Пятый эскадрон Подольских улан, в котором, с самого выхода в офицеры служил Подгорцев, стоял в сторожевом резерве, в господском доме, в полуверсте от деревеньки Софиевка. Эскадрон был неполный, - один взвод послали вперед на усиление четвертого, несшего охранение, - и держался на всякий случай в полной готовности. Во всем была отчетливая выучка и в то же время непривычная новизна настоящей, неманевренной, боевой обстановки.
На просторном, точно площадь, дворе, с низенькими флигельками служб по бокам, были поставлены привязанные к длинному плетню лошади эскадрона. Он стоял поседланными, с отпущенными только подпругами, размундштученные и с вынутым изо рта трензельным железом. Здесь же, на ворохах свеженастасканного сена, лежали уланы. Все были в застегнутых шинелях, при полной боевой амуниции, и если у кого-нибудь была снята винтовка, то она лежала здесь же, рядом.
Давно уже роздали ужин. Большинство улан спало. Только дневальные бродили вдоль коновязей, перекидываясь односложным словами, подбрасывая, когда нужно, новую охапку корма и разнимая ссорящихся со скуки или спросонья лошадей. С крылечек и со скамеек возле людской кухни, так ясно различимой в напоенной молочно-лунным светом ночи, доносились разговоры, молодой смех и женские визги.
Когда Подгорцев проезжал мимо, кто то, кого он не мог различить по голосу, говорил певуче и чуть шутливо:
«Коли будете до нас хороши, то як возьмем мы ту саму Виену, ужо запомним о своей милой. Зараз пошлем до вас усе самое гарное, во что их венские паненки убираются».
А женский смех с кокетливо-притворной обидой отвечал:
«Не так то нам це треба!.. Що ж вы думкаете, у мене, у самой свово чоловика нема. Тоже до вийска пишов, у Днипровский полк. Нэ хуже вашего. Унтер-ахфицер».
Тогда новый бас прогудел:
«Отто ж дурна молодыця. Так пийшов же вин, а мы наразу туточки!»
Дальше Подгорцев не слыхал. Он обогнул обсаженный кустами виноградника низенький забор круглого цветника и очутился перед белеющимися в глубине, похожим на театральную декорацию, домом. Все окна еще светились.
Подгорцев раньше бывал здесь в гостях. И теперь, когда проходил через увитую диким виноградом террасу с колоннами, он подумал про хозяев помещиков, полу-русских, полу-поляков и вспомнил их дочерей, за которыми ухаживали офицеры его эскадрона. Но теперь дом был пуст. Хозяева уехали.
Подгорцев толкнул незапертую дверь. И, войдя, он сразу увидел тех, вместе с кем ему суждено было сражаться: одних любимых, других нет, но всех без исключения родных, так как их неразрывно связывал полк.
Вестовые только что подали в большую столовую ужин. Ужин еще не успевших освоиться с войной людей. Вареная курица, волокнистая и невкусная, приготовленная кем-то из денщиков. Простой чугун на столе, с подложенным под него клоком бумаги, - хотя в доме не трудно было найти любую посуду... Молоко в глиняной крынке, солдатская деревянная солонка с солью... Водки не было. Во-первых, потому что ею забыли запастись при выступлении, а теперь негде было достать, а, во-вторых, оттого, что война, еще совсем новая, как будто чужая, создавала у каждого в душе особое торжественно-строгое настроение.
Казалось, на войне все должно быть по-новому, не таким, как всегда, и в ней не может быть места обыденному.
Поэтому скорее для виду, чем всерьез, пенял на себя за забывчивость насчет водки дивизионер, подполковник Туркменцев, хотя вообще он был далеко не дурак выпить и любил, как он сам говорил, поступать «по уланскому завету отцов».
Все Туркменцевы всегда служили в Подольских уланах. Все, начиная с их прадеда, который еще ребенком был вывезен в Россию в начале царствования государя Николая Павловича. Младший сын малоземельного среднеазиатского хана, он прислан был для укрытия от родственных недоброжелателей.
