«Без музыки государство не может существовать. Все распри, все войны на земле происходят единственно от незнания музыки. Война возникает из-за несогласия между людьми, не правда ли? А если бы все учились музыке...»
Жан-Батист Мольер, «Мещанин во дворянстве».
«Этот фальшивит».
Нестройный хор узников, неумело выводящих звуки государственного гимна республики Нуэво-Рома, дёрнулся. Оперативники Эстес и Адриан выдернули халтурщика из строя и на глазах остальных арестантов принялись деловито охаживать его резиновыми дубинками.
Дождавшись, когда число ударов достигнет десятка, майор Данте Монтойя велел остановиться. Подошёл к избитому узнику, присел на корточки.
— Ну сколько можно раз говорить, — мягко сказал офицер, — гимн вашей новой страны поётся самозабвенно, восторженно. Вот эти, — он кивнул на других арестантов, — давным-давно поняли. Только тебе приходится объяснять.
Поднявшись, сделал знак своим людям, и те швырнули узника обратно в строй.
— Давай, — снисходительно бросил Монтойя, — с чувством, с выражением, всё как положено.
Погрозил пальцем.
— От этого зависит твоя дальнейшая жизнь.
В детстве и отрочестве майор ходил в музыкальную школу. Приобретённые навыки позволяли ему безошибочно улавливать фальшь в чужом пении — даже когда она была почти незаметна. Именно поэтому Монтойя редко слушал популярную музыку, которую так любили ставить во время «сессий» другие оперативники.
Их плейлист состоял из евродэнса. Данте даже выучил названия групп и имена исполнителей: La Bouche — «Be My Lover» — для пытки электрическим током; 2 Unlimited — «No Limits» — для пытки водой; Corona — «Rhythm of the Night» — для забав с противогазом и пластиковым пакетом на голове. Приходилось приобщаться в процессе. Кое-что даже нравилось.
Однако ценителю классики, любящему на досуге сыграть Рахманинова, искренне претило, когда арестанты, не осознавая всей серьёзности своего положения, пытались имитировать пение либо, того хуже, фальшивили.
Небрежный взмах руки — и гимн Нуэво-Рома грянул снова. На этот раз наказанный узник усвоил урок и спел как положено. Вот что значит — индивидуальный подход к воспитуемым.
Шла вторая неделя вторжения. Вооружённые силы республики уверенно продвигались к столице противника, занимая всё новые населённые пункты. И чем дальше вглубь — тем больше становилось работы. Не только для армейской разведки, где уже много лет верой и правдой служил майор Данте, но и для ребят Национального разведывательного директората.
В приграничье и прилегающих территориях местные были в массе лояльны. Активно содействовали, даже чрезмерно. Но чем дальше к столице — тем больше гнили. Сторонники «революции совести», уличные радикалы, преступники. Редчайшая мерзость. Хватало и откровенных глупцов, считающих, что камень и бутылка с зажигательной смесью способны переломить ход истории.
Неумолимый и неизбежный, как смерть и возмездие.
* * *
— Впечатляет, патрон, — с искренним восхищением протянул Кастильо, когда нестройные овации стихли.
Данте улыбнулся в усы, поклонился.
— Как видите, сеньоры, классика тоже чего-нибудь стоит.
Сегодня у майора был праздник. В бывшем полицейском участке, отведённом под нужды армейской разведки, внезапно отыскалось старое пианино. Зачем оно там было нужно — загадка. Возможно, для культурных мероприятий. А может, спонсорская поддержка. Вариант: хотели подарить филармонии, да позабыли, и превратили инструмент в предмет обихода.
Монтойя лукаво посмотрел на коллег.
— А теперь — для любителей современности.
И наиграл попурри из евродэнсовых треков, в конце добавив своих эксклюзивных импровизаций.
Ребята оживились, захлопали. Кто-то даже присвистнул. Даже вечно хмурый Морено одобрительно кивнул.
Опустив крышку, Данте улыбнулся.
— С популярной музыкой просто, — прокомментировал он. — Несколько общих гармоний, аккордов — и всё.
— Эх, майор, вам бы преподавать в музыкалку, — уважительно протянул Эстес, — а вы уж столько лет в строю.
Данте вздохнул. Что правда, то правда.
Он и хотел пойти по этой стезе. Да проклятые обстоятельства. Взрывное устройство, приведённое в действие — навсегда разделило его жизнь на «до» и «после». Эти левые радикалы — марксисты, анархисты, все, кто верил, что можно построить рай на земле через кровь, — заложили бомбу на детском утреннике. Всё лишь для того, чтобы ликвидировать крупного военного чина, пришедшего посмотреть на юные дарования.
