В классификации военных знаний искусство вести бой называется тактикой, а искусство вести войну — высшей тактикой или стратегией. Но как бой представляет собою только один из скоротечных актов длящейся обыкновенно годами войны, так и война есть не что иное, как — кратковременный акт никогда не прекращающейся борьбы за жизнь. Отсюда логически следует, что для ведения борьбы за жизнь необходимо особое искусство — высшая стратегия или политика. В чем заключается это искусство и есть ли у нас оно — читатели поймут сами из этого маленького труда, представляющего собою лишь легкую царапину на девственной и безотлагательно требующей разработки почве русской политической мысли.

Намъ было бы очень трудно разрѣшить вопросъ о Государственной власти въ будущей Россіи, и даже разобраться въ разныхъ видахъ этой власти, если бы русскій народъ не получилъ свое просвѣщеніе, и власть свою, и силу, и величіе свое отъ Церкви. Тѣсную связь русскаго народнаго бытія съ Православною Церковью, которой только можетъ жить Россія, не трудно усматривать и въ томъ разрушеніи русскаго царства, которое совершилось только послѣ того, какъ нашъ народъ пересталъ быть «Богоноснымъ», а самая Россія «Святой Русью». Самое беззаконіе, анархія, убійства, грабежи, изгнаніе и скитаніе русскаго народа, могло совершиться только тогда, когда «будетъ взятъ отъ среды удерживающій» (2 Сол.2, 7)...

Совсем не нужно быть красивой для того, чтобы заслужить любовь и иметь право наслаждаться счастьем. Да, мужчины легко влюбляются в красивых женщин. Однако влюбленность еще далеко не любовь и не счастье; она — скорее опьянение и судорога, часто болезнь, порой катастрофа. И счастье дает лишь тогда, когда с самого начала несет в себе священное зернышко духовной любви и тем самым обладает способностью углубиться и созреть до любви.
 

Познание истины и сострадающая любовь-вот главнейшие побуждения к проповеди. Писатель как будто видел рай Божий и созерцал в нем возрожденных людей, чистых и блаженных, освободившихся от всех противоречий жизни совершенно, скоро и просто. С этих-то высот общего духовного блаженства взирает он на мир грешный и скорбный и в стремительном порыве любви и слова тщится вознести его к небу: любовь эта и вера так сильны, что все людские насмешки бессильны пред ними: «…Они называют меня сумасшедшим... Но теперь уж я не сержусь, теперь все мне милы, и даже когда они смеются надо мною... Я бы сам смеялся с ними – не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину. Ох как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут, нет, не поймут». Мучительно знание истины, когда любишь людей, не знающих ее, но эта мука, эта греховная тьма мира еще увеличивали любовь к людям.

Характеръ нашего народа сформировался, въ основномъ, подъ вліяніемъ четырехъ факторовъ: природы, славянской души, историческаго прошлаго и Православія. Опредѣляющимъ компо­нентомъ было, конечно, Христіанство восточнаго обряда. На эту тему написаны монографіи и создаются цѣлые фоліанты. Возь­мемъ, на угадъ, нѣкоторые труды: драгоцѣнные — «Въ чемъ же, наконецъ, сущность русской поэзіи» Н.В. Гоголь, «Россія и Евро­па» Н. Данилевскій, «Исторія русской жизни» И. Забѣлинъ, «Дневникъ писателя» Ѳ.М. Достоевскій, «Очерки и рѣчи» В.О. Ключевскій и мертворожденные — «Философскія письма» Чаадаевъ, «Очерки по исторіи русской культуры» Милюковъ.

