(рассказ)

«Из всех животных только человек жесток.
Только он причиняет боль потому,
что это доставляет ему удовольствие».
Марк Твен, «Низшее животное».

— Какой очаровательный котик! Пушистый, упитанный — просто прелесть. Как его зовут, девочка?

— Се… Себастьян.

Голос девятилетней малютки звучал, как натянутая струна, готовая сорваться в любой миг. Неудивительно. Стараясь не смотреть на трупы родителей, девочка прижимала кота к груди, будто он был её единственным спасением в этом кошмаре.

Мужская рука ласково погладила ребёнка по спутанным волосам. Девочка ошеломлённо повернула голову.

— Всё в порядке, милая. Всё хорошо. Правда, сеньор Себастьян? Будем знакомы: я Луис.

Он говорил ещё какую-то бессмысленную ласковую чушь, но руки уже уверенно разлучали ребёнка с животным. Кот перекочевал к нему — перепуганный, мелко дрожащий.

Перехватив зверька поудобнее, Очоа распрямился и выразительно посмотрел на замершего неподалёку долговязого худого мужчину. Тот был в выгоревшей камуфляжной форме, чёрном берете; на нарукавном шевроне на фоне государственного флага республики Эстрелья-Нуова — четыре летящие стрелы и название подразделения.

«Неотвратимость».

Педро Ортис, по прозвищу Господин Отправитель. Куда? На тот свет.

Педро, наблюдавший за этой комедией со скучающим видом, неспешно поднял руку с пистолетом.

Уходя, Очоа услышал характерный хлопок.

Кот в его объятиях сжался и жалобно замяукал — точнее, заплакал.

— Ну, перестань, Себастьян, — проворковал Очоа. — Ты же умный кот, у тебя вся кошачья жизнь впереди. А эти… коллаборанты… теперь в лучшем мире. Видишь, какой я гуманный? Не оставил девочку сиротой — дал ей возможность соединиться с родными.

Подошвы берцев неспешно мерили рыжую охру. В багряных лучах заката пальмы и заросли папоротника, окружавшие городок, освобождённый от неприятеля (а следовательно, нуждающийся в профилактике), уподоблялись сказочным существам.

Поглаживая вздрагивающего кота, Луис Очоа брёл в сторону центра — единственного места, где имелся хоть какой-то асфальт.

— Я вас не понимаю, патрон, — раздался справа слегка флегматичный молодой голос. — Куда ни придём — вы всюду ловите этих бестий и тискаете. А этот ваш последний жест — собрать и отправить в Вилья-Нуэва в приют — это вообще что-то с чем-то. Надеюсь, здесь не придётся гонять нашу технику?

Очоа посмотрел на спросившего, затем устало вздохнул.

— И ничего-то ты не понимаешь, Гарсиа. Коллаборанты — плесень, конечно, но котики-то чем провинились? Животные не виноваты. Кстати, познакомься: это Себастьян. Правда, красавец? Возможно, я сведу его с Пушей — ну, той, что сейчас живёт в нашем штабе в Сан-Исидро — и они произведут крепких здоровых котят. Котики — это так здорово!

Гарсиа постарался сохранить непроницаемое лицо, однако Очоа заметил тень недоумения и раздражения, поэтому укоризненно покачал головой.

— Котики не виноваты, Антонио. Запомни это. И завещай своим детям. Если, конечно, они у тебя когда-нибудь будут. Кстати, не задумывался, почему я — полковник, а ты до сих пор лейтенант? Именно из-за этого. Неумение подняться над общим, невнимательность к частному.

В целом, конечно, смешно. Даже сейчас, среди очень важной работы, когда на улицах и в домах лежали трупы коллаборантов и сепаратистов, Очоа не мог сдержать тихой ухмылки. Она появлялась на его лице всякий раз не только в этих специфических обстоятельствах, но и, например, когда он разглядывал удостоверение.

Когда «Неотвратимость» лишь создавалась, он и его ребята фотографировались в одном кителе. Нужно ведь выглядеть презентабельно! И вот сейчас он — полковник. Он, ни дня не служивший в армии. Зато имевший другие заслуги. Что ещё смешнее: сейчас он принадлежал к той структуре, которую ненавидел. И представителей которой убивал. Причём задолго до переворота.