Итог: цель выжила, отделавшись лёгкой контузией, а дети и преподаватели получили ранения. Несколько погибли. Среди них — младший брат Данте.
Это было в семидесятых, в разгар операции «Кондор». Именно тогда юный Данте решительно пересмотрел свои планы на жизнь.
Но музыка от него никуда не ушла. Он слышал её всюду. В потрескивании электрической лампы, в лязге засовов, в звоне кандалов, в ударе дубинкой по рёбрам, в криках пытаемых, в стенании и плаче допрашиваемых.
* * *
Рутина, серые будни, обыденность. Эти определения как нельзя точно характеризовали всю его деятельность. Что до войны — что теперь. Тогда, в мирной жизни, армейская разведка была вспомогательным инструментом. Основная нагрузка ложилась на МВД и ребят из директората.
Клиентура была разной: в семидесятые и в начале восьмидесятых — марксисты, ближе к девяностым — либералы и оппозиционеры, а также местные ультраправые. Да-да, не все они интегрировались. Многие не любили режим Савалласа — кто за недостаточную радикальность, кто-то за толерантность к евреям, мигрантам и нацменьшинствам. В результате немало «истинных ариев» оказались в застенках, а впоследствии — в тюрьмах.
Опыт мирной жизни пригодился, но многое обескураживало. Особенно — командированных полицейских. Для них, привыкших без напряга разгонять пикеты и митинги, стало шоком, когда простые обыватели пытаются обезоружить, кидают коктейлями Молотова в автозаки, а то и открывают огонь.
Данте сам был ошарашен — когда сидевший на улице нищий вдруг сбросил покрывало, встал во весь рост и дал прицельную очередь по машине, в которой майор и другие чины разведки ехали к очередному месту работы. Броня выдержала, террориста ликвидировали, однако сам факт!
Выходя на улицу, Монтойя уже не был уверен, что безобидные прохожие не окажутся вооружёнными повстанцами.
Майор не считал себя ни палачом, ни садистом. Хотя и то, и другое ему неоднократно приходилось слышать из уст арестантов — в ходе допросов с пристрастием и не только.
Он честно выполнял поставленные задачи. Тех, кто не представлял опасности, продержав сутки-двое, потом отпускали. Некоторых даже не били.
Специальные методы убеждения применялись избирательно, при наличии на то оснований. На все возражения гуманистов у него был один ответ: эти — заслужили. Как, например, относиться к тем, кто сжигал людей заживо, а потом позировал перед объективами камер на фоне дымящихся руин? В сети армейской разведки попали несколько участников массового убийства во Флоресвилле — трагедии, которую теперь называют точкой невозврата, приведшей к войне.
Другие клиенты — не лучше. Чем ближе к столице — тем больше враждебности. Публика, враждебная при любом раскладе: победа и интеграция — или возвращение свергнутого режима Монтальво. Впрочем, последнее — из разряда фантастики. Опасаясь мятежников, лидер Эстрелья-Нуова скрылся, и только недавно вынырнул в Испании.
По мере того как нарастало сопротивление, к обычному контингенту — военнопленным из числа кадровых, а также нелояльным гражданским — добавились члены территориальной обороны, ополченцы, мобилизованные. Последних было искренне жаль. Живёшь себе тихо, погружённый в дела и заботы, вышел в магазин за продуктами — а тебя раз — и в строй. Почти слепого — да на передовую.
Многого эти люди рассказать не могли. Некоторые и вовсе не понимали, что с ними произошло. Ещё позавчера стриг газоны, вчера — тебя послали сдерживать натиск, вечером того же дня — ты в плену. Полное недоумение, шок.
Кстати, их не пытали.
С одним из мобилизованных, пожилым учителем музыки, Данте душевно посидел, поговорил о прекрасном. Без эвфемизмов, серьёзно. Когда ещё встретишь собрата по разуму! Правда, сеньор Диас (так звали пленного) — надо признать, был более образован. Одно время работал в консерватории. Потом — не сложилось, стал преподавателем в школе. Но — говорил увлекательно. Находил общее в творчестве Шостаковича и Астора Пьяццоллы. Неожиданно. Мол, оба — новаторы.
Заодно помог настроить рояль. Данте оформил бумаги на освобождение. На недоумевающие взгляды подчинённых ответил:
— Под мою личную ответственность.
