ЭТО — рассказ про Крым; не про Врангелевский, про Крым самого начала — февраль восемнадцатого года - когда в Севастополе приканчивали на улицах и топили в бухте флотских офицеров и когда под Симферополем горсточка храбрых пробовала дать отпор наступающему безумию.
Тогда еще восставшего против русского позора генерала Выграна сварили в котле. С ним, доблестным конно-артиллеристом, прошел я боевую страду.
Ясно, что в эти дни никто не хотел быть зажаренным в кочегарной топке, быть вышвырнутым в море, как слепой щенок, и можно себе представить, сколько народа тогда переодевалось по подвалам самых бедных хибарок, хоронилось в горных лесах, бродило по унылым ночным дорогам между хуторами.
И вот, если идти от Симферополя к Бахчисараю, а на девятой или на десятой версте свернуть по проселку в бок. влево, то очень скоро будет усадьба. Виноградинки, бесконечный фруктовый сад вытянутые ввысь пирамиды тополей: летом, точно с полотна Куинджи, а в то февральское время еще голые длиннорукие скелеты.
Одноэтажный, опоясанный верандами и всякими пристроечками, деревянный дом. Не нарядный.
Внутри — много ковров; китайщина — но китайщина хорошего сорта, на стенах. Потемневшая модель парусного фрегата под большим стеклянным колпаком. И в маленькой гостиной — до самого конца не разоренный почетный уголок: фотографии в гладких лакированных рамках, в рамках с императорскими коронами. Еще тогда не убитые в Екатеринбурге дети и мать, в мундире Гвардейского Экипажа Государь, великие князья в морских формах.
Конечно, женское гнездо.
Хозяйка — очень маленькая, волосы такого цвета, как старый Брюссель, и Вандейковские руки с просвечивающими голубоватыми жилками. Возраст — тогда почти годилась мне в мать. Сирота, вдова и мать моряков. Три поколения:
капитан II ранга Рыкачев убит на миноносце при победной ночной атаке на турецкий монитор в устьях Дуная — тогда взрывали тестовыми минами и, чтобы взорвать, надо было подойти вплотную;
капитан I ранга Азарьев пошел ко дну вечером II моя на высоте Цусимы, не выйдя из командирской рубки своего пылающего, до смерти не пожелавшего спустить флага корабля;
старший лейтенант Азарьев утоплен в Севастопольском порту, с кругом металлического троса на шее, своими матросами со своего собственного корабля.
Впрочем, про последнее Вандейковскне руки еще не знали — не успели узнать.
И каждый раз, когда Ольга Азарьева, мать лейтенанта, впускала к себе просящих приюта, тех, кого потом переправляли к татарским пастухам на верхушки Яйлы, каждый раз она вглядывалась тревожно к напряженно. Вдруг кто-нибудь расскажет радостное, невозможное. И каждый раз потом Азарьева молилась на коленях перед Казанской Божией Матерью в темном золотом окладе, молилась за сына перед той самой привычной Богородицей, к которой прибегала в горестях прежде, давно, когда некому больше бывало поверить скорбей души, изъязвленной жизненными невзгодами.
И вот прокралась в усадьбу третья партия беглецов, спасшихся из-под Симферополя сподвижников сваренного Выграна... Пять человек, из которых двое еще не сняли своих офицерских погон.
Эти люди пришли на рассвете, и их надо было продержать до темноты.
Голодные и продрогшие, вдова Азарьева их приняла и накормила их и спрятала. А через несколько часов, в полдень, целым поездом извозчичьих городских экипажей н деревенских арб №1 грянули матросы.
Большевицкие матросы прежде Русского черноморского флота, с красными лентами вместо георгиевских на шапках, с винтовками и невероятным числом револьверов, с пулеметными лентами крест на крест на груди... Разбойничьи повадки м татуировка на волосатых руках.
С обыском.
Никто, ни садовник, ни кухарка, ни девушка горничная не сказали матросам про тех спрятанных.
И вот еще ни одни из всех этих матросов не решился назвать барыню Азарьеву товарищем или гражданкой.
Обыск. Тяжелые, грязные ботинки на ее коврах. Матросы прошли всюду и открывали все шкафы.
А старший между ними, боцман в бушлате со следами от недавно срезанных крестов, усиливаясь быть великодушным, оглянул фотографии в почетном уголку и ограничился внушительным советом — убрать на будущее.
Азарьевский дом был добрым, старым домом, где прохладно летом и тепло зимой. — с чуть скрипящими половицами.
Без претензий.
В таких домах бывают иногда совсем неожиданные и неизменно милые подробности. Вот и здесь, длинный коридор, а почти я самом конце его очень кустарная с деревянными ступеньками и перилами винтовая лестница в комнату под чердаком Туда, где сидели офицеры...
Старая дама повела — пошла впереди, и походка у нее была такой же уверенной, как всегда, как прежде. Наверное, молилась в душе.