Он был окрещен и определили его по Высочайшему повелению в кадетский корпус. Курса наук он не кончил по крайнему к ним отвращению и, достигнув великовозрастия, вылетел на службу юнкером в Подольский уланский полк. Там он выслужился, именовался Ханом Туркменским, женился на русской барышне из средней помещичьей семьи. Взятое за женой имение протратил на лошадей и проиграл в штосс, а в венгерскую кампанию был убит в чине майора.
Сын его звался уже просто Туркменцевым и тоже дошел до майора. Вообще это был как бы предел, которого никто из Туркменцевых переступить не мог, и, если теперешний представитель рода, Иван Федорович дошел до подполковника, то, наверное, только потому, что самый майорский чин был упразднен.
Туркменцевы, все до одного, идя по стопам родоначальника, питали резкую враждебность к наукам, исправно служили, с азартом воевали и чудесно ездили. К женщинам они все относились с некоторым презрением, почитая всякое бабство недостойным улана, что, впрочем, не мешало им жениться, преимущественно на блондинках и исправно производить детей. Любили они всего больше верховых лошадей, азартные карточные игры и вино, - по возможности крепкое, - все в равной степени.
Характер все Туркменцевы имели буйный, особенно во хмелю, и легко хватались за оружие, а в случае его отсутствия не задумывались пользоваться самыми неожиданными предметами...
Иван Федорович крепко помнил заветы своих предков и, будучи от природы того же характера, блюл свою личную и, еще более того, полковую честь свято. Дважды дрался за оскорбление полка на дуэли, делился с товарищами последним рублем, пользовался таким же авторитетом, как отец и дед, и уже несколько лет состоял председателем суда общества офицеров.
Во всем другом он тоже пошел в семью. Был в долгу, как в шелку и, когда в тринадцатом году мода на авиацию дошла до их полка и Туркменцев попробовал для забавы подняться вместе со знакомым летчиком, то местные еврейчики устроили специальное моление в синагоге о благополучии Туркменцевского полета. Он сильно играл в карты, не знал, как может закинуться лошадь, и обладал прямо звериным чутьем в поле. Чутьем, которое пока что мог обнаруживать только на маневрах.
К Подгорцеву Иван Федорович относился очень дружески, хотя и не одобрял его Академии. В его глазах это было «не уланское дело».
- А прибыл из Академии! Славно, теперь пятый весь в сборе!..
И, широко раскрывая объятия, он не дал Подгорцеву закончить официальную фразу рапорта о прибытии. Крепко зажав его руку в своей жесткой и шершавой, словно терка, ладони, он сочно облобызался с Подгорцевым, метя по его лицу пышными подусниками.
- Значит, всякие штабные прикомандирования к чорту?.. Показывали их тебе в штабе полка?.. Так что ли, Петя?..
Подгорцев подтвердил, что так. Показывали и отказался.
- Правильно. Так-то лучше, у себя в полку.
Действительно, это было гораздо лучше. Подгорцев ощутил это еще в тот момент, когда толкнул дверь и увидел их всех, за столом-, перед этим чугуном с супом и недопитыми кружками молока. Он еще не успел присесть, как погрузился в полковые дела и интересы.
Австрийцев еще не видели... Значит, те еще не очень торопятся переступить через нашу границу. Ничего, придем сами. И очень скоро.
Сразу, с первой же минуты Подгорцев с поразительной ясностью ощутил, что уверенность в победе, жившая в нем самом, переполняла и всех тех, кто сидел вместе с ним в этой комнате.
Все горели успехом. Правда, и Туркменцев, и ближайший друг Подгорцева, Митя Ольховский, и все остальные как будто видели против себя только конницу и говорили только о ней.
Обычная манера профессионалов видеть лишь то, чему отдали всю жизнь сами, но, может быть, вовсе не недостаток, особенно у тех, от кого нужно действие.
Каждый из присутствующих знал стоящие по ту сторону границы австрийские полки. Часто приглашали австрийцев на полковые праздники, часто бывали в гостях у них.
