Web Analytics


Русская Стратегия

"Для народов, подобных русскому, сложившихся и окрепших ещё сравнительно недавно и ещё занятых своим устройством, то есть ещё молодых, дикость учения о вреде патриотизма до того очевидна, что не следовало бы об нём даже упоминать, и если я делаю это, то имею в виду лишь тех ещё не переводящихся соотечественников, про которых написано: "Что книжка последняя скажет, то сверху и ляжет"". Д.И. Менделеев

Категории раздела

- Новости [3445]
- Аналитика [2622]
- Разное [687]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Календарь

«  Январь 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2019 » Январь » 23 » Александр Великий: В.П. Мещерский. Мои воспоминания. 1865 г.
    03:53
    Александр Великий: В.П. Мещерский. Мои воспоминания. 1865 г.

    В это лето назначено было торжественное принесение присяги новым наследником престола. Двор накануне дня присяги переехал в Елагин дворец. Впервые после императора Николая двор поселялся в Елагином дворце.

    Вечером я посетил цесаревича в одном из флигелей возле дворца. Он предложил мне с ним пойти пешком гулять. Во время прогулки великий князь был невесел и неразговорчив. Понимая его душевное состояние, я воздерживался от того, что называется занимать собе­седника. На берегу Невы мы присели на скамейку. Цесаревич сел и вздохнул.

    Я обернулся к нему и спрашиваю: тяжело вам?

    — Ах, Владимир Петрович,— ответил мне цесаревич.— Я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю. И тяжело, и жутко, а от судьбы не уйдешь.

    — А унывать нечего: есть люди хорошие и честные, они вам по­могут.

    — Я и не думаю унывать. Это не в моей натуре. Я всегда на все глядел философом. А теперь нельзя быть философом. Прожил я себе до 20-ти лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плеча такая ноша. Вы говорите: люди; да, я знаю, что есть и хорошие и чест­ные люди, но и немало дурных, а как разбираться, а как я с своим вре­менем управлюсь? Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?..

    Действительно, дела предстояло бедному великому князю страш­но много. Ему надо было серьезно заниматься военной службою, и ему нельзя было избегнуть официальной стороны своего нового положе­ния, т. е. приемы и обязанность быть везде там, где государь бывает. При покойном цесаревиче был граф Строганов, который отвоевывал для своего воспитанника право не ездить никуда в часы урочных за­нятий; но для нового наследника никто не мог отвоевывать ему от государя этих льгот, тем более что государь с самого начала начал показывать, насколько он дорожил тем, чтобы новый наследник везде являлся и везде его сопровождал.

    После прогулки я проводил цесаревича до его жилища, и мы рас­стались... В этот же вечер государь пришел к своим сыновьям в комна­ты и обоим старшим подарил флигель-адъютантские мундиры.

    Несмотря на летнее время, съезд был к выходу многочисленный. Цесаревич прочел присягу взволнованным, но громким и ясным голо­сом. После присяги я зашел к цесаревичу поздравить его и передать ему впечатления торжества!

    Люди! Все дело в них: от них зависят все впечатления, под влияни­ем которых известная личность мало-помалу обрисовывает свои взгля­ды на главные вопросы жизни и в особенности на свои нравственные обязанности относительно людей. Всякий воспринимает влияние лю­дей не только смолоду, но в продолжение всей жизни. Это влияние происходит не от всех и не от всяких людей, но от тех, с которыми человек чаще всего и, так сказать, постоянно сталкивается... Эти люди составляют то, что принято называть средою...

    Какая среда людей должна быть средою наследника престола, т. е. кто и где те люди, которые должны влиять на постепенное образова­ние его личности и его взглядов на жизнь... <...>

    В сущности, как я наблюдал за эти годы, великие князья знакоми­лись с людьми в гостиных и виделись с ними в гостиных. В те годы главною сценою для знакомств и для сношений бывали зимние ката­нья на коньках в Таврическом саду, введенные в моду покойным цеса­ревичем. Буквально весь бомонд стал кататься на коньках, чтобы еже­дневно бывать от 2 до 4 час. на Таврическом катке в обществе великих князей. Другой, более оживленной сцены для знакомств великих кня­зей в то время не было.

    Во всяком случае, они знакомились с людьми с парадной или чис­той стороны, с людьми всегда улыбающимися, всегда соглашающими­ся с ними, всегда ими восхищающимися, а знакомство с человеком в его будничном неглиже для них не существовало... Вследствие этого об сей стороне людской жизни, к сожалению, они получали понятия только от услужливых сплетников, от любителей в великой науке при­дворных разговоров...