Провожая бывшего пленника, пожал ему руку. Пожелал найти себя в новой жизни.
И пусть кто-нибудь после этого скажет, что он, майор Монтойя — заплечных дел мастер, которого хлебом не корми — дай помучить.
Прочее, конечно, рутина. Унылая, скучная, серая.
Контингент попадался разный. Одни проклинали и строили из себя героев. Другие сдавали даже родителей — без принуждения, просто приняв новые правила. Некоторые вели себя деловито:
— Всё расскажу, подпишу. Если необходимо — выступлю перед прессой. Кстати, какие у вас поощрения?
«Принявшие сторону света» служили не за страх — по призванию. Просто им нравилось: быть провокаторами, «наседками», тайными информаторами. В чьих интересах — неважно.
Таких было много.
* * *
Наступление провалилось. Как? Почему? Эти вопросы — не его ума дело. Но факт налицо. Осада Ла-Вилья-Реаль длилась примерно неделю, потом началось то, что официально называли «передислокацией сил на стратегически выгодные позиции».
Армия отходила. Пока ещё — в строгом порядке, неспешно.
Для Монтойи и его коллег этот период означал одно: работы прибавилось. Едва разгреблись, а теперь — опять вкалывать. Вывозить ценных узников в тыл, выпускать разную мелочь, ликвидировать особо опасных. Последнее — в основном — расстреливая пятёрками, с последующей утилизацией тел. Там, где был крематорий, — отправляли в печь. В других случаях — могилы на окраине. Исполнили — засыпали землёй. Утрамбовали, закидали листьями — как будто всё так и было.
Правда, по мере того как контрнаступление развивалось, отработанный механизм стал серьёзно сбоить. В ряде городков тела намеченных к ликвидации узников пришлось после казни оставить не погребёнными — времени почти не оставалось. А где-то и вовсе довелось уходить столь поспешно, что арестанты остались в камерах, откуда их вызволили свои — и поведали всё, что знали.
Результат: репортажи вражеских СМИ, и — конечно — вездесущий CNN. Что ни говори — США великая страна. У их пропагандистов было чему поучиться. И не только у них.
Монтойя, например, весьма уважал методы ЦРУ — как, впрочем, и многие его коллеги в Латинской Америке. К янки можно относиться по-разному. Однако — профессионалы.
И всё же «беседа» с клиентом — процедура интимная. Только ты, твои ассистенты — и он.
Поэтому Данте был немного смущён, когда заведённый порядок пришлось чуть нарушить.
Война шла уже пятый месяц, отступление с каждым днём становилось всё более хаотичным, но фронт держался. Больше того — силы Нуэво-Рома успешно контратаковали, а также совершали диверсионные рейды в неприятельский тыл.
Профессионалов из разных частей свели в подразделение «Осы», ставшее синонимом эффективности. Как сеньор Монтойя мог отказать просьбе одного из их офицеров?
* * *
«Языка» привели за полчаса до полудня. Клиент, конвойные — «Осы» с жёлтыми шевронами. Молчаливый офицер в звании капитана, в тёмно-зелёном общевойсковом камуфляже, берете и солнечных каплевидных очках. Мартин.
Стандартная процедура. Это было и раньше. Много раз. Но если прежде «Осы» рутинно передавали свои живые трофеи разведке, то здесь произошло неожиданное.
Чуть сдвинув очки, офицер вежливо попросил:
— Если возможно, позвольте понаблюдать. Я тихо посижу с краюшку, погляжу, наберусь мудрости. Короче, не буду мешать.
Услышав это, оперативники слегка растерялись. Монтойя хмыкнул, пристально глянул на капитана.
— Только из уважения к тебе и к ребятам, — сказал он негромко. — Беседа — дело интимное.
Офицер примирительно поднял руки.
— Да ради Бога. Но… интересно. А ещё он может сказать что-то, что пригодится именно нам.
Дальше – дело техники. Ребята врубили магнитофон с евродэнсом – и понеслось. Мартин смотрел с интересом. Но не только. Майор пару раз мельком глянул в его сторону. Такое впечатление – что капитану понравилась музыка. Смотрел не столько на то, как к клиенту применяют «особые методы», сколько на магнитофон, играющий хиты 2 Unlimited с альбома «No Limits!». На той девяностоминутной кассете были записаны разные группы и исполнители. Но капитан наслаждался.
Работу с клиентом наблюдал с интересом. Потом, спустя пару дней, честно признался:
— Не ожидал, что так можно. Всего-то: полотенце, ведро и вода. И никакой крови.
Поводом для встречи стала та самая кассета, которую Мартин попросил переписать. Монтойя исполнил просьбу, хотя про себя сокрушался: ну что за люди, не любят хорошую музыку. Слушают всяческий ширпотреб. Хотя евродэнс – ещё полбеды. «Осы» и другие подразделения котировали Slayer, Pantera и Sepultura. Мол, жёстко, бескомпромиссно, бодряще. Для Данте – это вовсе не музыка, а вопли декадентов с нестриженными длинными патлами.
Что поделать – высокое искусство – оно не для всех.
* * *
Война продолжалась. С каждым днём ситуация ухудшалась. Фронт рушился. Чем больше времени проходило, тем явственней отступление напоминало хаотичное бегство.
Прежде не сомневавшийся в правоте главы государства и его ближайшего окружения, Монтойя вынужден был констатировать: допущена большая ошибка. Это стало особенно очевидно, когда США нарастили объёмы помощи Эстрелья-Нуова. Истребители F-16 пока не прислали, но всё остальное поступало исправно.
На этом фоне как репортаж из параллельной реальности воспринимались ежедневные реляции доморощенных пропагандистов по радио и ТВ — о том, что Нуэво-Рома — «успешный региональный игрок, бросивший вызов гегемонии англосаксов», и что Соединённые Штаты скоро перестанут существовать как единое государство.
Нет, в самом деле — лучше послушать евродэнс и выкурить парочку Winston’а.
Другие оперативники придерживались схожего мнения. Некоторые стали злоупотреблять алкоголем. Кое-кто подсел на наркотики. Данте не употреблял, но признавал: в текущих условиях это неизбежно. Ощущение грядущего краха прочно засело в подкорке.
Не радовали и вести из дома. Жена и сын были людьми ответственными, лишнего не болтали. Но даже они говорили: жить стало трудно. Жаловались на перебои с едой и светом. Сын унаследовал от отца любовь к классической музыке, поступил в консерваторию. В одном из писем посетовал: хотели исполнить произведения Вагнера, да свет отрубили. Пришлось при электрических фонарях и свечах. Атмосферно, но напряжённо.
Клиентура с каждым днём становилась всё более агрессивной, бесстрашной. А пойманный американский военный советник и вовсе был отправлен в тыл чуть ли не с почестями. Монтойя не удивился бы, если б ему сказали, что пленного янки отправили в Вашингтон, выделив президентский борт. Да ещё накануне, возможно, покормили деликатесами и предложили элитных путан.
Фатально буксовала и «зачистка хвостов». Арестантов не сортировали – либо выпускали скопом, либо всех ликвидировали. Система давала сбой. Тотальная неразбериха.
Но фронт ещё держался, а значит, Данте по-прежнему мог позволить себе некоторую театральность.
— Оставь надежду, входящий сюда, — так, претенциозно и пафосно, майор начинал каждый допрос.
Далее — наскучившая рутинная процедура: избиение полицейской дубинкой, удушение пластиковым пакетом, психологическое давление. Вспомнив прочитанные в училище книги Роберта Конквеста и Александра Солженицына о сталинском терроре, Данте опробовал и практику «стоек». Оказалось, метод рабочий. Побыл на ногах — признаешься в чём угодно. Но — долго. Поэтому приоритет отдавался методам менее затратным по времени: «осьминог» — устройство с несколькими проводами, которые крепились к телу жертвы с помощью маленьких винтов, вкручиваемых в череп; «трость» — электрифицированный стержень (около 45 см), которым воздействовали на гениталии. И то, и другое — способы пытки электротоком.
Кто-то сознавался, а кто-то и нет. И то, и другое не имело значения.
Глядя на свой нарукавный шеврон – два скрещенных меча, раскрытая книга и факел – Монтойя размышлял – что будет дальше.
* * *
И вот произошло неизбежное. Военный разгром стал реальностью.
Но прежде: восстания, бунты и беспорядки, американская бомбардировка столицы, арест Савалласа, временное правительство. Триумф Андреа Новелли — молодого оппозиционера, накануне жившего в Ницце. Переговоры о мире. Люстрации.
Монтойю, как и других чинов армейской разведки, уволили из армии. Бывший майор (обидно! Могли бы напоследок повысить в звании) вернулся в родной Кампо-Франко. Чем заниматься?
