Великая Русь общими усилиями выработали общий литературный язык. Это произошло в силу того, что «наречия Малорусское и Великорусское не отличаются между собой множеством важных и разных особенностей». Эти особенности были в целом «незначительны, если не совершенно ничтожны» до конца XIV в. «и даже позже». Причем как это относилось как к устной речи, так и к письменному языку. Последний имел «общий элемент Церковно-Славянский».

Ламанский отмечал, что южно-русские ученые и писатели имели огромное, непосредственное влияние на русский язык «с конца XVII в. почти до самого Ломоносова», поскольку малороссы «господствовали» в церковной «иерархии, в школе и образованности. Они, заявлял Ламанский, «имели все средства образовать Русский литературный язык на Малорусской основе». В представлении Ламанского, общерусский литературный язык был создан Ломоносовым, который «принял наречие Московское, но в то же время признал всю законность и необходимость общего элемента Церковно-Славянского». Но и после Ломоносова, подчеркивал Ламанский, огромный вклад в развитие русского языка внесли многие даровитые писатели из Малороссиян и один гениальный – Гоголь». Поэтому русский литературный язык «есть плод исторической жизни всего Русского народа»27. Говоря о возможности «особой Малороссийской литературы», В.И. Ламанский был уверен, что она «возможна только при условиях самых невообразимых», для этого «надо убедить всех мыслящих Малороссиян в ее необходимости, надо им позабыть употребление Русского языка, перестать читать Русские книги, надо образовать целые поколения Малороссиян в неведении Русского языка и литературы»28.

Один из отцов-основателей евразийства, выдающийся лингвист Н.С. Трубецкой, будучи уже в эмиграции, серьезно уточнил представления о вкладе малороссов в формирование общерусского литературного языка. С его точки зрения, на рубеже на рубеже XVII и XVIII-го вв. произошла «украинизация великорусской духовной культуры», причем «старая великорусская, московская культура при Петре умерла»29. Новая русская культура «является органическим и непосредственным продолжением не московской, а киевской, украинской культуры»30. Но при этом центр культуры переместился из Киева в Великороссию. В результате «культура стала ни специфически великорусской, ни специфически украинской, а общерусской»31. В XIX в. в развитии этой культуры принимали участие и представители «украинского племени»: «нельзя выкинуть из русской литературы Гоголя, из русской историографии – Костомарова, из русской филологии – Потебни и т.д.»32. Общий вывод, сделанный Трубецким гласил: «русская культура послепетровского периода является общерусской, и что для украинцев она не чужая, а своя – этого отрицать невозможно»33.

Консерваторы были убеждены в том, что главной задачей сепаратистов было сделать так, чтобы украинский язык существенно отличался от общерусского. «С этой целью, – писал автор катковского “Русского вестника” А.А. Иванов, – в составляемых ими учебниках и других книгах они, по большей части, тщательно стараются избегать русских слов для выражения многих понятий, так как в малорусском языке, по его неразвитости, нет слов для этих понятий, и берут из польского и даже из других славянских языков, лишь бы не из русского. Сверх того… они ввели особенное правописание, отличное от прежнего, более сходного с общерусским»34.

Тот же А.А. Иванов считал «положительно вредным обучение народа на местном языке»35, поскольку цель такого обучения состояла только в том, чтобы «навязать народу понятие об его каком-то резком и совершенном отличии от Великоруссов. Обучение на этом языке укрепляет самих деятелей в сепаративных тенденциях, побуждает их не ограничиваться обучением, а сделать это наречие литературным языком для всего населения Малороссии»36.

Консерваторы небезосновательно полагали, что навязывание украинского языка в качестве литературного приведет к резкому падению общего уровня культуры. Публицист «Русского вестника» Н.А. Ригельман утверждал, что подобного рода обособление создаст для украинцев «в русском мире духовный партикуляризм», сделает для них непонятными произведения их земляков: Димитрия Ростовского, Феофана Прокоповича, Георгия Конисского, Гоголя, равно как и творения Державина, Карамзина, Пушкина, Жуковского, Толстого. «Чем же вы замените всё это? – спрашивал Ригельман. – Неужели вы воображаете себя в силах написать что-нибудь подобное, создать хоть сотую долю того литературного богатства, которым мы и вы уже обладаем, и пользования которым вы хотите лишить ваш народ?»37.

Особую роль в становлении украинского национализма сыграл Т.Г. Шевченко. В консервативной публицистике, посвященной «кобзарю», выделяются статьи М.О. Меньшикова.