Впрочем, тот молодой патрульный, которого ему пришлось застрелить, сам был виноват. Он, Луис Очоа, крайне не хотел в участок, а затем в тюрьму. К тому же у него был ствол, и он поступил просто. Что он почувствовал, грохнув легавого? Страх. Когда кого-то из полицейских убивали, их коллеги начинали буквально рыть копытами землю. Но его не нашли.

А потом было то, что сейчас называли борьбой с диктатурой. И вот тогда правоохранителей ему довелось убить не единожды. Это бодрило. И если бы ему тогда сказали, что вскоре он и его соратники получат статус офицеров МВД, он бы забил шутника до смерти. Возможно, ещё бы поглумился над трупом. Он мог.

Однако реальность менялась стремительно. И теперь он на полном серьёзе отыгрывал социальную роль: «командир специального подразделения МВД, выполняющий задачи по восстановлению конституционного порядка на деоккупированных территориях».

Жизнь — штука непредсказуемая.

— И всё же я не понимаю, патрон, — проглотив обиду, Гарсиа в очередной раз попытался задать свой идиотский вопрос. — Почему только котики? Я, например, собак люблю.

Очоа скривился.

— Собаки воняют. И своё дерьмо не закапывают. А ещё — лают. Достаточно?

Он усмехнулся.

— Но у меня широкие взгляды. Хочешь отправить партию псов в приют — карты в руки. Правда, за твой счёт.

Гарсиа пожевал губами, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и отстал.

И правильно. На то он и младший по званию, чтобы внимать мудрости старших. Нравится она ему или нет.

* * *

— Итак, на чём мы остановились? — лениво поинтересовался Очоа, поглаживая шерсть Себастьяна.

Восприняв негласный приказ, Господин Отправитель снова прислонил к жертве оголённые провода. Раздался характерный звук. Тело юноши, подвешенное на импровизированной дыбе, покрытое синяками и кровоподтёками, но всё ещё сохраняющее остатки былой жизнерадостности, выгнулось. Пытаемый закричал.

Очоа поморщился и с укоризной бросил в сторону жертвы:

— Ну что ты орёшь? Пугаешь бедного котика. Давай уже ближе к делу. Рассказывай, какое задание тебе поручили.

Молодой человек всхлипнул.

— Я уже всё сказал… Вы ошиблись. Я… всегда был за вас.

Командир «Неотвратимости» громко зевнул.

— Как скучно… и предсказуемо. Не правда ли, сеньор Ортис?

Господин Отправитель осклабился. Улыбка вышла жуткой — похожей на звериный оскал.

Пользуясь передышкой, жертва попыталась продолжать:

— Я… всегда был против Монтальво. Выходил на протесты. А когда пришли оккупанты… выходил против них. Я… я свой… я лояльный…

Запрокинув голову, Очоа громко расхохотался. Экзекутор поначалу пытался сохранить привычное невозмутимое выражение, но вскоре присоединился к веселью.

— Ой, не могу. Юморист, — сказал Очоа, поглаживая сжавшегося кота. Определённо, животному нужно привыкнуть к новому распорядку и ритму. Сумеет ли? Да посмотрим!

А потом командир «Неотвратимости» посерьёзнел.

— Запомни, мясо. Здесь я определяю, что значит лояльность. А также — кто свой, а кто нет. Ты, существо, все эти месяцы жил под ними. И тебя не пытали. Это делаем мы. Что это значит? Ты лжёшь. Впрочем, даже если ты и правда посидел у них в подвале — это ничего не меняет.

Очоа ухмыльнулся.

— В конце концов, тогда ты привычен. И должен быть нам благодарен. За возможность сравнить. И проникнуться, что тебя вразумляют свои. Не так ли, Господин Отправитель?

— Всё так, командир, — кивнул сеньор Ортис, после чего ударил жертву в область солнечного сплетения. — Ну, говори, сука, иначе я тебя прямо здесь грохну.

И так — в течение дня. Разные жертвы, разные способы развязать им язык.

К прискорбию, пока что они только блеяли. Все как один — невиновны.

 «Сеньор, я ничего не знаю… Меня в их застенках три дня держали — били дубинкой… Я всегда был за единство. Эти сепаратисты и коллаборанты… я вам назвал их фамилии… больше никого не знаю…»
«Меня пытали, сеньор… мужа увели… Я всегда была за порядок… этих смутьянов я опознала…»

И прочая, прочая, прочая.