Конечно, преподавать. В школе. Только не в музыкальной. Но музыку.
В этот недолгий период Данте почти поверил, что счастье возможно. Детишкам нравилось его слушать. Он умел заинтересовывать классикой. На фоне царящего вокруг хаоса — его уроки были окном в иной мир. Добрый, возвышенный, светлый.
Но бывший офицер не был наивен. Он смотрел телевизор, читал газеты и слушал радио. Многое знал и помимо. Достаточно, чтобы понять: его время истекает.
…Его забрали утром. Рутинно и буднично. Уважили: дали собраться, не били. Супруге и сыну разъяснили, когда и где могут с ним встретиться.
Так непродолжительная жизнь учителя музыки сменилась жизнью узника.
* * *
Камера, в которую его посадили, была необычной. Одиночка — но просторная, светлая. С душем, умывальником, туалетом и телевизором. Письменный стол, табурет. Днём — много солнца, падающего через решётчатое окно. Ночью — пятна серебристого лунного света, расчерченные клетчатой тенью.
Несколько дней его не допрашивали. Кормили прилично. Трёхразовое питание — как в офицерской столовой, и даже лучше.
Монтойя не знал, где находится. Когда после пары формальных допросов его посадили в тюремный автобус, бывшему майору завязали глаза. Повязку сняли лишь на пороге узилища.
Одиночество Данте не тяготило. Неопределённость — тоже. Он прослужил достаточно долго, чтобы понимать: если его помещают в такие условия — значит, от него что-то нужно.
Наконец, дверь камеры отворилась. Бесцветный голос тюремщика произнёс ряд команд, которые бывший майор немедля исполнил: принял нужное положение, вытянул руки, почувствовал на них защёлкнувшиеся стальные браслеты наручников, вновь ощутил на глазах глухую ткань чёрной повязки — и далее его повели.
В этот момент он был абсолютно беспомощным. Но понимал: с ним будут беседовать. Не давить. Он был в системе. Он знал.
Когда его усадили на стул и сняли повязку, в глаза ударил резкий электрический свет. Всё по классике. Избито. Банально. Нелепо. Он с трудом сдержал смех.
Дым сигарет, замершая напротив безликая тень в деловом костюме. Безличные пальцы с ухоженными ногтями, кладущие на стол и с наслаждением знатока разворачивающие тесёмки, связывающие массивную папку с документами. Голос, лишённый эмоций, говорящий:
— Как видите, сеньор Монтойя, мы собрали достаточно, чтобы ставить условия.
Услышав это, Данте не выдержал, расхохотался. Не истерично — но искренне, весело, запрокинув голову.
Тень молча взирала. Возможно, испытывала недоумение. Ему было плевать.
— Давайте без этого дешёвого пафоса, — отсмеявшись, сказал бывший майор. — Конкретнее: что я должен сделать, какие показания дать, что подписать. Строго по делу… коллега.
Пальцы в белоснежных манжетах дёрнулись и замерли.
— Приятно общаться с профессионалом, — голос тени напротив стал резким, живым, утратив отстранённость.
Затем мужчина в строгом костюме изложил своё предложение. Его суть была такова: показательные суды неизбежны, список фигурантов намечен. Роли распределены, приговоры примерно расписаны.
— Конечно, — с нескрываемой издёвкой заметил вербовщик, — суд теперь у нас независим. Поэтому возможны варианты. Скажем, кому-то дадут не пожизненное, а высшую меру. Или наоборот. А кого-то вообще оправдают. Ситуация игровая.
Далее тень перешла к самой сути:
— Многое зависит от правильных показаний. Вы, как и я, знаете важность формулировок. Нужно, чтобы именно их вы озвучили.
Данте кивнул.
— Я понял. Свидетельство обвинения. Принимаю. Гарантии?
Тень небрежно вскинула пальцы:
— Неприкосновенность вашей семьи и ваших активов. Вам будет возвращено звание и некоторые награды. Но правила игры требуют соблюдения определённых формальностей. Пять лет придётся побыть в режиме творческой паузы. Понимаете, почему этот срок?
Монтойя подумал, потом улыбнулся:
— Новелли уйдёт — выберут нового.
— Вы верно поняли. Пять лет — достаточно, чтобы соблюсти все приличия. Отделить агнцев от козлищ. Но отбывать наказание можно тоже по-разному. Затем — амнистия и свобода. Что скажете?
— Я согласен.