Евангелия двух последних воскресений говорили нам о явлениях Воскресшего. Они были как бы полны света Воскресения Христова: эти дивные явления, – ученикам, Фоме, Мироносицам… Но вот сегодняшнее Евангелие начинается мрачной, страшной картиной: в ней нет ни блеска, ни света. У овечьих ворот, купальня. При ней пять крытых ходов. В них лежит великое множество больных, слепых, хромых, иссохших. Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду, и кто первый сходил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы он ни был одержим болезнью. Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Вдумайтесь в эту картину, 38 лет находиться в таком ужасном состоянии, в боли, в страданиях, без врача, ухода, лекарства, и, может быть, даже часто без пищи. И все это терпел этот несчастный потому, что хотел быть здоровым. Он пытался войти в воду по возмущении, но не имел человека помочь ему, опаздывал и не получал исцеления. И так прошло 38 лет. Ведь это жизнь человеческая!

Она писала мне: «Да, я не хотела высказываться тогда, перед всеми, когда почтенный старый господин задал вопрос — прекрасно ли быть красивой. Я совсем смутилась и сидела тихо-тихо. Я предоставила говорить другим. Кстати, я совсем не так красива; вероятно — красива только наполовину. И другие бы тоже не поняли или — неверно истолковали. Но Вам я хочу высказаться без стеснения, Вы поймете меня, и потому я так охотно болтаю с Вами.

В последние годы царствования Сталин понудил советскую идеологическую пропаганду совершить уродливый излом в сторону безграничного национального чванства, русского во всём «первопроходства». Нельзя предположить, что он так повёл для нового вреда русскому сознанию, нет, он повёл так по отсутствию чувства меры и вкуса и, по всей видимости, предполагая, что тем укрепляет под собою русского конька-горбунка для следующего всесветного агрессивного прыжка. Смерть помешала ему довести это направление до какого-то результата – но он вполне успел нанести ещё один ощутимый вред русскому сознанию и подставил его под всемирные насмешки.

Шевченко умер сорока семи лет, то есть годами старше Пушкина, но сопоставьте эти два имени - и вы почувствуете, что такое культурная Россия и что такое она захолустная, провинциальная. Что бы там ни болтали ограниченные умом политиканы, Россию создавать не нужно: она создана - и создана историей не в чигиринском или конотопском горизонте, а в очертаниях мировой державы.

Федор Михайлович Достоевский Достоевский раскрывает в своих сочинениях стройное и весьма полное миросозерцание: все разнообразнейшие частности жизни и мысли, нескончаемой вереницей проходящие пред его читателем, проникнуты одной нравственной идеей. В начертании бесчисленных типов из самых разнообразных областей общественного быта – от схимника до социалиста, от младенцев и философов до преклонных старцев, от богомолок до блудниц – Достоевский не пропускает ни одной картины, ни одной, можно сказать, строки, привязанной так или иначе к своей идее. Богатство нравственного содержания автора так обильно, так стремительно спешит оно излиться, что ему мало двенадцати толстых томов и шестидесятилетней трудовой жизни, чтобы успеть высказать миру желаемые слова.

Братья и сестры! Представляете ли вы себе то состояние, в котором находились эти Жены Мироносицы? Для тех, кто пережил советское время в России и гонение на Церковь, – это так понятно. В некоторых церквах, как в Киеве на Подоле, эта служба – погребение Спасителя – совершалась ночью. Люди ночью пробирались к такой церкви по темным улицам. Все могло случиться, всего надо было опасаться. И соседи могли услышать, что вы куда-то вышли ночью, и на улицах вас могли остановить, и сама служба в церкви, и обнос Плащаницы вокруг храма могли быть нарушены властями.

В книге публикуется главный труд выдающегося русского историка и национального мыслителя Михаила Осиповича Кояловича «История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям». Впервые изданный в 1884 г. труд М. Кояловича стал одним из фундаментальных произведений русской национальной мысли, настольной книгой многих русских людей. Л. Тихомиров считал обязательным иметь ее у себя каждому думающему русскому человеку.