Скучно.

Городок Вилья-Эстрелья ещё до переворота находился в опасной близости от Росалес-Эсте — этого центра сепаратизма и коллаборационизма. Места, которое ещё только предстояло зачистить.

То, что это произойдёт, Очоа не сомневался. Фронт неумолимо приближался, хотя был нестабилен. Он и его подразделение, а также другие добровольческие батальоны при министерстве внутренних дел приходили вслед за действующей армией.

Военные, кстати, посматривали на него косо. Особенно офицеры. Очень не нравилось выпускникам академий, что он, вчерашний уличный радикал, теперь щеголяет с видом бывалого воина. И даже с недавних пор — с орденом. Он специально надевал его, когда нужно было дать интервью журналистам или принять участие в каком-нибудь совещании. Неиллюзорно доставляли эти гневные взгляды.

Ну, ничего, голубчики. Думаете, вы чистенькие? Нет, вы также замазаны. Я-то знаю и о ваших обстрелах мирных кварталов, и о том, что творите с военнопленными. Так чем вы лучше меня?

Складское помещение, приспособленное под «сортировочный центр», было одновременно концлагерем, пыточной и допросной. В одном из залов местные жители — не успевшие или не захотевшие эвакуироваться — сидели, лежали и даже стояли в ожидании своей участи. Без еды, почти без воды, в жуткой антисанитарии. Оправка — раз в сутки.

Впрочем, Очоа, привыкший к чистоте, спустя пару дней озаботился: узникам устроили «помывочный блок». Теперь ежедневно – утром и вечером — их сгоняли на улицу нагишом, выстраивали скопом — мужчин и женщин без разницы, — а затем поливали ледяной водой из брандспойтов. Благо, система водоснабжения в городе функционировала. Итог: мясо одновременно и чистое, и дрожащее, и достаточно сломленное, чтобы давать «верные» показания.

Нельзя сказать, что пытки применялись только из-за садизма. Таким образом, например, удалось установить местонахождение нескольких схронов с оружием. А ещё выявить «спящую» агентуру. Надо сказать, этой публике повезло. Их увезли в столицу те, кому по должности положено оберегать безопасность. Возможно, в уютных казематах охранки коллаборантам и разоблачённым шпионам будет даже комфортно. Там, как знал Очоа, соблюдаются некоторые досадные нормативы: права человека, трёхразовое питание.

Кстати, о еде. К сожалению, не везде можно было воспроизвести Флоресвилль. Точнее, тот самый запах, который не давал Очоа покоя. Похожий на барбекю, но иной — более пряный и вкусный.

Впрочем, в паре отбитых у противника деревень — тех, что пощадили кадровые военные, — командир «Неотвратимости» имел удовольствие повторить тот самый сценарий. И ощутить столь волнующий аромат.

Наверное, похожим образом воспринимал себя доктор Оскар Дирлевангер, сжигая белорусские деревни. Да, сеньор Очоа знал о Белоруссии. И вообще его познания в истории других континентов были гораздо глубже, чем принято в Латинской Америке. Образование обязывало. Педагог. Пусть и ни дня не работавший по специальности. Но это детали.

Следующий отсек — пыточная, или «пресс-центр», как называли это помещение между собой «неотвратимые». Юмора ребятам было не занимать. Подвешенные на дыбе жертвы и в самом деле уподоблялись медийным фигурам, давая откровенные интервью. Иногда — под звукозапись. В эти ответственные моменты процедура становилась сухой и рутинной. Очоа или его доверенные лица, присутствуя, вели себя тихо. А иногда задушевная беседа и вовсе проходила без них. Это бывало редко — когда становилось понятно, что жертва действительно знает.

Тогда, скрепя сердце, об этом ставили в известность охранку, и в Вилья-Эстрелья приезжали молчаливые типы в штатском. Внезапно. Иногда они отлучали от дел самого Отправителя, выгоняя его «покурить». Сеньора Ортиса это злило, особенно потому, что он уже лет десять как бросил. Но — ничего не поделаешь. Субординация.

Причём ребятам из DIGEPOL определённо не были чужды некоторые способности экстрасенсов. Как-то, в очередной раз отлучив «неотвратимых» от привычной рутины, они надолго заперлись с подопечным. И — что примечательно — из-за двери не доносилось ни звука. Ни криков, ни стонов.

Это обеспокоило. Сам сеньор Очоа, заинтересовавшись, приложил к двери ухо — и в этот момент та распахнулась. На пороге стоял один из «костюмов» с непроницаемым холодным лицом.

Смерив Луиса уничижительным взглядом, сотрудник спецслужб произнёс:

— Тебе что, больше всех надо?

Самое интересное, что жертву увели на своих двоих. Внешне — без следов пыток. Однако мужчина выглядел гораздо более сломленным, чем если бы с ним работал Господин Отправитель.

Очоа разобрало любопытство. Значит, можно иначе?

Жаль, спецслужбисты держались надменно и явно не стремились делиться секретами. По правде сказать, «пиджаков» «неотвратимые» серьёзно побаивались.

К счастью, их визиты не были частыми.

А ещё была свалка. Без эвфемизмов. Всамделишная. Место на окраине города, куда до войны свозили бытовые отходы. Зато здесь в изобилии имелись ямы и рвы. Идеально.

Дальше — дело техники. Отработанный материал приводили сюда, выстраивали в шеренгу, затем вступала в дело «газонокосилка» — так за характерный звук прозвали ручной пулемёт.

И так — день за днём.

Но однажды привычный распорядок нарушился.

Сидя в уютном кресле, притащенном из кабинета директора отделения крупного столичного банка (в здании больше нечем было поживиться — оккупанты опередили), попивая виски со льдом и поглаживая дрожащего Себастьяна («ну что за животное, всё время боится, пора бы уже и привыкнуть!»), Очоа слушал истеричное блеянье очередной жертвы. Вдруг помещение затряслось от грохота.

Командиру «Неотвратимости» стало страшно. Он мгновенно понял: военные предупреждали, что фронт неустойчив и нельзя исключать прорыва. Но тогда это казалось чем-то нереальным и далёким — примерно как утверждение, что через миллиарды лет солнце превратится в красного карлика.

«Восстанавливая конституционный порядок на деоккупированных территориях», Очоа и его люди работали вблизи от линии фронта, но всё же в тылу. Боевые действия напоминали о себе лишь далёкой канонадой да гулом реактивных истребителей в небе. Разрывы иногда звучали близко, но не так, как сейчас.

Свет в помещении замигал. Снова тряхнуло, с потолка посыпалась бетонная крошка. Очоа понял: надо валить. Господин Отправитель понял это ещё раньше — вот что значит профессионал. Кот Себастьян при первом же грохоте вырвался и скрылся в глубине помещения. Тупое животное. Ладно.

У Очоа были конкретные планы на будущее, и гибель под обстрелом в них не входила.

Снаружи гремели разрывы. Вдали слышались автоматные очереди, короткие крики, уханье пушек. Суматоха. Противник контратаковал — и успешно.

В голове мелькнула мысль: зачистить хвосты. Ликвидировать всех. Но времени не было.

Новый взрыв. Фонтаны земли.

Бегство «неотвратимых» было стремительным. В конце концов, они — полицейское подразделение, воевать с регулярной армией не входит в их задачи. Это Очоа придумает после, когда окажется в безопасности.

Собираясь, он, конечно, распорядился замести следы, но приказ при всём желании не смогли бы исполнить: собственная жизнь оказалась важнее. С досадой он понял это, когда, проезжая по улице, заметил в боковое стекло раскачивающиеся в петлях трупы коллаборантов. Виселицами послужили опоры уличных фонарей.

«Неотвратимые» предпочитали проводить «санацию» за чертой города, избегая публичности. Но некоторых особо зловредных предателей казнили прилюдно — для назидания. Например, счетовода при местной администрации, которому и так ставили прогулы на кладбище.

Публичность несла риски, но «деоккупированные районы» первое время находились на особом режиме: передвижение за пределы — строго по пропускам, без журналистов. Идеальные условия для воссоздания практик из прошлого.

Очоа, глубоко изучавший историю Второй Мировой, знал, что на Восточном фронте повешения практиковали не только нацисты, но и Советы. У тех и у других — свои законы, свои мотивы. Главное — результат. Лидер «Неотвратимости» не любил коммунистов и Сталина, но в данном случае почему бы не почерпнуть идеи у великих, пусть даже идеологически чуждых?

В конце концов, в насилии нет правых и левых. Есть те, кто умеет наводить порядок, и те, кто этого не умеет. Сталин умел.

Как ещё показать населению, что законная власть вернулась всерьёз и надолго, а коллаборационизм опасен для жизни?

Теперь это могло стать проблемой. Очоа даже подумал приказать колонне остановиться и снять хотя бы этих удавленников (можно взять трупы с собой и по дороге где-нибудь выбросить), но разорвавшийся рядом снаряд заставил отказаться от этой затеи.

Да и следов было чересчур много. Кроме виселиц и расстрельных оврагов, за городом имелся «разделочный цех» — отсек в складском помещении, где особо ненавистных коллаборантов и военнопленных не просто казнили, но перед смертью изощрённо истязали. Даже Господин Отправитель, глядя на эти забавы, порой недовольно морщился и бормотал: «Ну это уже чересчур». Качал головой и возвращался в допросную, сетуя, какая агрессивная пошла молодёжь.

Всё это оставалось неубранным и могло стать подарком для вражеской пропаганды. Скверно. Но Очоа чуял: поправимо.

* * *

— Капитан, здесь живые.

Погружённое в темноту помещение озарил свет фонаря. На пороге возникла фигура солдата в полной экипировке. Затем рядом с ним появился другой силуэт — в той же форме, но вместо каски на нём был берет.

Люди, которые несколько часов провели в темноте — свет окончательно погас после того, как где-то поблизости громко ухнуло и с потолка посыпалась крошка, — и неизвестности, замерли в ступоре. А затем, осознав, что стоящие на пороге — те, кого примерно год назад здесь встречали цветами и чьё присутствие казалось отныне неоспоримым, — разразились слитным гулом, в котором смешались радость, плач, мольбы, стоны.

Вероника, уже несколько дней пребывавшая в состоянии шока, молчала. Зато её мать рыдала.

За ними пришли рано утром. Хлипкая дверь квартиры распахнулась от удара кованым берцем. Короткий обыск. Раскрываемые шкафы. Отодранная половица — под ней обнаружили свёрток. Несколько фотографий и грамота. Всё, что осталось от мужа — бывшего гражданского активиста, поддерживавшего прежний режим. После переворота он участвовал в протестах и митингах, затем записался в отряд самообороны. После вступления контингента Нуэво-Рома и проведённого референдума он стал гражданином соседней республики и добровольцем присоединился к её вооружённым силам. Погиб в одном из сражений недалеко от столицы — накануне перелома в войне.

Доказательства нелояльности? Несомненны.

Имея на руках малолетнюю дочь, Амелия хотела эвакуироваться, но, как и многие, не успела.

Дальше — вопрос времени. В городе, возвращённом под власть Эстрелья-Нуова, ежедневно происходили зачистки. Нескольких граждан казнили публично — вздёрнули на фонарях. Жителей (тех, кто пока ещё не был посажен в застенок) заставили на это смотреть. Впрочем, женщинам с маленькими детьми милостиво разрешили покинуть представление, чем Амелия и воспользовалась.

А затем за ней пришли.

Вооружённые люди с одинаковыми шевронами в цветах национального флага и поверх — четырьмя летящими стрелами, были явно разочарованы тем, что увидели в её жилище. Беспросветная бедность.

Один даже позволил себе удивиться:

— Что же ты, коллаборантка, так скудно живёшь?

Они уже думали уходить, но проклятая половица предательски выдала.

После этого…

Веронике разрешили остаться. Но девочка решительно заявила, что хочет идти вместе с мамой.

Мужчины в камуфляже переглянулись и громко заржали.

— Ну хорошо. В самом деле… разлучать семьи… мы же не звери.

Амелию и её дочь привели в складское помещение на окраине. Об этом месте знали — отсюда не возвращались.

Последующие дни слились в один сплошной, липкий кошмар: не воспоминания, не события — лишь концентрированный поток перманентной боли. Кормили раз в сутки — жидкой баландой. Водили на «санобработку»: раздевали догола — мужчин, женщин, стариков, детей без разницы, — выстраивали в шеренгу и поливали ледяной водой из брандспойтов. Удивительно, но Вероника, прежде часто болевшая, при таком режиме не подхватила простуду. Может быть, потому что прошло слишком мало времени.

В некотором смысле девочке и её матери повезло. Всё, что они успели испытать, — скученность, вонь, холод и унижение. Просто до них не дошла очередь. Но они видели, как уводят тех, кто сидел рядом. И в каком состоянии те возвращаются. Если вообще возвращаются.