    Само собой разумеется, что эта среда людей мало могла способ­ствовать развитию в молодом человеке практических и серьезных в то же время взглядов на жизнь, и очень мало могла давать пищи, как ду­ховный материал для саморазвития. В обоих случаях и те, которые хотели улыбками и лестью снискать себе благорасположение велико­го князя, и те, которые промышляли сплетнями и увеселительными разговорами, всего менее думали и могли думать о великом князе с точки зрения его пользы... И, увы, эта среда много заключает в себе прямо вредного, приучая молодой ум и молодое сердце, с одной сторо­ны, к легкому обращению с вопросами серьезными и в том числе с лич­ностью человека вообще, а с другой стороны — смотреть на людей, их

    окружающих, свысока и даже презрительно... Как это делалось — я видел это ясно уже тогда: большая часть людей этой среды, разуме­ется, того не замечая, практиковали на самих себе школу пренебре­жения к человеку: они на себе учили того или другого из великих мира сего в грош не ставить их достоинство и их личность, и сколько раз с удивлением мне приходилось видать, что случайное проявление в великом князе к какому-нибудь человеку почти презрения доставляло этому человеку удовольствие: то, что французы называют: §,tre trait4 sous jambes [1],— считалось для иных признаком интимности...

    Это была одна среда; другая была среда учебная и воспитатель­ная; но она имела очень ограниченное влияние на развитие личности в великих князьях, так как к воспитателям они слишком привыкали, а учителей видели только в классах. И притом, учителя с влиянием на жизнь были редкостью. Таковыми были: Буслаев, Победоносцев и не­много Бабст2.

    Но в эту минуту, когда Богу было угодно на великого князя Алек­сандра Александровича возложить призвание наследника престола, задавая вопрос: где люди и откуда их взять,— можно было в то же вре­мя быть уверенным, что та среда светско-придворная, о которой я сей­час говорил, на него влияния дурного уже иметь не будет...

    Его нравственная личность до того была уже сложена твердо в свою самобытную, так сказать, конституцию, что опасений за тлетворное влияние куртизанов можно было не иметь...

    Сознавать это в такие наступившие трудные минуты жизни цеса­ревича — было неизмеримо отрадно... Много людей он перевидал в эти годы; но когда о них заговаривали, он скользил мыслию над ними, со дна его души вылетали отрывками воспоминания лишь о двух, трех друзьях или товарищах детства; детскую симпатию сменило уваже­ние молодого человека к этим нескольким, а к массе придворных его не только не тянуло, но они не существовали для него... Как все это произошло, расскажу сейчас.

    Цесаревич Александр Александрович в шутку называл себя фило­софом.

    Но это не было шуткою — он действительно был философом, в смысле такого им добытого мировоззрения и таких особенностей его духовного существа, которые позволяли ему, во-первых, жить отдель­ною от других жизнью и не испытывать влияния людей в той степени, в какой обыкновенно испытывает большая часть людей, а тем паче, влияния придворной людской среды...

    Он мог казаться философом и в отсутствие в нем всяких, так ска­зать, прихотей материальной жизни: будь он перенесен сразу в кре­стьянскую избу, он не почувствовал бы ни лишений, ни стеснений для своего физического существа; и, рядом с этим, он был философом в смысле отсутствия всяких телесных страстей...

     

    Философом, но какой школы?

    Разумеется, философом — христианской школы... Неверно было бы сказать, что он был просто хорошим христианином; нет, он именно был философом-христианином; потому что не из одного христианства он черпал свой стоицизм, но из своего собственного мышления, из того процесса саморазвития, который сложил его личность в безусловно оригинальную...

    Она сложилась за последние годы под сенью, так сказать, и под влиянием духовного мира его старшего брата... Они жили эти послед­ние годы, что называется, душа в душу... И это не было слепое подчи­нение младшего брата старшему; совсем нет, это был взаимный обмен и мыслями, и чувствами, и впечатлениями, при котором один допол­нял другого. Дружба эта была объединением двух совсем различных и самостоятельных при том существ. В старшем брате не было ника­ких элементов философии; напротив, своим чутким и восприимчивым ко всем оттенкам окружавшего его мира, своим тонким и проницатель­ным умом, понимавшим сразу намеки на мысль, он всецело восприни­мал и влияния на себя жизни, или считался с нею, и признавал ее силу; младший брат потому и представлялся философом, что, наоборот, он не подчинялся, так сказать, силе окружавшей его жизни, не модели­ровал себя по ней, не дорожил никаким «on dit» [2], и крупными и цель­ными, так сказать, штрихами выражал свой образ мыслей и свой ду­ховный мир, минуя те оттенки и утонченности, которые в личности старшего брата играли свою роль и имели свое значение. Первый был художник мысли, второй был ее философ своей собственной школы; и чтобы конкретнее выразить это различие, я бы сравнил перво­го с искусным столяром, а второго с плотником с верным взглядом и с верною рукою.

