Первым этот миф запустил в информационное пространство бывший друг Солженицына Николай Виткевич в интервью, которое он дал в АПН в конце января 1974 года американскому корреспонденту «Крисчен Сайенс Монитор» (в рамках компании против А.И.Солженицына, развёрнутой в СССР и за рубежом после выхода во Франции 23 декабря 1973 г. его книги «Архипелаг ГУЛаг»). Виткевич обвинил Солженицына в том, что тот оклеветал на следствии в 1945 году его и других давних друзей, а также собственную жену Н.Решетовскую, приписав им антисоветские взгляды и участие в создаваемой Солженицыным антисоветской группе. В результате Виткевич получил 10 лет лагерей, а Солженицын только 8, стальным «повезло», КГБ их, якобы, пожалело и не тронуло.

«Красная Москва» обогатилась новым Промышленным Банком. Во главе предприятия стал А.М. Краснощеков. Так сообщает советский журнал «Экономическая Жизнь». Теперь, с воцарением Нэпа, когда под коммунистической вывеской красные комиссары возобновляют в России такой крепостной, рабовладельческий строй, который является по существу еще невиданной по цинизму и наглости эксплуатацией народных масс, читателям «Русской Правды» будет небезынтересно узнать, что за птица этот красный капиталист и новый советский банкир.

В прошлом 1975-м году исполнилось 850-летие со дня смерти Великого князя Владимира Мономаха [19.5/1.6.1225]. (В 2025, следовательно, 900 лет — ред. сайта АО СРН.) Эта годовщина прошла как-то незамеченной, несмотря на крупное значение фигуры Владимира Мономаха в русской политике. Интересно отметить, что в том же прошлом году англичане рьяно праздновали 760-летие Великой Хартии, закреплявшей за английской знатью ряд привилегий, как важную историческую дату своей страны. В Англии понимают, что политическое настоящее связано с политическим прошлым, каким бы отдаленным это последнее не казалось.

Когда осатаневший от злобы, большевизм, с глазами налитыми кровью и с клубами пены на губах, как дикий зверь, впился в горло ослабевшей России и, рыча от радости, стал ломать и рушить ее вековое тело, вся сознательная часть русского народа и в частности вся интеллигенция не хотели верить в его устойчивость и думали, что он через несколько недель, много через несколько месяцев, загремит в тартарары, исчезнет, как дурной сон, провалится в тот темный и зловещий люк, из которого он вышел. Все видели ужасную действительность государства, захваченного бандитами, но никто не хотел верить, что может долго существовать государство, управляемое бандитами.

Сатана строил рожи и хохотал. Хохотали с ним и русские, чрезвычайно довольные собой: революция приведет их в братство народов и даст справедливый труд всем. Хохотали враги за пределами России. Пускал смешок и Ульянов‑Ленин, уже скроивший великолепные одежды интернационализма для России, от которых она изойдет кровью и рухнет. А пока он на всякий случай сочиняет и строки о национальной гордости великороссов. Где эта гордость? И где Великороссия ныне?

«Итак, по сюжету, загадка о шраме продолжала и продолжала мучить Наташу — и вот, рассказывает она в своей книге, через многие годы, уже после развода, осмелилась спросить о том друга нашей общей юности Кирилла Симоняна. А Кирилл — возьми да и знай. А Кирилл — к тому же и врач, да не просто хирург, но универсальный профессор медицины, который знает всю её и вокруг неё и особенно психологию, патопсихологию, фрейдовский психоанализ и всё, что может пригодиться (тут, разумеется, сарказм Солженицына - Симонян был только хирургом – Ю.Т.). И он с лёгкостью даёт объяснение мучительной загадке: Солженицын в детстве был очень впечатлителен, не переносил, когда кто–нибудь получал оценку выше его (впрочем, таких и случаев не было), — становился белым как мел и мог упасть в обморок. Но как–то учитель Бершадский начал читать ему нотацию, и от этого Солженицын упал–таки в обморок и рассек лоб о парту. Вот и прекрасный старт для безмерного честолюбия насквозь всю жизнь. Вот что может дать один только детский шрам! Может, но при условии дружной согласованности всех служебных щупальцев КГБ. А это, увы, как раз и не случилось. Через три года появился (может быть, по другому пропагандистскому отделу, может быть, не ЧК, а ЦК) собственный опус доктора Кирилла Симоняна — и о том же самом шраме тот же самый доктор рассказал совсем другую историю: “Поссорившись с Шуркой Каганом, Саня обозвал его «жидом», тот ответил ударом. Падая, Саня рассек лоб о дверную ручку”. (Внимание! выдвигаем монархо–фашиста.)

