Web Analytics


Русская Стратегия

"Русская нация – рыцарская нация, только ее рыцарство не показное и не для показа, а внутреннее, духовное. Не для награды из рук красавицы они совершают свои рыцарские подвиги, и не для вознаграждения проявляет свое рыцарство эта великая рыцарская нация. Ее вознаграждение в сознании содеянного дела, во имя защиты униженного и оскорбленного и во имя наказания наглеца и зверя…" П.И. Ковалевский

Категории раздела

- Новости [3913]
- Аналитика [2965]
- Разное [942]

ПОДДЕРЖАТЬ НАШУ РАБОТУ

Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

Яндекс-деньги: 41001639043436

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Август 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

Статистика


Онлайн всего: 20
Гостей: 19
Пользователей: 1
Elena17

Друзья сайта

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2019 » Август » 2 » СОЗИДАТЕЛЬ НОВОРОССИИ: ОТ ПАРИЖА ДО ВЕРТЮ
    02:33
    СОЗИДАТЕЛЬ НОВОРОССИИ: ОТ ПАРИЖА ДО ВЕРТЮ

    К 1814 году самыми популярными генералами в русской армии считались М. С. Воронцов и А. П. Ермолов. А. А. Аракчеев, ставший к этому времени правой рукой Александра I, готов был биться с Ермоловым об заклад, что тот будет назначен военным министром. Вскоре Аракчеев обратился к императору с такими словами: «Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем военном министре: я могу указать Вашему Величеству на двух генералов, кои могли бы в особенности занять это место с большою пользою: графа Воронцова и Ермолова. Назначением первого, имеющего большие связи и богатства, всегда любезного и приятного в обществе и не лишенного деятельности и тонкого ума, возрадовались бы все; но Ваше Величество вскоре усмотрели бы в нем недостаток энергии и бережливости, какие нам, в настоящее время, необходимы. Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому что он начнет с того, что передерется со всеми, но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость его бы вполне впоследствии оправдали»1. Как видим, с одной стороны, Аракчеев рекомендовал Воронцова и Ермолова на место военного министра, а с другой, наговаривая на них, подводил императора к мысли о том, что ни первый, ни второй военным министром быть не может. Вместо должности военного министра А. П. Ермолов получил вскоре корпус, а М. С. Воронцов был назначен командиром входившей в этот корпус 12-й дивизии. В составе этой дивизии был и Нарвский пехотный полк.

    Корпус Ермолова должен был дислоцироваться на территории Польши. Прежде чем отправиться на новое место службы, М. С. Воронцов взял отпуск. Сначала он побывал в Петербурге, а потом поехал в Англию к отцу.

    После отпуска, в начале 1815 года, М. С. Воронцов по пути из Лондона в свою дивизию остановился на некоторое время у А. П. Ермолова в Варшаве. «У нас в Варшаве славно: всякий день бал и праздники не хуже ваших Венских, — писал Михаил Семенович генералу Огурку, — даже Сабанеев танцует кадрили»2. Служебные отношения М. С. Воронцова и А. П. Ермолова вскоре переросли в настоящую дружбу. У них оказалось много общего. Алексей Петрович видел в Михаиле Семеновиче не подчиненного, а равного себе. Он называл его любезным товарищем и братом, чудеснейшим, редчайшим из людей.

    В письме к С. Р. Воронцову Н. М. Лонгинов характеризовал Ермолова как достойнейшего человека, обладающего редким умом и образованием, истинно русского, горячо любящего свою родину. «Два брата не могут быть теснее связаны дружбою и доверием, нежели он и граф Михаил, — писал Лонгинов, — и эта близость доставляет счастие обоим»3.

    В марте М. С. Воронцов прибыл в Калиш, где квартировала его дивизия. Как прежде в Нарвском полку, он уделял особое внимание воспитанию в своих подчиненных «благородного воинского духа», а от трусов и бездарей старался избавиться. Так, например, он написал начальнику главного штаба Ивану Васильевичу Сабанееву, своему боевому товарищу: «Свечин руками и ногами просится в отпуск <…> Позвольте ему ехать, Бога ради. Неужто я бы о сем просил, ежели бы не знал, что присутствие его в дивизии не только не нужно, но вредно? <…> Что может быть лучше и счастливее для армии, как избавиться от дряни в генеральских чинах?»4

    «Я теперь видел все полки свои, — писал Михаил Семенович Сабанееву неделей позже, — и еще всякий день смотрю и понемножку учу по-своему <…> Ежели не будет войны, займусь ею <дивизией>серьезно и надеюсь, что в год или два она еще больше будет похожа на то, что я полагаю в военной службе совершенством»5.