* * *
Он честно выполнил все условия. Выступил на суде, обличил своих бывших руководителей: мол, я рядовой исполнитель, подчинялся приказам. Рассказал всё, что требовалось. В том числе, много правды. Под нужным углом, с умолчаниями — но это произвело впечатление. Настолько, что корреспондент «Столичного вестника», молодая журналистка Лучиана Росси, порывалась взять у Монтойи эксклюзивное интервью. К её разочарованию, не сложилось.
Угрызения совести? Что за чушь! Горе побеждённым, и каждый сам за себя. Эти битые генералы, как и бывший верховный, в полной мере заслужили всё, что им выпало.
Коллега сдержал обещание. Монтойе дали пять лет. Из которых он отсидел уже примерно два года, выступая свидетелем. И да — отбывать наказание можно по-разному. Данте, ещё с училища привыкший к спартанским условиям, порой воспринимал тюрьму как курорт. С ним вместе сидели такие же, как он, бывшие офицеры. В том числе люди интеллигентные.
К счастью, в тюрьме поощрялась творческая самодеятельность, и Монтойя мог музицировать. Попутно написал мемуары. Самооправдательные, но честные. Не знал, зачем это нужно, но ощущал: пригодится. Времена изменятся, и можно будет издать.
То, что ветер дует в правильном направлении, бывший майор понял сразу, когда по стране прокатилась волна ликвидаций криминальных авторитетов, одиозных политиков, а также явных предателей, сидящих на содержании бывших врагов. Дальше — больше. Объединение трёх видных ультраправых группировок: неонацистов из «Сокола» (пройдя процедуру ребрендинга, стали «спортивно-патриотическим объединением»), ветеранов из «Штурмового братства», традиционалистов из «Имперского рассвета». Интересно, что это знаменательное событие произошло в его родном Кампо-Франко. Создание партии «Национальный альянс», которая победила на парламентских выборах. Ситуация в стране стабилизировалась. Не ультра-демократия, но и не авторитаризм. Что-то среднее.
Незадолго до завершения назначенного Монтойе тюремного срока Новелли покинул пост главы государства. Новый лидер, столь же молодой, но покладистый, подписал закон об амнистии.
Двери узилища распахнулись, и Данте шагнул в новый мир.
* * *
— Запомните, молодые люди. Музыка — это не звуки и не созвучия, но то, что проходит сквозь нас и живёт в сердце каждого.
Ученики замерли, внимая каждому слову. Сеньора Монтойю, преподавателя по классу фортепиано, всегда было интересно слушать. Он так мог описать скучную классику, что её сразу же начинало хотеться научиться играть.
Данте — уже немолодой, в аккуратных очках, с сединой, в тёмно-синем костюме без галстука — продолжал:
— Приведу наглядный пример. Вот ты, Августина, — Монтойя кивнул девочке на первой парте, — вижу, любишь Бритни Спирс. Настолько, что даже прикрепила значок с её изображением на рюкзак.
Ученица смутилась.
Данте продолжал:
— Но что, если я скажу, что в музыке Бритни тоже живут ноты классики?
По аудитории прокатился недоумевающий гул. Монтойя улыбнулся.
— Показываю наглядно.
Подошёл к роялю, наиграл мелодию из «...Baby One More Time», а затем — партию из «Лунной сонаты» Бетховена.
— Заметили? Сходство не в мелодиях — сходство в гармониях.
Он вышел на середину класса, с улыбкой окинул взглядом учеников и продолжил:
— Мой сын, набирающий известность виолончелист, на досуге любит послушать Нирвану и даже сыграть что-нибудь из их «Nevermind». До поступления в консерваторию он спорил со мной: «папа, классика — это классика, рок — это рок. Они почти не пересекаются». Ключевое слово — «почти». Теперь он сам признаёт, что был неправ. То, что называется музыкой, — как солнце, которое озаряет своими лучами весь мир. Курт Кобейн и его ребята, конечно, едва ли слушали Вагнера, Шопена и Грига, но где-то могли что-то воспринять, переработать и воспроизвести на свой лад. Не любите Нирвану? Назовите любых других исполнителей или группы — в их творчестве вы тоже найдёте отголоски классики. Я научу вас не только правильно брать аккорды на фортепиано — я научу слышать музыку даже там, где её как будто нет.
Вновь улыбнулся:
— В конце концов, это то, что по-настоящему важно и меняет мир к лучшему.
24-25 июля 2026 г.
Русская Стратегия
| 