Те, наверху, видели в окошко, как въехала на двор матросская ватага слышали стук прикладов, топотание ног, голоса: знали, кто поднимается. Один из тех двоих, что оставались в погонах, держал на готово пистолет для того, чтобы простелить первую же голову, какал покажется.
Ясно был слышен разговор.
— Наверху что?
И спокойный, божественно спокойный, женский голос:
— Чулан, и в нем старье всякое. Взгляните сами, пожалуйста.
Дверь приоткрылась медленно. Растущая щель. Пистолет вздернулся вверх и чуть дрожал. В щели, женская рука. Кончики пальцев.
Верите вы, что могут быть случайности, похожие на чудеса?
Никто не вошел.
Дробный и бурный рокот наружи. Топот срывающихся с места, испуганных на смерть лошадей. Вихрь подвод извозчичьих пролеток с кучерами и без кучеров. Все со двора. Куда-то. вон. На шабаш.
И ботинки матросов прогрохотали с лестницы вниз, по коридору, к выходу.
Точно отлив.
Нет на свете человека, который мог бы похвастаться, что знает, почему пугаются лошади, какие они видят сны.
И враждебная полоса тусклого света от лампы, лежащая на четырех своих лучах в кресте распластанного над божницей Андреевского флага.
Свет из других дверей, из дверей столовой, где спят или, может быть, не спят те, пьяные. Почти настежь. Чтоб не возбуждать подозрений, — растворенные двери, н в дверях, лицом к матросскому столу, женщина.
О. совсем маленькая. Она не могла бы заслонить.
Пятеро мужчин тихо пробирались одни за другим вдоль стены, мимо освещенных дверей.
Как хорошо, что со света в темноту почти ничего не видно.
Все прокрались благополучно.
И все пошли за садовником старичком в ночь, тропинкой, по ручью, в сторону гор.
Лзарьева вошла одна — и, только войдя, побледнела и присела на сундук.
Все-таки, ведь, надо было дождаться до вечера: выпустить раньше, по светлому, немыслимо.
И матросы могли воротиться.
Переловивши лошадей, они вернулись вправду. Не все, - часть.
Уже не обыскивали, отдыхали. И на кухне готовился обед А с погреба девушка несла бутылки прозрачного крымского вина.
Угощение борцам за свободу.
Бесконечные часы. Темнело. Стало совсем темно. Лампы — не всюду.
Хмельно довольное гоготание за столом.
Она сама обходила гостей. Сама пригубила несколько разных стаканов из разных бутылок, матросы боялись отравы.
И кто-то, широкоскулый, с расстегнутым воротом и с наколотым зеленой и синей краской якорем на груди, упорно, раза четыре, переспросил:
— Азарьев? Чернявый такой? Старший минер на «Истомине»?
Может быть, нататуированный знал, но не сказал ничего. Даже не ухмылялся, — осоловел.
А у девушки, которая ставила блюдя, руки ходили ходуном.
Потом, когда в столовой перепились, когда они позаснули, развалясь по креслам, вытянув одеревянелые ноги, уткнувшись головами в скатерть, залитую пином. — тогда Азарьева поднялась.
Сказала, что можно выходить н надо выходить.
На прощанье она перекрестила каждого
Теперь представьте себе: та винтовая лестница коридор, затем зал с дверями на садовую веранду, на волю. Неосвещенный зал с тяжелой мебелью в похожих на саваны чехлах, с чуть поблескивающей эмалью огромных японских ваз на тумбах - консолях.
Азарьева же вернулась.
Вернулась в свой дом, где валялись пьяные враги, вернулась дожидаться своего никогда не пришедшего сына
Все-таки они встретились скоро.
И потом, уже когда белые пришли в Крым, узнали, что было потом.
Утром кто-то явился к матросам и рассказал. Кто-то чужой, не из дома. И этот кто-то тыкал мелкими указывающими жестами в сторону женщины.
Лица у матросов должны были тогда сделаться раздумывающе-заинтересованными, следовательскими — а она стояла мне представляется, — такая по наружности спокойная.
И тогда она еще оборонялась. Лгала, — страстно, напрягая все способности, все мысли.
А боцман со следами от крестов, тяжелый от выпитого вчера вина, наверное, допрашивал сдержанно вежливо. И грозно.
Потом же — вдруг она перестала отрицать
Это тогда, когда вчерашний широкоплечий, сплевывая свой табак, точно выплюнул тоже, грязные слова вести о несчастья, которого она боялась, которое убивало:
— Суку к щенку...
Слова про смерть сына лейтенанта с «Истомина». с Русского корабля.
Азарьева перестала тогда отрицать... Замолкла совсем, не проронив больше ни слова. Точно чудом не закровилось ее лицо, когда, после всей вежливости, опустился на него дробящий матросский кулак;
Вывели ее во двор, и здесь кто-то безусый, ткнув дулом в висок, разрядил свой наган.
Мать, жена и дочь моряков.
Николай Белогорский (Шинкаренко) | 