    Свое понимание совершенства в военной службе М. С. Воронцов сформулировал в документе, названном им «Правила для обхождения с нижними чинами 12-й пехотной дивизии». А чтобы его не обвинили в самоуправстве, подчеркнул, что целью его «Правил» является «лучшее исполнение воли Всемилостивейшего Государя».

    В то время офицерам не возбранялось наказывать своих подчиненных по собственному разумению. Более того, чем грубее был офицер, чем жестче требовал он от солдат беспрекословного подчинения, чем чаще прибегал к кулаку и палкам, тем выше ценился начальством. Но в Отечественной войне 1812 года и в заграничных походах русской армии 1813–1814 годов нижние чины проявили не меньший героизм и самопожертвование, чем офицеры. К ним, истинным героям, нельзя было относиться по старинке. Новым отношениям между офицерами и нижними чинами должны были соответствовать новые правила.

    В армии, пишет Михаил Семенович в «Правилах», накоплен полезный опыт в управлении войском. Новое в управлении — это утверждающиеся новые отношения между командирами и нижними чинами, основанные на благородстве и амбиции, на чувстве чести, и связанные с этими отношениями новые правила. Как настоящая вина никогда не должна оставаться без должного и законного взыскания, так всякое самовольное и безвинное наказание, унижающее только дух солдата, не исправляя его нимало, должно быть искоренено.

    В роте никакое лицо, кроме командира, не имеет права наказывать нижних чинов ни одним ударом. А ротный командир, наказывая за пьянство, за потерю или порчу амуниции, за ссору с хозяевами квартиры, не мог превысить сорока ударов. (Вспомним, что о наказании в 40 ударов писал и отец Михаила Семеновича в «Инструкции ротным командирам», о которой рассказывалось выше.) Большая вина — грубость к старшим, кража, разбой — подлежала расследованию комиссией из трех офицеров, а наказание определялось не ротным, а полковым командиром.

    Солдаты, которые ни разу не подвергались телесному наказанию, более чувствительны к амбиции, к своей чести. А поэтому обращаться с ними надо осторожно, наказывать не в роте, а в полку. А тех солдат, кто имеет знаки военного отличия, вообще следует освободить от телесных наказаний. Сначала они должны быть лишены по суду этих знаков отличия.

    За малую вину необходимо применять не телесные наказания, а штрафы — сажать под караул, лишать винной порции, одевать для смеху навыворот одежду, прикреплять к одежде или шапке бумажку с надписью, что такой-то пьян, ленив, неряха. Наказание, превышающее 100 ударов, и прогон виновного сквозь строй, может назначить только бригадный командир. При этом наказание не должно превышать 1000 ударов, а при экзекуции должен присутствовать лекарь, чтобы наказание не оказалось опасным для виновного. Пьяных нельзя наказывать пока они не протрезвеют под строгим караулом.

    Прежде, отмечается в «Правилах», существовал гнусный и варварский обычай добиваться признания вины истязанием. От этого «не только что невинный мог быть наказан, но еще для спасения себя от мучения мог и всклепать на себя вину, к коей не был причастен». Этот «как божеским, так и человеческим законам противный обычай, есть не что иное, как пытка, одним варварам приличная». Если кто-то из офицеров прибегнет к истязанию, то должен быть предан военному суду.

    На учении и за учение не должно быть ни одного удара. Ошибки, непонимание происходят от нерасторопности солдата или от страха. Наказанием эти причины лишь умножаются, «а исправляются терпением и ласковым обхождением, ободряющим солдата, особливо рекрута». Нужно опираться на амбицию солдат, а не на беспрестанные наказания. «Всякий благородно мыслящий офицер всегда захочет скорее быть отцом и другом своих подчиненных, нежели их тираном».

    Михаил Семенович понимал, что не все офицеры согласятся следовать его правилам. Поэтому он обещал постараться, «чтобы они выгодно и без всякой для них потери переведены были в другую дивизию».

    «Так как уже в том есть унижение, когда кто командует людьми униженными, так ничего нет лестнее и приятнее, как начальствовать людьми, движимыми чувствами благородными. Все такие офицеры почтутся мною за настоящих командиров, товарищей и друзей»6, — писал М. С. Воронцов.

    Необходимо отметить, что сам Михаил Семенович всегда относился к подчиненным ему офицерам как к товарищам. От тех же, кто не обладал ни благородством, ни чувством чести, он старался избавиться.

    В добавление к «Правилам» Михаил Семенович написал еще один документ — «Наставления, данные графом М. С. Воронцовым гг. офицерам 12-й пехотной дивизии». В нем говорится о том, какими должны быть сами офицеры.

    «Гг. офицеры должны знать долг свой и чувствовать всю важность своего звания, их-то есть непременная обязанность не только во всех случаях подавать пример повиновения, терпения, веселого духа и неустрашимости, но внушать и вкоренять те же качества, те же чувства в своих подчиненных. Мало, ежели офицер сам не боится, а команда его не имеет равной с ним твердости; у истинно храброго офицера, и подчиненные будут герои».