У всех было одно впечатление, может быть, неясно обоснованное, но твердо принятое чутьем: ездят хорошо, уборка отчетливая до нарядности, и офицеры, наверное, храбрые, а вместе с тем что-то во всем игрушечное. Не приходила даже и мысль, что эта чужая конница могла состязаться с нашей кавалерией вообще и с «нашим» полком в частности.
- Лошади вот только у них, чертей, хорошие, - прокартавил Митя, - хотел бы я какого-нибудь этакового гунтера.
- Не сомневайся, Митька, - обнадежил Туркменцев - заберем и скоро. Ты-то уж, наверное из первых поймаешь. А теперь крестись, молодежь, и баиньки...
Он приказал ротмистру Линевскому поверить телефонную связь с четвертым эскадроном и штабом полка, а самого младшего, корнета Стройникова, послал обойти сторожевые посты для собственного охранения.
- Нельзя, други, иначе... Война!..
Походных кроватей не раскидывали и спали в эту первую ночь войны, не раздеваясь, при оружии. Туркменцев и молодые офицеры залегли здесь же, в столовой.
В углу одной из спален барышень Мелиховских, куда заглянул Подгорцев, висела забытая при отъезде икона Богородицы Остробрамской, а над кроватью чернела в узенькой рамке французская надпись готическими буквами:
- Seigneur, ayez pitie de nous. 
Чуть появилось солнце, эскадрон проснулся. Убирали, как в мирное время, коней, скрипели журавли колодцев. «Господин вахмистр» в перешитых казенных рейтузах и в туго перетянутой гимнастерке обходил коновязь и, не удостаивая вступать в разговоры с рядовыми уланами, только тыкал палочкой-филлисом в те мелкие непорядки, которых не пропускал его наметавшийся за многолетнюю сверхсрочную службу глаз. Выговаривал уже взводным.
Офицеры в господском доме тоже поднялись, или вернее, их поднял Туркменцев - «Разоспались сони, еще австрияков проспите».
И сейчас же, напившись чаю, он уехал с вестовым и двумя ординарцами вперед, в охранение, к четвертому эскадрону Шумилина.
Ольховский с Подгорцевым вышли из дому под радостными лучами солнца. Звонкое приветствие, звонкий ответ и довольные лица навстречу у всех, начиная с важного вахмистра, подпрапорщика Стройновского до улана Подтепельного, которого прошлою зимою Митя никак не мог обтесать и выучить трудным словам о том, что такое присяга и что есть воинская дисциплина.
Окончив уборку и утреннюю возню с лошадьми, четвертый взвод, который сохранил за собой по старой памяти ставший теперь старшим в эскадроне Подгорцев полностью собрался в кружок вокруг своего командира.
Подгорцев рассказывал уланам про войну. Про то, как и почему она началась и по какой причине мы не можем допустить, чтобы Австрия прибрала к рунам сербов. Старался выложить слушателям все то, что сам вычитал в последние дни в газетах и что в его уме освещалось светом давно привычной формулы панславизма.
И когда он рассказывал, то чувствовал, что все эти отчетливо подобранные доводы, которые были так понятны ему самому, - вовсе не годятся для улан и ничего не говорят им. А когда он захотел сказать так, чтобы вышло просто и совсем очевидно, он вдруг увидел, что если перейти на простое, то и для самого себя у него не найдется точного ответа, почему эта война так необходима и почему мы правы.
Подгорцев не успел еще подумать, как услыхал ответ, не показавшийся ему особенно мудрым, но, по-видимому, вполне годный для улан.
Его взводный Охрименко вслух сделал вывод из всего, что говорил командир, и сказал с убеждением:
- Не может наш Государь дозволить, чтобы на свете неправда была. Ну и покажем же мы австриякам.
И это заключительное «покажем» прозвучало так, что Подгорцев догадался еще об одном. Как ему самому, так и уланам, не было особого дела до скрытого смысла войны. Суть для них лежала в другом: и он, и они были молоды и сильны, а потому для них совсем также, как и для него самого, не требовалось никаких оправданий войны. Она сама оправдывала себя, ибо она, еще сказочная и неведомая, отвечала всему живому инстинкту борьбы и приходила, как естественное завершение той военной жизни, которую каждый из них вел все эти годы своей службы в полку.
Для них, как и для самого Подгорцева, более важным, чем смысл войны, казался самый процесс войны.
Как «оно» будет?..
Здесь уже не было никаких трудностей, и он вполне понятно и свободно начал рассказывать про то, как устроена австрийская армия. Как у них полки не одинаковые на подобие наших, а разноязычные. И сколько верст до Вены, н какие крепости в Галицин. А потом про конницу и про то, что у них полки без штандартов.
- Боятся, видать, чтобы мы их не забрали, - снова раздались уланские голоса, - Разобьем мы их, Ваше Высокоблагородие!..
Вернулись в дом. Гаврила Линевскнй, эскадронный командир, при участии вахмистра и фуражира рассчитывался с приказчиком экономии за забранный накануне фураж. Считали пуды н копы. Стало как-то скучно.
Часа через два запищал аппарат полевого телефона. Сидевший при нем с трубкой около уха улан из команды связи доложил, что зовет командир дивизиона, Линевский слушал и лицо его становилось хмуро серьезным, потом развернул карту местности.
Оказалось, что против центральной заставы Шумилина в селении Лиховцах обнаружилось наступление неприятельской конницы, пока двух эскадронов, и Туркменцев приказывал пятому эскадрону немедленно идти на поддержку, на рысях.
Линевский принял официальный тон.
- Штаб-ротмистр Подгорцев, вы пойдете вперед с четвертым взводом, переменным аллюром.
Через несколько минут вполне готовый эскадрон, вытянутый по три по дороге на Ляховцы, ожидал, чтобы от него отделился на достаточное по мнению эскадронного командира расстояние Подгорцевский взвод. Уланы весело перебрасывались шутками.
Первый бой никому не казался страшным.
До Ляховцев было версты четыре и сначала дорога шла открыто по уже снятым, желтеющим соломой, голым полям, а дальше, за маленьким фольварком Александровым, она входила в корявый, сильно поредевший лес, который тянулся уже почти до самой деревни. За нею, Подгорцев знал, совсем близко Збруч и гребля с граничными столбами.
В его душе не рождалось ничего, напоминающего страх. Не было даже тревоги. Только щекочущее нетерпение и любопытство. Как бы не опоздать - ив этой мысли тонуло все.
Как только Подгорцев удостоверился, что командир идет за ним, он почти тотчас перешел в рысь. Зазвенело резче оружие и лошадиные подковы стали сильнее взметывать легкие, стелящиеся по ветру дымки пыли.
Проходили мимо Александрова. От четвертого эскадрона только следы, разбросанное сено, запряженная кухня у ворот. Почти тотчас попался высланный навстречу проводник на горбоносой танцующей лошади. Подгорцев дал ему знак ехать рядом.
- Где наши?..
- За лесом! И Их высокоблагородие Туркменцев при эскадроне.
- Австрийцев видели?..
- Никак нет. Только дозорных его бачил. Диковинные такие, - в красных штанах. А сам он, значит, у леса. Не выходит.
Втянулись в лес. Впереди все тихо. Вот уже виднеется на дороге хвост четвертого эскадрона. Он стоит в походной колонне, и вся дорога между деревьями загромождена лошадьми.
- Слава Богу, - подумал вслух Подгорцев, - поспели...
Со стороны четвертого показался идущий крупной рысью на своем белоногом с проточиной на лбу коне Туркменцев с вестовым, трубачом и ординарцами. Лицо у него было недовольное и одновременно светящееся азартом. Порывы ветерка шевелили пышные подусники.
Подгорцев рискнул спросить:
- Обстановка какая, Иван Федорович?..
Тот, бросая слова, объяснил в такт рыси. Говорил так, словно Подгорцев все уже видел сам, но выходило наглядно и ясно.
- Выставили, черти, заставу. Гусары или драгуны, не разберешь... Два эскадрона. Дозоры на нашей окраине, а сами в деревне, за прудом: каву пьют, что ли? Как выйдут, так и атакуем... Четвертый в лесу. Пока его не заметили. Вас выведу во фланг.
Деревья стали реже. На самой опушке Туркменцев круто остановился и, взяв одного Подгорцева, выехал чуть вперед. Вынул, было, бинокль, и бросил. Все и без того - как на ладони.
Они стояли почти под самым селением. До хат, отделенных только болотистым ручьем и огородами, было просто подать рукой.
Влево, шагах в шестистах, по сжатому, ровному полю змеилась дорожка, выходящая из Ляховцев через маленькую гребельку, за которой начинался полуспущенный пруд.
На дороге чуть расплывчато виднелись неподвижные, словно застывшие силуэта двух неприятельских дозорных, со снятыми, упертыми в колени карабинами. Насторожившись, стояли, как вкопанные, нарядные рыжие кони, с коротко подрезанными хвостами, и резко выделялись красные рейтузы всадников.
- Совсем, как на батальной картине, - подумал Подгорцев.
Он взглянул еще в бинокль. К красному пятну рейтуз примешались синие тона мундиров и жаркая игра лучей на коже головных уборов. Все блестело.
Подгорцев перевел бинокль под лес. Там, тоже у дороги, налево и назад, от того места, где стояли они с Туркменцевым, маячили менее ясно различимые силуэты других дозорных. С пиками. И там ничего не блестело.
Подгорцев понял, что это люди четвертого эскадрона, спрятанные на той опушке.
- Смотри, - вдруг схватил его руку и крепко сжал Иван Федорович.
Австрийские дозорные, по-прежнему выставив над передним вьюком свои карабины тронулись вперед, а из деревни, чуть пыля на шагу, выползла колонна конницы. То же нарядно сверкающее на солнце коричневато-красно-синее пятно. Впереди офицеры. Их можно было узнать по более изящным очертаниям всадников и коней и по более легкой манере езды... За передовым еще один эскадрон...
Противник подвигался вперед, все в походной колонне и уже австрийцам назад до селенья было не ближе, чем до Турменцева.
На поле все было по-прежнему тихо.
Вдруг из-под леса, с той стороны, где был четвертый, поднялось облако пыли и над ним четко сверкнула молния шашек. И донесся гул многих ревущих голосов. Четвертый пошел в атаку.
Два выстрела. Чужие дозорные галопом поскакали назад. Нарядные всадники зашевелились и тоже подняли пыль: верно, строили фронт. Но голова остановилась.
Туркменцев оглянулся назад:
- За мной рысью!.. Строй фронт, ма-арш!., и тронул лошадь.
Сзади послышался глухой шум перестроения, и еще оно не было кончено, когда Иван Федорович зычно, во весь голос, как на полковом ученье, но сокращая команды, прокричал:
- Шашки к бою, пики на бедро!.. За мной!..
И не называя аллюра, выкинул с места своего белоногого, точно на старте скачки.
Подгорцев сказал рядом, чуть сдерживая коня, чтобы его чистокровный Маренго не опередил дивизионера. Шли молча, тоже так, как учили в мирное время. Но сердце колотилось азартом сильнее, чем на ипподроме.
Перестраивающиеся австрийцы внезапно увидели, что на них идут и с другой стороны. Остановились... Но стояли на месте меньше, чем мгновение.
Вот офицер, на крупном рыжем коне, подняв над головою саблю, поскакал вперед на встречу четвертому, а за ним еще офицеры. Скакали не быстро, чуть откидывая назад корпуса, точно в манеже. И через несколько темпов передний, старший, оглянулся.
Его сгрудившиеся в кучу эскадроны стояли на месте.
Тогда офицер остановился и, как только он это сделал, вся масса всадников назади, точно стадо, сорвалась с места.
Сорвалась - назад, и понеслась в беспорядке.
Из груди Туркменцева вырвался хриплый гортанный крик, не то ура, не то еще что-то. И уланы назади ответили таким же многоголосым, сливающимся в один звук ропотом.