Потом — грохот, мигание ламп, стены дрогнули, посыпалась крошка. Темнота.

И вот теперь — как будто свобода.

Болезненно щурясь от яркого солнца, узники выходили наружу, вглядываясь в мир, который почти забыли за дни заточения. Город изменился до неузнаваемости: чёрные клубы дыма над руинами, следы разрушений, военная техника с символикой Нуэво-Рома. Флаг государства, гражданами которого Амелия и её муж — как и большинство жителей приграничья — изъявили желание стать в ходе референдума, тронутый пулями, развевался над одним из броневиков. Прямоугольное полотнище: три вертикальные полосы — красная, золотая и синяя. В правом верхнем углу — герб: вписанные в традиционный щит, поддерживаемый двумя золотистыми львами, восходящее солнце, оливковые ветви, колосья, факел, корона.

С узниками и другими уцелевшими мирными жителями работали — накормили, оказали медицинскую помощь, провели беседы. За время, пока город находился под контролем военных Нуэво-Рома, здесь поработали съёмочные группы и следователи. Амелия дала показания, как и многие другие.

Но, прежде чем это произошло, ещё молодой, но уже суровый темноволосый капитан совершил акт возмездия. Не все каратели успели удрать. Группу пленных в составе пятнадцати человек выстроили вдоль обочины, и офицер методично — выстрел в затылок, шаг в сторону, новый выстрел — расстрелял их. Око за око. Амелия при этом не присутствовала — её дочь тем более, — но слухи быстро распространялись.

Причиной столь холодной и демонстративной жестокости стало увиденное в том самом «разделочном цехе», о котором шептались даже палачи. Там нашли истерзанные тела пленных: с отрезанными половыми органами, отрубленными конечностями. Увиденное не оставляло сомнений: это были не просто убийства — это была смерть, поставленная на поток и доведённая до абсолюта. Расстрел карателей остался преданием слухов, но пытки и казни были задокументированы.

Амелия понимала: нынешняя ситуация — временная. Это не скрывали и сами военные. Уже через несколько дней они объявили эвакуацию. На этот раз — организованно, без давки и хаоса. Даже те, кто в прошлый раз отказался уходить, убеждённые, что у возвратившейся власти не будет к ним претензий, теперь предпочли занять место в кузове.

Собрав нехитрый скарб, Амелия готовилась сесть в грузовик. Взглянула на дочь — та стала старше. На целую жизнь. Вероника не задавала неизбежных вопросов: «куда мы уедем?» или «а там нас накормят?». Неважно. Главное — эвакуация означала надежду. Остаться здесь — значило умереть.

И тут из-за руин прибежал кот. Белый с сероватыми пятнами, худой, облезлый, он с отчаянным воплем почти влетел в руки девочки, вцепившись когтями в её куртку, будто нашёл единственное безопасное место в этом мире.

Офицер — тот самый, который, по слухам, расстрелял пленных, и которого Амелия уже видела на складе, — повернул голову. Что отразилось в его глазах, скрытых каплевидными стёклами солнцезащитных очков, было неясно, но на бесстрастном лице мелькнула едва заметная тень улыбки.

— Он тебя выбрал, — сказал капитан.

Вероника подняла на него изумлённые глаза. Взгляд девочки скользнул по его нарукавному шеврону: оса на жёлтом фоне. Ниже — название подразделения: «Осы».

Офицер помог девочке и её матери забраться в грузовик, подхватил кота, который всё ещё дрожал мелкой дрожью, и передал его на руки Веронике.

Амелия, чувствуя неловкость и благодарность, пробормотала:

— Спасибо вам… я даже не знаю вашего имени…

Мужчина покачал головой.

— Мартин.

— Очень приятно…

— Берегите себя.

Он отвернулся, но Амелия ещё некоторое время смотрела ему вслед, пока грузовик не тронулся, увозя их из этого проклятого места в неизвестность. Впервые за много дней мама и её дочь почувствовали, что мир не полностью состоит из боли. Иногда в нём случается и добро. А ещё… что-то тёплое. И это можно удержать.

Кот Себастьян на руках девочки притих и свернулся клубком. Ему больше не было страшно.

15-16 июня 2026 г.

https://c-eho.info/sebastyan/