    И вот, в этом общении последних лет, именно под сенью своего даровитого, блестяще развившегося и богато образовавшегося брата, великий князь Александр Александрович воспринимал от него, не ме­няя своего характера, своего основного мировоззрения, множество мыслей, сведений, впечатлений, которые под влиянием самой полной и самой искренней дружбы сердца служили для него главным матери­алом и главным подспорьем для самообразования.

    Когда в эту пору начались наши ежедневные беседы и занятия, я сразу убедился в двух вещах, которые слишком ясно доказывали, как ошибались те, которые, мало и только поверхностно зная велико­го князя Александра Александровича, могли думать, что он мало зна­ет и мало думает... Одна вещь — была открытие, как мало из того, что приходилось ему сообщать, было ему неизвестно, и вторая — это не­возможность поколебать известные им добытые основные взгляды и убеждения: до того они были в нем прочны и неотделимы от его духовного самобытного мира... Перед самою кончиною цесаревича Николая Александровича последний отклик своих умиравших ум­ственных сил был для брата; умиравшую мысль, как потухавшее пла­мя, он на миг оживил последним дуновением своей любви к брату, что­бы поведать России, кому он оставлял свое преемство; в нескольких словах он сделал из характеристики его души чудную картину, и сде­лал потому, что он один в последние годы своей жизни понял и оценил и правдивую красоту и простую твердость его души. Он один понял эту душу, ибо, с одной стороны, лелеял ее и трудился над ее развити­ем, а с другой стороны — сам испытал на себе ее благотворное влия­ние и успел оценить ее самобытные качества...

    Но, отстаивая всеми силами своей природы философа-христиани- на свою самобытность и свою самостоятельность в прекрасных чертах самой природы, великий князь Александр Александрович поражал тем, что насколько он своим качествам придавал инстинктивную, так ска­зать, цену, настолько он себе не придавал никакой цены, и именно по­ражал своим смирением. <...>

    Но кроме самого себя новый цесаревич вовсе не ценил еще другое: это усилия людей ему понравиться и обратить на себя его внимание...

    Со светом и с придворным миром он успел уже ознакомиться настолько близко, что лесть, заискивание, ломанье шута или вкрад­чивость куртизана — все это отталкивало от него человека под влия­нием непосредственного и инстинктивного побуждения...

    А в этих усилиях людей к нему прилаживаться недостатка не было. Можно сказать, что с первого же дня его нового положения и в свете и при дворе стали со всех сторон проявляться усиленные заботы и пре­возносить нового цесаревича, и заискивать у него, но на то и другое в ответ он оставался непобедимым философом, подтрунивая над тем, что вдруг для многих он сделался таким интересным.

    В особенности он не любил фраз... Бедного Валуева3 он не любил именно за избыток фраз. Про него он весьма верно говорил: он столько наговорит постороннего и ненужного, что до нужного и не доберешь­ся... Наоборот, краткая, простая, правдивая речь ему нравилась, и толь­ко к ней он прислушивался с доверием и со вниманием. Сколько раз, помню, приходилось видеть, как человек напрягал все свои усилия, чтобы пленить великого князя своим красноречием, говорил, говорил и уходил с упованием, что произвел впечатление, а великий князь с его уходом — говорил про него: какой болтун, или какой пустомеля. Придворный мир был не по сердцу великому князю издавна, по той простой причине, что он грешил двумя вещами, ему антипатичны­ми,— отсутствием правдивости и избытком угодливости...

     

    Те же причины в нем объясняли очень ясно одну из самых симпа­тичных и прекрасных черт его характера: уважение к чужому мне­нию. <...>

    В мелочах чисто будничного обихода молодой цесаревич иногда бывал упрям, в главных принципах и основных убеждениях своих он был непреклонен, но затем между этою маленькою чертою и этою круп­ною чертою его характера — оставалась целая широкая область вопросов и мнений, по которым он любил выслушивать мнения людей и обязывал, так сказать, своего собеседника с ним спорить, и если ему удавалось доказать, что он прав и что не прав великий князь, то после­дний всегда убеждался...