Героическая деятельность идейной девушки в осином гнезде большевизма — в Москве, чтобы отыскать, одеть, снарядить и отправить офицеров в добровольческую армию, вырвав их из лап большевиков. И вся эта работа — под угрозой обыска, ареста, расстрела, которые могли произойти ежечасно. Все силы духа, всего существа ее, шли на эту работу. И откуда брались силы, энергия, упорство, хладнокровие, изворотливость и постоянное присутствие духа у девушки-подростка! Покинув Новочеркасск в январе 1918 года, я уже больше не встречался с Марьей Антоновной и не работал с ней; только слышал что она продолжала свою прекрасную деятельность и дальше, была арестована, чудом спаслась, вышла замуж.

Весной 1876 года Надежда Степановна Кохановская (1823 – 1884) вместе со своею спутницей отправились в Крым, чтобы самим осмотреть развалины Севастополя, следы ожесточённой битвы наших воинов с полчищами иноземных пришельцев, стремившихся унизить Россию, лишить её собственного флота. Замыслы врагов героически срывал Севастополь – русская твердыня на Чёрном море. Коалиция стран-захватчиков столкнулась с беспримерным сопротивлением защитников, вдохновлённых всенародным сочувствием и помощью. А когда город-герой всё же пал, вместо него остались опаленные огнём руины на перепаханной взрывами земле, где два десятилетия спустя потом ничто не росло. Такой в прямом смысле убитой и предстала перед глазами писательницы-патриотки поверженная Севастопольская земля, взывающая к возрождению.

Мои американские речи 1975 года, видимо, здорово вздрючили их: с такой прямотой, громкостью и, главное, откликом — наверно никто им с 1917 года не врезал. Спохватились: если не убили меня вовремя — так надо ж теперь измарать покрепче… Да от самого появления “Архипелага” ждал я, что будут штурмовать в ответ и опровергать прежде всего сам “Архипелаг”. Но поразительно: вот и за пять лет (это написано в 1978 году – Ю.Т.) они ничего не родили в опровержение, кроме довольно скудных АПНовских брошюр, бесплатно раздаваемых в западных столицах. Миллионный, сытый, надрессированный, натренированный сталинско–брежневский пропагандистский аппарат оказался перед “Архипелагом” в полном параличе: ни в чём не мог его ни поправить, ни оспорить. В его распоряжении тысячи перьев, все архивы, какие не сожжены, и времени протекло больше, чем я один работал над “Архипелагом”, — а ответа нет как нет!

На следующее утро я решила оставить гостеприимный дом чудной семьи консула. Надо было дать покой ему и его жене, ожидавшей прибавления семейства. Мы с детьми вернулись в квартиру Е.И. Крассана. Там оставалась только его старуха-тетка с прислугой, а он сам скрывался у друзей в ожидании мести большевиков за укрывательство моей семьи. Они отлично понимали роль во всем этом Крассана, как моего родственника.

Прапорщик рассказал по дороге к воротам кладбища, что сразу опознал генерала и заявил об этом комиссии. Узнал он его по необыкновенно высокой и выпуклой грудной клетке. Такой богатырской груди, по словам прапорщика, он ни у кого другого не видел. На мой вопрос, не слышал ли он, как и где нашли тело генерала, прапорщик охотно рассказал, что знал. Потом я проверила его рассказ у следователя, и все подтвердилось.
 

Двое нас, мы как-то молча поделили между собою великое Стотысячное. Моя знакомая, с папкою и карандашами, взяла левее; а я пошла боковою дорожкою, вправо от главной, срединной дороги. И мой удел оказался превосходнее по большей тени места и населенности могил. Видимо было, что с этой стороны началось украшение кладбища памятниками и насаждение аллей, цветов и кустарников. К человеческому усилию искусства почтить место упокоения этих страшных ста тысяч, здесь уже и природа успела приложить свою руку великого искусника, и бока и подошвы памятников приняли грацию зеленого стебля и зеленой травки с цветком, запушившихся при них и вокруг них. Здесь уже искусство дышало природою.

Боже, как скучно. Боже, как память у них скудна. До чего ж непробиваемы и неусвояемы их бараньи лбы! Когда пустили первую сплетню о моём плене и гестапо, то в комитете по ленинским премиям знаток литературы, генеральный секретарь комсомола, высунулся с этой фигой — и поднялся Твардовский в свой внушительный рост и в полный свой голос прочёл из моего реабилитационного свидетельства (Верховный суд СССР, определение № 4н — 083/57 от 6 февраля 1957): “Из боевой характеристики видно, что Солженицын с 1942 года до дня ареста, то есть до февраля 1945 года, находился на фронтах Великой Отечественной войны, храбро сражался за Родину, неоднократно проявлял личный героизм и увлекал за собой личный состав подразделения, которым командовал. Подразделение Солженицына было лучшим в части по дисциплине и боевым действиям”.