Австрийские драгуны, - теперь было видно, что это драгуны, - думали только о спасении и шпорили лошадей изо всей мочи. Но спастись было не легко. На своих красивых и гладких, но раскормленных и тяжело галопирующих конях они не могли уйти от погони Подольцев, а путь в деревню был отрезан. Инстинктивно, опять-таки словно стадо крупного обезумевшего скота, они свернули за кем-то одним и бросились вдоль берега пруда к его верхней затянутой илом части.
Передние ряды с налета ввалились в болото.
Но перемешавшиеся уланы четвертого и пятого эскадронов уже наскочили на задних, на всех тех, кто хоть чуть задержал лошадь. Чья-то пика просунулась сбоку Подгорцева и ударила в спину, прямо между лопаток, всадника в отороченной мехом куртке. Подгорцев только услышал стон и поравнялся с другим. Был с левой стороны от него. Подгорцев поднял шашку и странно отчетливо подумал:
- Удобно рубить направо.
Австриец глянул бездумным взглядом, полным страха, и сделал парад неловко и тяжело. Удар Подгорцева пришелся ему по плечу, и он с криком выронил саблю.
Австрийские драгуны только оборонялись, только парировали удары, и почти никто из них не пробовал рубить. Большинство просто кидалось в болото и вязло в нем с лошадьми. Мало кому удалось перебраться на ту сторону.
Кое-кто из улан попробовали сунуться за ними и тоже завязли.
- К пешему строю!.. - крикнул Туркменцев. - Бей из винтовок!
По людям, карабкающимся из-под лошадей и старающимся выбраться из болота, загремели сухие выстрелы русских винтовок. Несколько драгун упало. Другие подняли руки. Кто-то стал на колени и кто-то лег в Вонючую тину, прячась за барахтающуюся лощадь. Счастливцы, уже выбравшиеся на тот берег, бежали во весь опор к кустам, что тянутся к Збручу.
- До берегу, до берегу выходи... До неволи, - кричали уланы.
Огонь прекратился, собирали пленных.
Почти в это самое время командир четвертого эскадрона ротмистр Шумилин имел поединок совсем другого рода.
В самом начале атаки он наметил себе австрийского офицера, того офицера, что пробовал поскакать навстречу уланам с поднятой саблей. Шумилин, коротконогий и некрепко сидящий в седле, наскочил на австрийца как раз в то время, когда тот, остановившись и видя бегство своих эскадронов, наконец, тоже повернул коня.
Они столкнулись. Шумилин хотел ударить, промахнулся и, потеряв равновесие, схватил противника руками. Лошади метнулись в сторону, и оба вылетели из седел.
Шумилин чувствовал, что падает, но не отпускал врага. На земле сцепились в обхватку, перекатываясь один через другого. Наконец, Шумилин, очутившись сверху, прижал австрийца к земле и почувствовал, что начинает осиливать. Только лежал, навалившись всем телом, и кричал на всех языках:
- Сдавайся!..
Австриец с красным, налитым кровью лицом, молчал и тоже давил Шумилина. 
Подскочил вахмистр Сурков с поднятой шашкой.
- Дозвольте зарубить, Ваше Высокоблагородие?.. - наклонился он с коня.
- С ума сошел!.. - послышался ответ снизу.
- Да сдавайся, чорт!.. - снова крикнул противнику Шумилин. Австриец не ответил, но отпустил руки. Сдался. Шумилин поднялся первый.
- Саблю!.. - и он сделал выразительный жест.
Тот подобрал с земли и отдал оружие.
- Sie haben gesiegt!1 - и вздохнул.
Кругом столпились глазеющие уланы.
- Ишь ты, отчаянный какой!..
- А жидкий же!..
- Кожух який ладный!..
От пруда подъезжал уже с шашкой в ножнах Туркменцев.
- Иван Федорович! - кричал навстречу Шумилин. - Пленного взял!.. Ну и заморил же меня, проклятый.
И, показывая на Туркменцева, объяснил австрийцу:
- Das ist der Oberst. Wir sind Ulanen!2 Подольский полк.
Пленный офицер отдал честь.
Rittmeister Malczewski von Tamawa stellt sich gehorsamst als Eskadrons-Kommandant des 2e Dragoner Regiments vor, 3 - назвал он себя.