М.О. Меньшиков

Он отмечал, что в Малороссии и России к началу XX века возник «настоящий культ» Шевченко, причем о его поэзии «судят по некоторым лирическим отрывкам («Думы мои, думы...» и т.п.), переведенным по-великорусски и понятным даже без перевода». Однако полный Шевченко, без купюр, «оказывается, подобно Мицкевичу, ослепленным ненавистью к нашей государственности и народности… политическая поэзия Шевченко есть возбуждение к мятежу и к разрушению государства… Украиноманы, создававшие культ Шевченко, его лирикой и романтикой прикрывали в самом деле преступную пропаганду, почин которой в этой области принадлежит именно Шевченко», – писал Меньшиков38.

В знаменитом «заповiте» («завещании») Шевченко главными врагами украинцев провозглашаются «москали», писал Меньшиков: когда «польются реки человеческой крови, широкие, как Днепр, “батько Тарас” согласен встать из могилы, полететь на небо и признать Господа. “Похороните меня, – говорит он, – да поднимайте восстание, порвите кандалы и свободу свою окропите злою кровью врагов… ясно, что единственные вороги, которые стояли тогда в его воображении, были “москали”, которые будто бы держат Украину в плену, а украинцев – в кайданах, то есть в кандалах»39.

Надо отметить, что при всем своем неприятии политического мировоззрения Шевченко, Меньшиков оказался в своих эстетических оценках его творчества достаточно снисходительным: «Шевченко - несомненный талант, но второразрядный, вроде нашего Кольцова или Никитина, вроде Майкова или Полонского, которых муза в лучших вещах достигала удивительной красоты; красоты, но не величия … ничего великого в этом талантливом провинциальном поэте не было и не могло быть на уровне слишком зачаточной деревенской культуры». При этом Меньшиков допускал, что, проживи Шевченко подольше, он осудил бы свои «ошибки молодости», как это сделали Пушкин и Достоевский, но его ранняя смерть закрыла эту возможность, и потому Шевченко «надо брать, каков он есть: как политического агитатора, ибо — если говорить правду — именно этим он только и дорог озлобленному мазепинскому сепаратизму»40.

Эффективность такого рода «политической агитации» Шевченко была по-своему высоко оценена Меньшиковым: «Батько Тарас порядочно-таки посеял ветра в пустых головах кое-каких своих сородичей, и если когда-нибудь над мирной Украиной заревет ураган повстания, может быть, купель крещения народа русского, старый Днепр, и в самом деле окрасится братской кровью»41.

Анализ текстов русских консерваторов, посвященных украинскому вопросу, приводит к такому выводу: распространенное суждение о том, что они считали сепаратизм порождением исключительно «польской интриги» и в целом «внешних факторов», нуждается в существенном уточнении. В 1914 году Меньшиков уверенно писал, что широкое распространение «мазепинства» c начала XX века опирается на две базы – «на денежную поддержку Германии и на самую разнообразную поддержку Австро-Венгрии». И заявлял, что если Германия и Австрия всерьез готовы использовать украинский сепаратизм для разрушения единства русского народа, то «мы должны были бы воевать и с Германией, и с Австрией как с врагами, ведущими минный подкоп под наше государственное здание»42.

При этом консерваторы всё же приоритетное значение придавали внутренним факторам, которые, с их точки зрения, если и не вызвали к жизни украинский национализм, то серьезно способствовали его развитию. Среди них первое место занимала космополитическая, лишенная национального сознания бюрократия. Люди, не имеющие в себе «живого чувства своей национальности… остаются безразличны в национальном отношении, и… это безразличие лишает их способности распознавать, что полезно и что вредно для того государства, к которому они принадлежат», – утверждал Катков43. В начале XX века М.О. Меньшиков с горечью писал о самодовольной оптимистической бюрократии, которой свойственна пагубная привычка «никак не реагировать на острые явления жизни и прятать их под сукно, как страусы в пустыне при виде неприятеля прячут голову под крыло. Именно этой пагубной привычке мы обязаны чудовищным разрастанием таких явлений, которые своевременно могли бы быть погашены легко и быстро»44. Речь шла в первую очередь о «мазепинстве», как тогда называли украинский национализм.

Какие же пути решения украинского вопроса предлагали консерваторы? Надо сказать, что какой-либо целостной положительной программы у них не было. Но некие ее контуры вполне можно обрисовать. Уже оказавшись в эмиграции, евразиец Н.С. Трубецкой, как и многие эмигранты, осознал, что православная вера была жизненным нервом всей русской культуры и именно благодаря ей «западнорусская и московская индивидуации русской культуры оказались способными вновь воссоединиться». В послепетровское время антихристианские течения в европейской культуре разрушили в сознании элиты Православие, не заменив его ничем, а затем интеллигентский нигилизм проник в народные массы, породив в них полное духовное опустошение. Рассуждая таким образом, Трубецкой полагал, что будущая русская культура «должна стать в идеале оцерковленной сверху донизу» и тем самым вновь способствовать единству русского народа45.

Автор «Русского вестника» А.А. Иванов ставил вопрос о необходимости создания народных школ, формирующих через обучение языку и истории русскую национальную идентичность: «Пусть правительство и просвещенная часть общества открывают во всех городах и селах свои народные училища с хорошими учителями, положительно запрещая в них преподавание на малорусском наречии и употребление малорусских книжек». Если это произойдет, то «дело врагов нашего просвещения будет, наверно, проиграно»46. О том же, по сути дела, говорил и философ С.С. Гогоцкий, утверждая, что прежде всего необходимы «полное единение с центральной Россией, русские учебные книги на всех инстанциях обучения и такой взаимный обмен умственных сил и деятелей между Русским севером и Русским юго-западом, который бы наилучше упрочивал наше единство с центром России»47. На этом же настаивал либеральный консерватор П.Б. Струве, когда заявлял в статье, посвященной украинскому вопросу, «что одна из главных, и образовательных, и практических, задач начальной школы заключается в том, чтобы всякого русского приобщить к органу русской культуры, русскому языку, и что к этому нужно стремиться всеми разумными способами. Это нужно так же, как знание арифметики, это есть, если можно так выразиться, обязательная общегражданская грамотность»48. Однако решение о создании общерусской системы начального народного образования было принято спустя десятилетия, при П.А. Столыпине, и на практике не успело реализоваться из-за Мировой войны и последовавшей революции.

Одной из важнейших задач, с точки зрения консерваторов, было развитие исторического самосознания, невозможное без умных и ярких учебников по истории, написанных с государственно-патриотических позиций. М.О. Меньшиков с тревогой писал, что в России ни одного «пригодного для школ учебника русской истории». Наряду с миллионными тратами на создание флота и покупку племенных жеребцов следовало бы потратить несколько премий на создание «основного учебника русской истории, увлекательного и правдивого», привлечь самых талантливых ученых и публицистов для доказательства того, что «русское государство – до сих пор единственная возможная форма державной самостоятельности и белорусов, и малороссов»49. Впрочем, эта задача остается не исполненной и по сей день.

Духовный наследник М.Н. Каткова, издатель самой известной в конце XIX – начале XX века национально-консервативной газеты «Новое время» А.С. Суворин, видел основным средством борьбы с украинским, да и всяким другим, сепаратизмом укрепление прежде всего русского центра страны: «необходимо его культурно крепить и возвысить. …Русский человек должен блистать образованием, а не отставать от окраин; русская промышленность, торговля и земледелие должны стоять как пример развития для окраин, а не завидовать и не зависеть от них… Прочность России, ее долголетие и ее крепость зависят от прочности центра, от притягательной, внутренней, органической силы его»50.

Показательно, что ни один из этих пунктов не был осуществлен ни до, ни после 1917 года.

Сбылись самые зловещие предупреждения и пророчества консерваторов. Удивляет точность некоторых из них, футурологическая состоятельность русской консервативной мысли. Так, Н.А. Ригельман утверждал, что тактика и стратегия украинских националистов будет заключаться в том, чтобы не отрываться от России, «чтобы пользоваться ее силами и ее охраной, покамест мы настолько окрепнем, чтобы в ней больше не нуждаться»51.

Украинский вопрос был существенно осмыслен русской эмиграцией. К примеру, Н.А. Бердяев, начинавший свою идейную биографию как легальный марксист, в 1918 году написал немыслимые до революции для принадлежащего к «прогрессивному лагерю» деятеля признания: «нужно прямо и решительно заявить – никакой великорусской культуры нет, как нет и культуры малорусской, есть только единая русская культура, объединенная великим русским языком, который не есть язык великорусский. Нет великорусской истории, есть лишь русская история»52.

А евразиец Н.С. Трубецкой в статье, написанной в 1927 году, пророчески описал, что произойдет, если на независимой Украине придут к власти узкие и фанатичные краевые шовинисты. Они наложат на украинскую культуру свою «печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно-украинской культурой: постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой. Но и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь. Ибо, если украинцы не будут ненавидеть все русское, то всегда останется возможность оптирования в пользу общерусской культуры. …И, в результате, созданная при таких условиях “украинская культура” не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности и мало чем будет отличаться от тех “культур”, которые наспех создаются разными “молодыми народами”, статистами Лиги Наций. В этой культуре демагогическое подчеркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, малосущественных элементов простонародного быта (например, “вышиванок” – А.М.) будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые “последние слова” европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и все это – при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч. …Словом, – это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура»53.

Н.С. Трубецкой

В отличие от либералов и социалистов, видевших в украинских сепаратистах только и исключительно союзников в борьбе с самодержавием и Российской империей и практически безоговорочно их поддерживавших, русская консервативная мысль расценивала украинский сепаратизм как крайне опасное явление, угрожающее самому бытию русского народа и его государственности. Консерваторы ясно показали механизм действия гуманитарных технологий по созданию фальсифицированной версии истории и искусственного литературного языка. Они акцентировали внимание на русофобской и антиимперской составляющих и неизбывном культурном провинциализме украинизма. И смогли предсказать катастрофические последствия раскола единого русского народа. В этом их бесспорная историческая заслуга и правота. В анализе украинского вопроса русский консерватизм, несомненно, продемонстрировал свои интеллектуальные и моральные преимущества над идеологическими оппонентами. «История – наставница жизни», – говорили древние. И если бы современные политический и интеллектуальный слои обладали развитым историческим самосознанием или хотя бы элементарным знанием русской истории, многих трагедий удалось бы избежать.

1           Щеголев С.Н. Истоки украинского сепаратизма. Происхождение и язык. М.: Вече, 2022. С. 75

2           Украинский вопрос в русской патриотической мысли. М.: Книжный мир, 2016. С. 112.

3           Там же. С. 95.

4           Там же. С. 130-131.

5           Там же. С. 92

6           Там же. С. 92.

7           Там же. С. 92-93.

8           Там же. С. 93.

9           Там же. С. 110.

10           Там же. С.124.

11          Там же. С. 133.

12           Там же. С.97.

13           Там же. С.96.

14           Там же. С.98

15           Там же. С.99

16           Там же. С.96-97.

17           Там же. С.118-119.

18           Там же. С.94-95

19           Там же. С.119

20           Там же. С.118-119

21           Там же. С.111

22           Подробнее см.: Минаков А.Ю. Предисловие // Украинский вопрос в русской патриотической мысли. М., 2016.

23           Там же. С.109

24           Там же. С. 147.

25           Ламанский В.И. Национальная бестактность (Статья Современника 1861. Июль, о Львовском Слове: №№ 1 и 2) // День. 1861. 15 октября. С.17.

26           Меньшиков М.О. Быть ли России Великой? // Новое время. 1911. 26 февраля (11 марта). С.4.

27           Ламанский В.И. Указ. соч. С.18

28           Там же.

29           Трубецкой Н.С. К украинской проблеме // Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М.: Прогресс, 1995. С. 367

30           Там же. С. 365.

31           Там же. С. 367.

32           Там же. С. 371.

33           Там же.

34           Иванов А.А. О малорусском литературном языке и обучении на нем // Русский вестник. 1863. Май. Т.45. С. 254

35           Там же. С. 264.

36           Там же. С. 259.

37           Ригельман Н.А. Современное украйнофильство // Русский вестник. 1875. № 2. Т.115. С.843.

38           Меньшиков М.О. Быть ли России Великой? С.4

39           Меньшиков М.О. Сеятели ветра // Новое время. 1914. 2(15) марта. С.5.

40           Там же.

41           Меньшиков М.О. Быть ли России Великой? С. 5.

42           Меньшиков М.О. Долг Великороссии // Новое время. 1914. 11 (24) марта. С.4.

43           Катков М.Н. Москва, 2 сентября // Московские ведомости. 1864. 3 сентября. С.1.

44           Меньшиков М.О. Долг Великороссии // Новое время. 1914. 15 (28) марта. С.11

45           Трубецкой Н.С. Указ. соч. С.378.

46           Иванов А.А. О малорусском литературном языке… С. 265

47           Гогоцкий С.С. Еще несколько слов об украйнофилах // Русский вестник. 1875. № 6. Т.117. С. 798.

48           Струве П.Б. Общерусская культура и украинский партикуляризм. Ответ Украинцу // Русская мысль. 1912. Кн.1. С. 71

49           Меньшиков М.О. Долг Великороссии // Новое время. 1914. 15 (28) марта. С. 13.

50           Суворин А.С. Маленькие письма. CXIII // Новое время. 1883. 12 (24) февраля. С.1

51           Ригельман Н.А. Современное украйнофильство С. 839-840.

52           Бердяев Н.А. Россия и Великороссия // Накануне. М., 1918. № 3 (апрель). С.5.

53           Трубецкой Н.С. Указ. Соч. 373-375.

А.Ю. Минаков. История украинского сепаратизма и национализма в самом кратком изложении