«И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.».
Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 6:1
«Оставь надежду, всяк сюда входящий»
Данте Алигьери, «Божественная комедия», Ад, песнь III
Ад — это не место, а состояние». Мартин знает это лучше других. Солдат, киллер, беглец. Теперь он показывает всё это своему спутнику — не как историю, а как живую рану.
— Я понял, к чему ты клонишь. Наслушался проповедей по телевизору, пока прохлаждался в гостинице? Или цепляешься за детские сказки: раз убийца, значит – вокруг него обязательно должен быть ад, кипящая смола, сковородки и черти? Забудь. Всё гораздо проще и одновременно сложнее. Ад – это не место, а состояние. Моё состояние. А расплата…- Отступник закрыл на секунду глаза. - Расплата уже состоялась. Она всегда со мной. Я сам себе и мучитель, и грешник, и огненная геенна… Впрочем, довольно. Смотри, как это выглядит изнутри.
(…)
Окружающая реальность исчезла. Он снова ощутил себя зрителем, только теперь это не был отстранённый показ, будто кино в пустом зале. Даниэль провалился в гущу живого кошмара. Где образы прошлого не воспроизводились, а жили, и каждый из них источал острые импульсы боли.
…Грохочущий металлический лязг гусеничных траков, перемалывающий в единую сплошную хрустящую кашу щебень, кирпичную крошку, стреляные гильзы, патронные цинки…и обезображенные фрагменты человеческих тел, которые уже не отличить от прочего мусора.
…Джунгли, превращённые в ревущие факелы. Кроны исполинских деревьев вздымаются в небо клубами густого черного дыма, а их стволы, источая смолу, пылают как гигантские свечи.
…Липкий химический запах напалма, въедающийся в униформу, кожу и волосы, заставляя давиться даже тогда, когда, казалось, уже нечем дышать.
… Последствия успешной засады. Разгромленная колонна врага. Дорога под ногами была не землёй, а густым слоем спрессованной пыли, напоминающей коричневый бархат. На этом покрывале проступали тёмные, маслянистые узоры: радужные разводы вытекающего бензина; чёрные смолистые лужицы масла, вытекающего из пробитого карбюратора; бурые пятна крови. Пройти и не запачкаться было невозможно.
Россыпи стреляных гильз. Резкий, едкий шлейф пороховой гари всё ещё висит в воздухе, смешиваясь с приторно-сладким запахом смерти.
Каска, откатившаяся к обочине. Внутри отпечатались волосы и пот того, кто её носил.
Мёртвые тела, облаченные в выгоревшую на солнце камуфляжную форму, замершие в причудливых, неестественных позах.
Пыльное марево, поднятое недавней пальбой и движением, ещё не полностью осело. Оно висит в воздухе, на время превращая растущие вдоль дороги раскидистые деревья в размытые тени, а солнце – в тусклый медный диск. Через эту вибрирующую, зыбкую дымку всё кажется нереальным.
Смертельно раненый враг не лежал. Он судорожно трепыхался, словно рыба, которую выбросило прибоем на раскаленный песок. Воздух входил через рот, распахнутый в страшной гримасе, а выходил через дыру в горле, выпуская наружу сгустки розовых пузырей. Рука в заляпанной кровью и глиной перчатке, конвульсивно сжималась и разжималась.
Остановившись в сантиметре от дергающейся кисти, обутая в грязный, плотно зашнурованный берец нога не была частью человека, но непреодолимой преградой. Границей между жизнью и смертью.
И откуда-то сверху до умирающего доносится спокойный, немного насмешливый голос.
– Вода? Для таких как ты – это роскошь.
…Искаженные ужасом лица. Рты, застывшие в немом крике. Вылезшие из орбит обезумевшие глаза. Ищущая спасение, толпа перестала быть суммой людей. Она стала единым пульсирующим механизмом отчаянья. И в этом хаосе бесконечно повторяющегося мгновения перед пропастью, точно кровавые вспышки, проявлялись отдельные моменты трагедии.
Вот пожилая женщина, бессильно тянущая руку к удаляющемуся грузовику…
Вот молодая мать, чей исступленный крик «Держись!» тонет в рёве мотора, а пальцы, которые только что чувствовали теплую ладонь её маленькой дочери – теперь сжимают лишь пустоту.
Вот двое мужчин, душащих друг друга в грязи за право вцепиться в брезентовый тент.
Вот маленький мальчик, сидящий на чемодане. Он – живой памятник разорванной родственной связи. Его широко распахнутые глаза не провожают, а безучастно фиксируют удаляющийся образ грузовика…
… Тот же, а возможно и другой городок, но некоторое время спустя. Временно отбитый у неприятеля. Некогда оживлённые улицы встречают немой тишиной. Стены домов напоминают вскрытые скальпелем трупы. Даже уцелевшие во время артиллерийских и минометных обстрелов остовы зданий зияют черными провалами окон. Растрескавшийся, раскаленный асфальт усеивают осколки бетона, кирпича и стекла. И всё же картины разрушений – ничто по сравнению с тем, что ждёт впереди.
Груды обезображенных тел, в которых с трудом угадывается то, что прежде они были людьми. Помещение, когда-то бывшее складом, стало одновременно концентрационным лагерем, пыточной и допросной. Это не было место смерти. Это был цех, где живых превращали сырье, а затем - в отработанный материал.
Расстрельные ямы и рвы, полные полуразложившихся трупов. Над ними с гулким жужжанием роятся чёрные и зелёные мухи. Покрывало удушливой сладковато-приторной вони – густое, как сироп, и вязкое, как смола. Дышать этим воздухом значило впускать в свои лёгкие весь ужас этого места, холодную математику смерти…
…Момент его неправедной мести. Около полутора десятка пленных солдат неприятеля, со связанными руками, жестоко избитых, поставленных на колени. Запах страха висел в воздухе отдельным острым слоем, перекрывая вонь мочи, пота, пыли и гари.
Он обходил строй медленно, и в этой неестественной тишине его шаги были единственным источником звука. Солдаты, стоящие на коленях, были обращены к нему спинами. Он видел их натянутые шейные сухожилия, стекающие за воротник струйки пота, влажные пятна между лопаток, неконтролируемую дрожь в сведенных запястьях. Рука его будто поднималась сама собой, как часть чужой, более простой и совершенной машины. Звук выстрела здесь не был оглушительным, а коротким, сухим, как щелчок выключателя.
Завалившись на землю, первое тело не дергалось в смертной агонии. Оно просто рухнуло, как пустой мешок, лишь непроизвольно дрогнув ногами.
Движение к следующему было отработанным. Два шага, пауза, вскинутая рука с пистолетом. Прицеливание. Новый «щелчок».
Он не вершил правосудие. Методично и бесстрастно он решал уравнение, убирая лишние элементы, мешающие гармонии мира.
…Оглушительный свист и сменяющий его грохот разрыва. Десятки миномётных снарядов, которые несущим смерть шквалом обрушились на их позиции и прилегающий лагерь беженцев.
Острая боль пронзила всё тело. Глухой удар в грудь, темнота…
…Носилки, холод металла. Стрекот вертолётных турбин. Медная сладость собственной крови. Резкая вонь антисептика. Кислый пот чужих тел. Мир перед глазами раскалывается на лишённые смысла фрагменты. В момент просветления потолок вертолётной кабины кажется подвижной серой могильной плитой, готовой в любую секунду обрушиться.
Это не эвакуация. Это трансфер. Перемещение из одной локации его личного ада в другую.
…Белые больничные потолки. Не белый цвет чистоты, а цвет безысходности морга.
Стоны и шепотный бред умирающих, сплетающиеся в непрерывную симфонию боли. Обрывки слов, бессвязные мольбы к матерям, чьи бесконечно повзрослевшие дети судорожно корчились здесь.
Хриплый лающий кашель, сменяющийся пугающей тишиной.
И сквозь этот звуковой кошмар, сквозь запах лекарств, экскрементов и крови… из угла комнаты доносится голос из ящика. Телевизор приглушен, но не выключен. Диктор говорит ровно, бесстрастно.
А потом показали картинку.
Того, что осталось от улицы, на которой он вырос. От отчего дома. Изуродованные взрывом, знакомые стены напоминали сюрреалистический, инопланетный пейзаж.
Бесцветным голосом диктор называл числа. Количество уничтоженных бомбардировкой объектов. И…примерные цифры погибших.
После на экране списком стали показывать имена установленных жертв.
Его отец.
Его мать.
А потом, через два имени, ещё одно имя.
Девушка, с которой они выросли вместе. С кем делили парту в первом классе. Чей смех он в раннем детстве ежедневно слышал через забор. И которая могла бы стать его женой…если б его жизнь сложилась иначе.
Тихие рыданья в подушку. Не только по родителям, по близкой подруге. Он оплакивал всё, во что верил, чему присягал.
Стон в соседней палате слился с голосом диктора в один непрерывный вой. Таков был финальный акт его прежней жизни.
…Новая жестокая реальность.
Проигранная война.
Крах системы.
Уход из армии.
Работа на босса.
Выбивание долга.
Приказы отдаются как будто лениво и мягко.
«Там женщина с ребенком. Она не понимает всей серьёзности своего положения. Объясни ей. Объясни так, чтобы она поняла…»
Квартира матери-одиночки с порога погружает в атмосферу безысходности, отчаянья, бедности. Застоявшийся воздух наполняют запахи пыли, дешевой детской присыпки и вареной картошки.
Испуганный женский голос, что-то лепечущий об отсрочке.
Не слушая, он ведёт должницу на кухню, включает газовую конфорку и выполняет всё, что накануне говорил босс. Его рука, как тиски, сомкнулась на её запястье, и подвела к самому краю жара. Не чтобы обжечь, а чтобы продемонстрировать всю серьёзность угрозы.
«Слушай внимательно. Твоему ребёнку нужна здоровая мать с целыми руками. Это последнее предупреждение. У тебя неделя, но лучше позвони завтра».
За стенкой в соседней комнате надрывно и громко плачет испуганное дитя.
… Крепкий алкоголь и белые дорожки на зеркале. Недолгий опыт, так и не переросший в зависимость, но достаточный, чтобы стать одним из симптомов его падения.
…Его официальное место работы. Пропахший алкоголем, табаком и блевотиной дешевый кабак. Грохочущая тяжёлая музыка, к которой примешивается ровный гул чужих разговоров и стук биллиардных шаров. Его предназначение – быть частью местной архитектуры. Проявляя себя лишь тогда, когда этот мрачный мирок дает сбой. Это происходит не постоянно, но часто.
И тогда он появляется. Его движения резки, точны и быстры. Он – живая граница, предохранитель, который устраняет препятствие, грубо нарушающее заведённый порядок.
…Резкая вонь хлороформа. Удушливый мрак забытья.
Пробуждение было не возвращением, а переходом в новый круг его личного ада.
Вначале был свет. Безжалостный, бьющий в глаза луч электрической лампы, за которым клубился густой полумрак. Сотканный из спертого воздуха и струй табачного дыма.
Запястья ощущали ледяной холод «браслетов». Стальные кольца плотно врезались в пульс, заглушая его.
Прямо напротив него сидела безмолвная тень. Силуэт мужчины в деловом костюме, без лица и эмоций.
Но вот тень пошевелилась. Руки в безукоризненных белых манжетах вынесли в круг света увесистую потёртую папку, и бережно, с наслаждением знатока, развязали тесемки.
Отточенными движениями ухоженные безличные пальцы извлекали и словно пасьянс, раскладывали на столе фотографии.
На снимках – тёмная сторона его военного прошлого.
На одних кадрах - трупы солдат в чужой форме. Те, что были методично расстреляны им, когда он увидел, что они творят.
Другие фотографии – хуже. На них – мёртвые тела в другой униформе.
Форме его армии.
Дезертиры.
Пойманные в джунглях и приговоренные к смерти. Они могли бы ещё воевать, но выбрали бегство.
Военный трибунал был формальностью. Бюрократической процедурой, призванной узаконить необходимость. Санкционировать то, что было уже решено.
Но, исполняя даже такой приговор, он не сомневался. Его логика была железной и чистой.
Армия – живой организм. А дезертирство – это гангрена. Тронутые заражением ткани и конечности ампутируют. Раны прижигают калёным железом.
И его рука не дрожала не только потому что он был жесток. А потому, что он был убежден. Он не убивал людей. Он устранял угрозу. В этом был его страшный, непоколебимый расчет, превращавший процедуру расстрела в акт высшей, извращенной логики войны.
Глядя на эти фотографии, слушая, как бесцветный голос спокойно зачитывает выдержки из официальных документов и протоколов допросов, он видел себя глазами новой системы. Не бывшим офицером армии, проигравшей войну, а потенциальным козлом отпущения.
Впрочем, сидевший напротив мужчина не обвинял. Он делал предложение, от которого было нельзя отказаться.
Так, с тихим ломанием воли, начинался новый круг его бесконечного личного ада.
…Блеск оптики стал его новым солнцем. Перекрестье прицела снайперской винтовки ложилось на лбы и затылки «клиентов» привычно и буднично, как если бы они были мишенями в тире. Мир превратился в бездушную схему. Он не видел города – он видел разветвленную сеть. Проспекты и улицы были не дорогами, а линиями перемещения, с повышенными или пониженными зонами риска. Окна многоквартирных домов – потенциальными пунктами наблюдения или готовыми огневыми позициями. Любой маршрут рассматривался им в утилитарно-практической плоскости: скрытное приближение к цели и гарантированный отход.
Он не убивал. Будь то выстрел из укрытия, приведенный в действие механизм взрывного устройства или наброшенная на шею удавка – он проводил ликвидацию. И в этой его новой профессии он с некоторым удивлением узнавал знакомые контуры прошлого. Ту же тактическую четкость, тот же холодный расчёт. И даже отголоски военной философии: от древнего стратега Сунь-Цзы до полевого устава.
Сходство просматривалось не только в необходимости детально всё изучить, но и в парадоксальной чистоте исполнения.
Буквально: один выстрел – одна смерть. Один взрыв – один труп. Остальные были не должны пострадать.
Но идеала удавалось достичь не всегда. Реальность вносила свои коррективы, которые приносили издержки.
Застреленный по ошибке случайный прохожий. Телохранитель, проявивший чрезмерное профессиональное рвение. Супруга, бросившаяся закрывать собой мужа.
Работодатели называли это «операционными рисками», и, если основная цель была ликвидирована, его даже хвалили. Но он-то видел другое. Грязную работу, которая могла быть сделана чище.
А потом произошло то, что вызвало его профессиональный надлом.
Его безупречная, стерильная геометрия смерти столкнулась с хаотично-ярким миром детской площадки.
Так начинался новый круг его личного ада.
…Он выполнил свою последнюю «чистую» работу – «ликвидацию» самого себя. Казалось, его план был безупречен. Инсценировка гибели, сгоревшая машина с неустановленным трупом, обрывки его ДНК…
Новая страна, новые документы, новая биография, новая жизнь.
Но он ошибся, жестоко ошибся, и прошлое настигло его.
Оно дотянулось до него сухим треском очереди, выпущенной из проезжающего мимо авто.
Он не вспоминал эти события – он вновь и вновь бесконечно проживал их. Важны были не сами эпизоды из прошлого, а та энергетика, которую они излучали. Подобно записи на репите, картины минувшего бесконечно повторялись, воспроизводясь в произвольном порядке. Время здесь сплющилось в вечное настоящее, где все моменты его земной жизни существовали одновременно.
Выстрел в затылок пленного звучал в унисон с визгом тормозов той роковой машины. Дымящиеся развалины отчего дома смешивались с воплем жены, обрызганной кровью и мозгом застреленного мужа. Безликая фигура вербовщика соседствовала с трясущейся от ужаса тенью матери-одиночки, застывшей у газовой плиты.
К пережитому им лично добавился целый пласт чужой боли – невидимый, но очевидный и прямой результат его собственных действий.
Отчаянье и горе, которые он посеял, прорастали теперь сквозь него.
Скорбь матерей без могил. Для одних его выстрел был «актом справедливости», для других – «военной необходимостью». Для них же – просто концом. Крахом их материнской вселенной. Для этих женщин не существовало врагов и предателей. Существовали только их милые мальчики. Все, что они с такой любовью растили годами, – он превратил в биологический мусор.
Отчаянье матерей, чьи сыновья не вернулись с той бесславной войны, совмещалось в его личном аду с другим видом скорби – горем семей, разрушенных его выстрелами уже в мирной жизни.
И в этом совмещении открывалась пугающая универсальность. Слёзы и горе были одними и теми же. Давящая, мрачная тишина, наступающая в доме после полученного известия о гибели – одной и той же. Пустующие комнаты, места за обеденным столом и постели – одинаковыми.
Не имело значения, кого он устранил. Да, для него они были «целями», для работодателей «опасными конкурентами» и «нежелательными фигурами». Для мира застреленный им человек мог быть каким угодно чудовищем: наркобароном, продажным чиновником, жестоким бандитом.
Но для кого-то он был просто «папой», который нежно гладил волосы своей дочери и целовал ее в лоб перед сном. «Братом», который в детстве защищал от хулиганов и поделился последней конфетой. Заботливым «сыном», который ухаживал за больной матерью.
Родные и близкие жертв оплакивали не того, кого убили, а того, кого они помнили. Того мальчика, который любил слушать сказки и очень боялся темноты. Того юношу, который писал стихи и дарил цветы девушке, а она, смущаясь и краснея, в итоге стала его женой… а теперь и вдовой.
Эти два плача – по убитым солдатам и по ликвидированным «целям» - являли одну и ту же очевидную истину. Он отнимал не чью-то жизнь. Он гасил чьё-то солнце. И теперь образы этих погасших вселенных являлись ему во всей полноте. Будто наяву он чувствовал пустоту в их домах и квартирах. Не купленные игрушки; незавершенный ремонт; наивный детский вопрос «когда папа вернется?», повисший в воздухе навсегда.
Он не принадлежал себе. Граница между «им», «его болью» и «их» не просто исчезла - она никогда не существовала. Он был этой болью и ее вечным эхом. Теперь он понимал это с кристаллической ясностью.
Это был ад, который он сотворил себе сам.
* * *
Поток видений иссяк, и молодого человека вновь окружила нарисованная реальность. Непроизвольно отшатнувшись, Даниэль со страхом посмотрел на Отступника. Его лицо было искажено ужасом, дыхание сбилось.
Не давая ему опомниться, Кристиана резким движением оказалась между ними. Ее взгляд, острый и резкий, вперился в Мартина.
— Что ты с ним сделал? – повернувшись к мужчине, холодно спросила она.
Тот ответил не сразу. Он стоял, смотря куда-то внутрь себя, и на его лице не было ни раскаяния, ни гнева.
— Всего лишь показал и дал ему слегка почувствовать то, что чувствую постоянно.
Русская Стратегия
| 