Русский человек не «одиночка». Он привык ощущать себя в лоне огромной семьи, тысячелетней давности. Имя ей — Святая Русь. Пусть принадлежал он, в житейской обыденности, к бытовым объединениям, будь то семейный очаг, сельский мир, воинская часть, артель и т. д. — все эти объединения, пусть и замкнуты были они, во что-то большее входили. Общий дух обнимал их, всепроникающий, всех роднящий. То был дух Христов, то была общность церковно-православная, сознание принадлежности своей к Телу Христову — Церкви, хранению России вверенной. Потому и могла Русь именоваться Святой. Потому признала ее Своим Домом Богородица...

Мучительно для человека, да почти невыносимо, идти по жизни с чувством собственного ничтожества или просто неполноценности. Постоянное ощущение: «я — плохой», «бездарный», «неспособный» или вовсе «достойный презрения» — тяжестью лежит на сердце. Подобно свинцовым сапогам водолаза, оно тянет человека вниз, ниже уровня здоровой жизни; подобно грозовой туче, оно закрывает ему солнце жизни, горизонт радостей. Ни одно дело не делает он уверенно и достойно; никакое наслаждение не тешит и не веселит его до конца; никакие отношения с другими людьми не дышат у него спокойствием, свободой и равенством. Он несет в подсознании рану своей — так часто воображаемой — неполноценности, боль неудовлетворенности собой; он сломлен и не прощает другим; он унижает сам себя и испытывает вечный голод по признанию и чествованию; он хотел бы отомстить, да не знает кому… Он подавлен; его всегда нужно утешать, ободрять, поощрять. С него нужно снять бремя его муки; его надо освобождать для равенства; он должен обрести доверие к самому себе и научиться верить в самого себя. Иначе он никогда не обретет счастья.
 

Стыд российского образованного класса ото всего русского, отмеченный в дискуссии 1909 года, был после Октябрьского переворота динамично развит сокрушающей стратегией Ленина на полный разгром русского национального сознания (как политического конкурента большевизму). Уже на X съезде ВКП (б) (1921), ещё не отдышась от Гражданской войны (и в продолжение её), объявили «главной задачей партии в национальном вопросе» – борьбу против «великодержавного шовинизма», который, по Ленину, «в 1000 раз опасней любого буржуазного национализма». В партийном письме Ленина конца 1922, предсмертном (и зачитанном на XIII съезде вместе с его «политическим завещанием»), значилось: «море шовинистической великорусской швали» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, с. 457-460).

Православные христиане имеют благочестивый обычай на Фоминой неделе во вторник, а в некоторых местах в понедельник, молитвенно поминать своих усопших сродственников. Этот обычай называется – радоницей. Название древнеславянское. Происходит оно от того, что в указанный день поминовения усопших, живущие на земле христиане приветствуют своих почивших родных и друзей радостной вестью о Воскресшем Господе. Радоница – очень древний обычай. Существовал он уже в 4-ом веке.
 

«Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был тут с ними, когда приходил Иисус. Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.»

В конце ноября 2011-го, когда живая река паломников текла и текла к Храму Христа Спасителя, чтобы поклониться Поясу Пресвятой Богородицы, в одной из московских больниц после тяжёлой болезни завершил свой нелёгкий земной путь Леонид Иванович Бородин - «один из самых выдающихся, - по признанию критика Павла Басинского, - русских прозаиков второй половины века минувшего и начала века нынешнего. Один из последних русских романтиков и вместе с тем мастеров социально-психологической прозы, то есть той прозы, в которой именно русское Слово достигло высочайших вершин Искусства»...

Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!

Бедный человек, чего ему только не приходится выносить в жизни! И его еще причисляют к «счастливым», не имея ни малейшего понятия о том, как ему, собственно, живется. Прежде всего — повышенное бремя требований. Каждый считает себя вправе ожидать и требовать от него большего. Собственно, еще никто не знает, что в нем творится, что это может быть за «одаренность». Но у бедного мальчика уже есть эта несчастная слава — что он «одаренный»; и никто не хочет думать о том, что у каждой «одаренности» есть своя мера и свои особые пределы, что всякая одаренность есть в некотором роде ограниченность. Еще ребенком одаренного мучают, гоняют, травят, треплют.