КОГДА я вспоминаю Александра Потулова, пе­редо мною встают в памяти его чудные глаза, потом я вижу его улыбку и слышу его смех.

Такая улыбка и такие глаза могут быть только у очень хорошего человека. Он и был таковым.

Неся службу вместе в одном батальоне, и еще за время войны, когда свет и тени особенно резки, я имел возможность его хорошо узнать и, как все его товарищи, искренно его полюбить.

Его брата Константина, вашего ровесника и товарища детства, я знал меньше.

Оба брата прибыли в полк в декабре 1914 года, когда мы стояли в деревне Гарволин под Вар­шавой, в ожидании царского смотра.

19 февраля 1915 года, у деревни Кобылин под Ломжей, около 11 часов вечера, находившийся в строю 2-й роты подпоручик Константин Потулов, в нескольких шагах от меня, был убит осколком германского снаряда. Другой осколок ранил и меня.

Это было в то время, когда мы выходили из передового окопа, чтобы наступать на деревню Залесье. Смерть одного брата тяжело отозвалась на другом, но он мужественно перенес эту утрату.

Я видел, как слезы блистали в его голубых глазах, но я видел также, как он умеет справлять­ся со своими чувствами и владеть собою.

По своему рождению, по тем условиям, в ко­торых, как вы знаете, он провел детство и юность — Александр Потулов представлял прекрасный образец того, что могла еще дать и дала неоску­девшая помещичья дворянская семья.

Он получил отличное образование и был пре красно воспитан.

В полку он продолжал привычный и любимый им образ жизни, напоминающий ему жизнь в име­нии. Обстановка войны — постоянное пребывание среди природы этому способствовало. Но дневках и в резерве он бил в польских поместьях фазанов и зайцев. Во время пребывания в окопах он ловил, иногда между наших и немецких окопов на зали­тых водою низинах, молодых чибисов и воспиты­вал их в своем блиндаже.

В товарищеской среде мы видели его всегда веселым и жизнерадостным: никогда не видели его сумрачным или усталым.

Его все интересовало. Когда вы говорили, он смотрел на вас пристально своими чудными голу­быми глазами и вы чувствовали, что сказанное вами он никогда не забудет. Слова падали на черноземную целину и навсегда укреплялись в ней.

Я видел его глаза и серыми. Это было во время боя.

Положение было серьезное, потери — значи­тельными.

Семья дружная, верующая и патриархальная, наложила на него свой отпечаток, от него веяло энергией, чистотой и непорочностью.

Жизнь в имении, на необъятных просторах Ор­ловской губернии, закалила его здоровье, сблизила с природой, дала вкусить прелесть охоты, ознако­мила с жизнью русской деревни, сделала для него из крестьянина и солдата открытую книгу, в ко­торой он свободно читал.

Сознательно или бессознательно, но он познал психологию народа и умел просто и ясно изложить свою мысль и свое требование, приноравливаясь к пониманию солдата, но никогда не опускаясь до простонародного говора.

Выражения его глаз в эти минуты я тоже не забуду — в них было столько холодного блеска решимости и воли, что было ясно, что он дешево не отдаст свою жизнь и, что любое приказание ' его, хотя бы идти на верную смерть, будет испол­нено.

Сам он о смерти не думал. Он ее не боялся и себя не берег. Живя много в деревне, в природе, он считал смерть естественным концом всякой жизни.

Сегодня или завтра — не все ли равно!.. Не­ужели из-за призрака смерти отказать себе в удовлетворении природной любознательности, ко­торая постоянно толкала его на разборку неразорвавшихся неприятельских снарядов всех калибров и систем.

Как не пострадал он при этих постоянных раз­борках часто ржавых, часто с искривленными го­ловками снарядов, для меня до сих пор непонятно.

Во время войны, когда он был в отпуску в вашей Орловской губернии, проговорило его мо­лодое сердце и он стал женихом.

Это, однако, не замедлило его возвращения в полк, как не затянуло после раны, полученной скоро по возвращении.

Долг был выше всего. Эвакуированный в род­ной ему Орел, он не дождался даже конца лечения и, не обращая внимания на врачей, отказавшихся его выписать, он самовольно покинул госпиталь и снова вернулся в полк.

Самовольный уход из госпиталя грозил боль­шими неприятностям — командующий войсками Московского военного округа предал его суду и стоило больших усилий прекратить это дело.

Снова на фронте Александр Потулов командует ротой и живет интересами полка, к которому при­вязан всей душой.

Проходят недели. Наступает и ему очередь ехать в месячный отпуск. Всё уже дома приготов­лено к его свадьбе.

Последний вечер перед отъездом. Уже принесли приказ с пунктом об отпуске. Принесли из штаба полка отпускной билет.

Потулов весел и радостно предвкушает гряду­щее счастье.

Когда офицеры начали уже расходиться по ротам, приходит приказ об атаке неприятельской позиции, назначенной на завтрашнее утро.

Командир батальона советует Потулову вые­хать ночью на станцию, но он отказывается.

— Ведь ты уже в отпуску, — говорит командир батальона.

— Я останусь, а там увидим. Поеду завтра- отвечает Потулов. — Командир роты не может бросить роту перед боем.

Маленькая слезинка скатилась у него из глаза, но голос его не дрогнул.

Когда он выходил из блиндажа, он был совер­шенно спокоен. Он шел по ходу сообщения, потом он окопал роту и твердо отдавал приказания, пре­дусматривая каждую мелочь.

На следующее утро, в самом начале боя, Алек­сандр Потулов был убит.

Это было у местечка Годов, 23 июня 1917 года.

Николаи Ротштейн.