Нищенская мразь могла сделать с Митькой всё что угодно: выколоть второй глаз, вырвать кусок носа, губы, отрубить руку, ногу, язык, чтоб не говорил, а только мычал, и, посадив в коробку это несчастное страшилище, таскать его по городам и весям, вынимая из людской жалости и доброты последние гроши. Мои ангелы-хранители спасли меня от такой падали. Но на пути своём я нагляделся на эту людскую развратную гниль, которая охотилась на детей, «како на зверей», воруя их, насилуя, а затем уродуя с лютостью и дьяволам не свойственной. Братия эта страшно труслива. На одной из станций по пути в Челябинск две нищие бабки, прикинутые под монашек, положили свой жадный глаз на Митьку и начали оттаскивать его от меня: — Поводырями тебе будем, кормить и холить станем, паном сделаем, жизнь облегчим. А ты, тощий, отзынь отсюда, не мешайся, не то прикончим! — И показали мне заточку. Я, рассвирепев, закричал: — Не трожь его, суки-тётки, не то взорву вас гранатой — разлетитесь, кусками рассыплетесь! — И выхватив из сидора тёмно-коричневую бутылку с водой, пошёл на них. Они бросились бежать.

Насколько мне известно, нигде еще не затрагивалась тема песен в среде кадет Донского корпуса, да и, вообще, в русских кадетских корпусах. Тем не менее, тема эта, мне кажется очень значительна и представляет большой интерес. Прежде всего, песня является огромным духовным наслаждением для человека, а для русского в особенности.

В дни тяжёлых испытаний, постигших Россию в 1905 году, в дни массовых восстаний и революционных выступлений, «Черниговские Епархиальные Известия» опубликовали в 11-ом номере за этот год небольшую статью «Уроки верующего сердца о перенесении горя» (Отрывки из писем известной писательницы). Так задушевное слово писательницы Надежды Степановны Соханской, глубоко верующей и горячо любящей свою родину русской женщины, спустя два десятилетия после её смерти вновь прозвучало, чтобы призвать православных сограждан к миру, терпению и согласию. Настоящие письма Надежды Степановны Соханской (1823 – 1884), писавшей под псевдонимом Кохановская, были обращены к её племяннице, Марии Онуфриевне Мозговой (по второму браку Красноскуловой), которая после смерти писательницы унаследовала её архив и предоставила его для изучения и опубликования Степану Ивановичу Пономарёву. С.П. Пономарёв и подготовил выдержки из писем Н.С. Кохановской к печати в «Черниговских Епархиальных Известиях».

Ленинизм как государственная доктрина опасен и трагичен для судеб государств, так сказать, вдвойне. Разрушаясь, государство социалистического типа неизбежно становится добычей чужеродных сил, ибо вместо него остается пустота, ничто. Ленинизм – это тот мост, через который происходит массированное вторжение инородных сил в национальное государство. Его земля, богатства, народ становятся добычей кого угодно, вплоть до авантюристов и мощных мафиозных структур. В этом еще одно каиново дело ленинизма.

Слово "офицер" происходит от латинского Оfficе, означающего, в смысловом переводе, управление. Немецкая энциклопедия определяет это слово, как "служебная степень с задачей обучения, воспитания команды, а также тактического и оперативного руководства на войне". Левая общественность, всегда изображала офицеров царской армии бездельниками, пропойцами, никчемными людьми. Впрочем офицеры не оставались в долгу, утверждая, что социалисты, кроме демагогии и слепого фанатизма, ничего дать не могли. На самом же деле, как мы видим из немецкого определения, на офицере, прежде всего, лежит воспитательная задача. Офицеру не надо "идти в народ", какую задачу ставили себе социалисты и "народники", офицер и день и ночь был с народом, одетым в военную форму. И кто, как не офицер, был истинным воспитателем и учителем, кто лапотника-новобранца превращал в грамотного солдата, разумного гражданина.

Причиной написания Архипелага ГУЛАГ и других антисоветских работ его ненавистники, как правило, считают наследственную классовую ненависть к социалистическому строю, поэтому с неё и начнём.

Часто приходится выслушивать мнение, что большевизм есть явление, еще совершенно неведомое истории человечества. Между тем оказывается, что у большевизма был свой предтеча, который, слив в своей собственной особе черты фанатика Ленина, хвастуна Троцкого и сладострастника Зиновьева, уже произвел сто лет тому назад опыт большевизма в государственном масштабе. Правда, это не был такой «планетарный» опыт, как тот, что произведен и еще производится над необъятной Россией, с разграблением целого колоссального государства, с миллионами замученных и с вымиранием целых областей.