Туркменцев, согнувшись в седле, протянул ему руку.    
- Ничего, ротмистр, со всяким может случиться.
И улыбнулся одобрительно.
Из-под леса, уже среди полной тишины, раздались два негромких выстрела.
- Что это? - прислушался Туркменцев.
- Взгляни, Петя!.. - обратился он к Подгорцеву.
Тот выслал Маренго и поскакал к опушке.
Там крутились на месте несколько улан четвертого эскадрона.
- В чем дело? - крикнул он, сдерживая жеребца.
- Вот живым взять хотим, да не сдается, - отозвался черноволосый унтер-офицер.
Подгорцев взглянул. Прислонившись спиной к стволу толстого дуба, стоял австрийский офицер. Стройный, с бесконечно бледным, без единой кровинки красивым лицом. Коротко стриженые усы, крепко сжатые губы. В руке большой револьвер.
- Не дается, Ваше Высокоблагородие! Такий скаженный, - загалдели уланы. На длину пики не допускает. Стрелил два выстрела.
- Ну, может быть, мне сдастся, - весело возразил Подгорцев. - Отъехать шага на три. А я его спрошу.
Подгорцев тронул лошадь к австрийцу. Тот угрожающе поднял пистолет. После Подгорцеву почему-то долго помнилась облитая в желтую перчатку рука и чешуи, застегнутые на подбородке.
Подгорцев остановился и, стараясь быть как можно изысканнее, отдал честь. А затем обратился по-немецки:
- Прошу вас отдать оружие! Всякое сопротивление бесполезно. Бог не дал вам победы.
Офицер отрицательно покачал головой.
Подгорцев поглядел на него одно мгновение и добавил:
- Sie verteidigten sich wie ein tapferer Mann. Wir wissen die Tapferkeit zu schatzen. Geben Sie mir die Waffen ab?4
- Кончайте же... - с отчаянной решимостью крикнул австриец и выстрелил. Раз, и другой.
Мимо уха Подгорцева свистнули пули, первые пули этой войны. Взволнованный Маренго дал свечку. Но Подгорцев не мог оторвать глаз от австрийца и видел, как тот порывисто-торопливым движением вложил пистолет себе в рот и дал еще один выстрел.
Уланы принесли тело убитого туда, где стоял Туркменцев, и где выстраивали пленных. Подгорцев начал рассказывать про только что виденную смерть...
Эта смерть его не поразила, и она вполне соответствовала его понятиям о чести. Он был только восхищен.
Дай Бог каждому из нас умереть так хорошо.
- Аминь... Верно говоришь, Петя, - отозвался Иван Федорович и, снявши фуражку, перекрестился, а за ним Шумилин и другие.
- Им расскажи... - показал глазами Туркменцев на пленных.
- Не надо!.. Стыдно чтобы не было. Потом можно, а сейчас только имя спросим, - тихо ответил Подгорцев и, получив согласие Туркменцева, спросил пленного ротмистра.
- Эдлер фон Хильдбургсхаузен, лейтенант, - ответил тот.
И дрожащим от волнения голосом добавил:
- Лучший офицер моего эскадрона и такой молодой... Он был обручен с моей сестрой... Ужасно!.. Ужасно!
Он сделал шаг вперед и глядел на обезображенное лицо убитого.
- Он был герой, - просто сказал Подгорцев.
Между тем уланы уже переловили неприятельских лошадей и, разглядывая чужой убор, стирали с седел налипшую тину.
Фельдшера перевязывали десятка два окровавленных австрийских драгун, среди же русских улан только один, ефрейтор Макарюк показывал поцарапанную руку. И говорил успокаивающе:
- Не так, чтобы дуже болело...
Уже снова было расставлено охранение, и эскадроны расходились по местам, ведя забранных лошадей, из-за которых уже успели поспорить командиры. Впрочем, сговорились быстро. Все были слишком довольны. Семеро пленных офицеров ехали тут же, на своих лошадях, на слово.
В четвертом эскадроне завели песню. Лихую и переливчатую.
На душе пело: Победа...