    Вот эта-то черта давала необыкновенную прелесть близким к нему отношениям... Слово, искренно сказанное, с целью или убедить или разубедить цесаревича, никогда не пропадало даром.

    А затем, в заключение характеристики его духовной личности в то время, следует сказать, что уже тогда в нем образовалась одна пре­красная черта, которая в нем развилась и окрепла,— это прочность его привязанности к человеку... Он отстаивал против нападок того человека, которого он любил, и он презрительно относился к лично­стям тех, которые сплетничали или клеветали, стараясь вредить в его глазах человеку, которому он верил.

    Черта эта была последствием двух внутренних причин... Одна про­исходила от его честности: честный во всем, в малом и большом, он был честен в своих привязанностях, а затем он отстаивал своего близ­кого и презирал на него клевету, потому что был философ; именно, как философ он был и снисходителен к слабостям людей, не ждал от них ни героизма, ни святости и, зная, что всякий человек имеет свои слабости, прощал их каждому и ценил в человеке хорошие стороны.

    Из всего этого духовного материала, далеко не скудного, в день, когда великий князь стал наследником престола, у него сразу явилось владычествующим началом его жизни — сознание долга...

    Он ясно и во всей его полноте сознал свой долг и начал для него жить, но опять-таки по-своему, без всяких манифестаций, без всяких фраз, без всякой наружной вывески, а совсем просто, совсем обыкно­венно и почти незаметно...

    Осень как лето, а зима как осень 1865 года прошли мирно и тихо. Осенью возобновились в Царском Селе простые вечерние собрания в Китайской гостиной, на которых очень редко присутствовала импе­ратрица, и эта тихая уединенная жизнь двора продолжалась и по пере­езде из Царского в Петербург в конце ноября. Ежедневно мы виделись с цесаревичем. В это время я дал ему совет, который ему понравился и который он принял: писать свой дневник, но аккуратно, то есть запи­сывать каждый день, что случилось и дневные мысли и впечатления. Мне казалось, что ведение дневника, кроме удовольствия для будущего, кроме практической пользы, как справочной книги, имело и ту пользу, что, с одной стороны, служило упражнением для памяти, а с другой стороны, приучало ум к резюмированию впечатлений и мыс­лей и могло изображать собою известную умственную гимнастику. Я подарил великому князю толстую переплетенную с замком книгу in quarto, и он начал ежедневно писать свой дневник; с своей стороны, и я в то время писал дневник, и ежедневно по вечерам, по окончании дня, мы обменивались чтением наших дневников, которые затем слу­жили темами для разговоров, а разговоры, в свою очередь, служили темами для дневников.

     

    Вспоминаю наше чтение 31 декабря. Около 11 часов вечера, по обычаю, я приходил к великому князю. Он возвращался к тому време­ни от своих родителей. На столе его ждал самовар. Он разливал чай, начиналась беседа, а потом мы переходили в его кабинет, где у пись­менного его стола начиналось чтение дневников. Цесаревич тогда жил один, в комнатах своего покойного брата, в павильоне, возле Эрмита­жа. 31 декабря кончался печальный год. В эту ночь, около двенадцати часов, отворилась дверь кабинета и вошел государь. Цель его посеще­ния была приветствовать цесаревича с Новым годом и благословить его. Нежно обняв и благословив его три раза, государь и мне протянул руку, и при этом, сказав мне глубоко тронувшие меня сердечные сло­ва, добавил: Я уверен, что ты будешь ему,— при этом государь поло­жил руку на плечо сына,— всю свою жизнь верным слугою. Я поцело­вал с глубоким волнением руку государя и чем иным, как не обетом жизнь свою посвятить цесаревичу, мог я ответить. Государь затем спро­сил, чем мы занимаемся, и удалился, провожаемый сыном. Я остался на несколько минут один в комнате.

    Такой ночи мне не забыть. И доселе припоминается она мне, ти­хая, мирная, как она была, без шампанского, без гостей, без яркого освещения и без громких пожеланий, а все-таки в сиянии, но в сиянии чего-то торжественного, дорогого и таинственного. <...>

    Чтением и мирною беседою мы встретили новый год. <...>

     


    [1] третировать (франц.).

    [2] что скажут (франц.).

    Категория: - Разное | Просмотров: 237 | Добавил: Elena17 | Теги: владимир мещерский, книги, РПО им. Александра III, мемуары, александр третий
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1316

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Архив записей

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru