ПИСАТЕЛЬ Аркадий Белинков был аресто­ван во время войны. Измученному многочасовыми допросами и пытками, Белинкову дали, в качестве доказательства его тяжкой вины перед бесовской властью, «Заключение экспертной комиссии», изу­чившей подготовленный им к печати роман и ар­хив, изъятый при аресте.

Кроме «Заключения», одним из авторов кото­рого был критик и литературовед В.В. Ермилов, в деле был еще личный донос Ермилова, требовавшего расстрела Белинкова.

Из ночного телефонного разговора палача-следователя с Ермиловым Белинков узнал, что маститый литературовед по совместительству был сексотом органов госбезопасности, и не простым сексотом, а маститым, заслуженным бесом.

Великим провидцам, каким был Федор Михайлович Достоевский, свыше дано узреть будущее, и он предвидел торжество Шигалевых и Верховен­ских, но подозревал ли он, что его творческое наследие будет препарироваться и расчленяться бесами в образе литературоведов?

В советском достоевсковедении (халдейское слово, сказал бы Бунин!) имя В.В. Ермилова за­нимает не последнее место.

Я вспоминаю свою молодость. Я кончил фа­культет русского языка и литературы Педагоги­ческого института. Я слушал курс русской лите­ратуры — в нем не было Достоевского.

В библиотеках провинциального города, где я жил, не достать было книг Достоевского, но тот, кто хотел, мог найти: Достоевский был в част­ных библиотеках, его книги ходили по рукам, как ходят теперь произвдения Самиздата.

Мы знали, мы видели бесов Достоевского: они были хозяевами России и хозяевами ее остаются.

И давно умерший писатель живет в своих книгах. И загнанный в подполье, он был сильным: люди читали его, а бесы о нем молчали.

После долгих колебаний решили издать, а про­тив изданного, появившегося на полках библио­тек, в программах средних и высших учебных за­ведений, — начали войну.

Ермилов пишет:

«Достоевский дал трагическую картину жиз­ни народа под игом Романовых...»; его «разоблачение язв капитализма было кри­тикой с позиции реакционной...»

Ермилов утверждает: «в «Братьях Карамазовых» произошел тяже­лый самообман писателя...»; в ««Бесах» он «всецело стоит на позициях защиты дворянско-буржуазного общества».

Я нисколько не «оглупляю» достоевсковеда Ермилова подбором цитат: он сам себя «оглупил».

Я хочу только показать характер войны, ко­торая ведется против Достоевского, средства, ко­торые используются.

В отличие от маститого сотрудника органов госбезопасности, достоевсковеды — Л. П. Гросс­ман, А. С. Долинин, М. М. Бахтин и другие — в капитальных трудах, посвященных Достоевскому, выступают в латах научной объективности.

Советские достоевсковеды, как правило, призывают на помощь основоположника социалистического реализма Горького, который говорил о «злом гении» Достоевского, о влиянии на людей «ядовитого таланта» его, о реакционных тенден­циях его творчества.

Между тем, и сам Горький признавал, что та­лант Достоевского может быть равен только Шек­спиру.

Живое тело единого в своей устремленности к высшим ценностям творчества великого писателя рассекается с тем, чтобы можно было искренне писать о Достоевском, гениальном художнике, и лукаво о Достоевском, провидце российской ка­тастрофы.

Именно об этом пишет в последнем номере «Литературной газеты», за 11 ноября 1971 года, критик Т. Л. Мотылева, настоятельно советует видеть в Достоевском «прежде всего автора ге­ниальных романов, а не христианского проповед­ника», жалуется на тех зарубежных ученых, ко­торые видят гений Достоевского в его единости и неповторимости.

Очень недовольна Т. Л. Мотылева, например, французским ученым Пьером Паскалем, автором монографии «Достоевский» (1969).

«Паскаль, — негодует она, — осторожно, исподволь, но очень настойчиво выдвигает на пер­вый план те стороны наследия Достоевского, ко­торые были враждебны социализму и революции».

Враждебность Достоевского коммунистическо­му бесовству и выдвигать не нужно: она на пер­вом плане, она в самой сущности его творчества.

Достоевский представляется мне Гулливером, вокруг которого суетится толпа лилипутов, ста­рается связать его, повалить.

А он стоит во весь рост, он говорит во весь голос.

Перед читателем теоретик грядущей тирании Шигалев, разделивший человечество «на две не­равные части: одна десятая получает свободу личности и безграничное право над остальным девятью десятыми».

А рядом с Шигалевым его двойник — Ленин, теоретик диктатуры пролетариата, цинично подменивший ее диктатурой коммунистической партии над пролетариатом, над всем народом.

Перед читателем Верховенский, идейный убий­ца, практик шигалевщины.

«Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно хватая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам го­ворил: мы проникнем в самый народ».

Не о том ли писал много раз Ленин?

Перед читателем Федька Каторжный, убийца по ремеслу, а рядом его двойник, массовый убий­ца Сталин.

Ленинизм и есть шигалевщина, претворенная в жизнь Лениным, его верным учеником Сталиным и сталинскими преемниками.

««Записки из мертвого дома» Тургенев сравни­вал с Дантовым «Адом», а Герцен со «Страшным судом» Микеланджело.

Но с чем сравнить повесть «Один день Ивана Денисовича» и роман «В круге первом» Солженицына, если круг первый коммунистического ада страшнее последнего круга «Ада» Данте?

Роман «Бесы» написан в 1871-72 годах, ровно сто лет тому назад, но будто сейчас бес Верхо­венский, современник наш, доверительно сообщает Ставрогину:

«Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, что­бы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убившие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников, сплошь наши. Прокурор, трепе­щущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, на­ших много, ужасно много, и сами того не знают!»

Гений Достоевского, прозрев катастрофу Рос­сии, видит смертельную угрозу, нависшую над всем миром.

«Я никогда не видел этого человека, — пи­сал Лев Толстой о Достоевском Страхову, — и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что это был са­мый близкий, дорогой, нужный мне человек».

Так писал Толстой много лет назад.

Но гений не умирает — он живет в том, что создал, и Достоевский, великий провидец, познав­ший законы бытия, проникший в глубины Духа, продолжает стучать в железные ставни, закрыв­шие человеческие души.

Писатель нового поколения Юрий Бондарев говорит о Достоевском в «Литературной газете» (за 11 ноября 1971 года): «он огромен, он сложен», «он напоминает длительную пытку без надежды на избавление...»

Если расчленять творчество Достоевского, если видеть в нем только художника, автора гениаль­ных романов, избавления и не увидишь.

В своей единости, творчество Достоевского — некая Вселенная духа, может быть, и не до конца познаваемая, а в ней своя Солнечная система, — и в центре ее Христос.

В Нем и видит Достоевский избавление.

Мы живем во времена поистине апокалиптические, и можно понять тех, кто говорит о гряду­щем царстве Антихриста, приход которого под­готавливают коммунистические бесы, утвердившие власть свою над половиной мира, угрожающие всему миру.

Огромны силы Зла, но могущественнее их си­лы Добра, и я не хочу верить в Антихриста — я верю в Христа.

И я верю, что далекий в географическом пространстве, но близкий мне по духу читатель Достоевского — я отчетливо вижу его в родном моем городе! — тот читатель, младший брат мой, от которого зависит будущее России, повторяет вслед за старцем Зосимой:

«Я же мыслю, что мы с Христом великое дело решим...»

Великое дело преображения духа, ведущее к освобождению России!

Владимир Самарин