    Михаил Семенович отмечает, что при успешных военных действиях настоящую храбрость офицеров не увидишь. Человек, рожденный воином, проявит себя во всем блеске при трудном и опасном отступлении. Условием успехов и побед являются непоколебимая твердость и упорство именно в трудных обстоятельствах.

    Быть умным и сведущим не в воле человека, а быть героем зависит от каждого, отмечает автор «Наставлений». «Какой же русский офицер не захочет умереть со славою, нежели жить неизвестным или посредственным воином».

    Среди офицеров нередко возникают споры о том, справедливо ли отмечены начальством их заслуги в той или иной военной операции. Чтобы этого не было, в 12-й дивизии списки отличившихся теперь будут составляться с согласия всех офицеров полка, бывшего в деле.

    «Мы все должны гордиться своею 12-й дивизиею, — писал Михаил Семенович в заключение, — во всей Российской армии не должно быть лучше оной. <…> Долг чести, благородство, храбрость и неустрашимость должны быть святы и ненарушимы; без них все другие качества ничтожны, храбрость ничем на свете замениться не может; кто в себе не чувствует уверенности, что страх им в деле не овладеет, тот должен немедленно оставить службу и в обществе офицеров 12-й дивизии терпим быть не может». Офицеры 12-й дивизии «сомнительного товарища между собою терпеть не будут»7.

    М. С. Воронцов писал свои «Наставления» в преддверии новых сражений с Наполеоном. Он был уверен, что «12-я дивизия воспользуется случаями, теперь предстоящими, чтобы покрыть себя новою славою и заслужить названия неустрашимой»8.

    После своего поражения и отречения от престола 6 апреля 1814 года Наполеон был сослан на остров Эльбу в Средиземном море. Однако император не захотел смириться с бесславным концов и попытался вернуть себе былую власть. 26 февраля 1815 года от Эльбы отчалили 8 судов, на борту которых находились 1600 солдат, 8 лошадей и несколько пушек. Возглавлявший это крошечное войско Наполеон высадился 1 марта на берег Франции и началось его триумфальное шествие к Парижу. С 20 марта пошел счет ста дней новой власти Бонапарта.

    Встревоженные случившимся, союзники решили на Венском конгрессе, что Россия, Англия, Австрия и Пруссия направят во Францию 150-тысячную армию для новой войны с Наполеоном. Русской армии, которая размещалась на территории Царства Польского, предстояло проделать самый длинный путь.

    А. П. Ермолов, узнав о предстоящем походе, писал М. С. Воронцову: «Слава Богу брани, нет мира на земле!

    <…> Мне кажется, я имею счастие служить вместе с вами, почтеннейший товарищ. <…> Душа в душу, рука за руку, исполнены усердия к славе народа нашего и Государя, будем мы действовать вместе, любезнейший граф. По взаимным чувствам, по сделанному взаимно обещанию, представим мы пример единодушия, а соотчичи наши благословят доброе наше согласие. По обороту обстоятельств надобно думать, что не долго оставаться нам в праздности. Я в восхищении и как бы получил новую жизнь. Уверен, что те же и ваши чувства!» И далее: «Когда дело идет о войне, когда в предмете слава, может ли чем другим наполнена быть душа солдата, любящего честь? Все мои и, можно сказать, наши товарищи, боготворящие вас, которых вы владеете душою, вам кланяются»9, — добавлял Ермолов.

    «Дивизия готова выступить; радость общая и чрезвычайная во всех чинах; никогда еще не желали больше драться», — написал в ответ Михаил Семенович. И это была правда. «Все, что вы пишите о предстоящем нам походе, меня восхищает. Вы не можете и, смею сказать, не должны сомневаться в моих чувствах. Приготовляясь к походу с вами, я служил уже со многими начальниками, некоторых весьма много почитал, но все что-нибудь недоставало, всегда желал выше всего и теперь только достиг до того, чтобы служить у такого, которого могу равно почитать и любить, видеть в нем настоящего и наилучшего начальника и вместе с тем и настоящего друга, чувствовать к нему душевное почтение и в то же время ласкаться (смею ли это сказать?), что имею с ним сходство в мыслях, правилах и нраве; видеть в одном лице вождя, у которого буду во всем учиться, и тут же быть с ним на ноге откровенности и товарищества». Михаил Семенович радовался, что пойдет в поход с «любезнейшим и почтеннейшим начальником», что они будут действовать с ним действительно «душа в душу, рука за руку». «Будьте уверены что душа ваша и желание ваше будут душою и желанием как моим, так и всех прочих подчиненных ваших»10.

    В новом походе русской армии впереди всех шла 12-я дивизия М. С. Воронцова. Но ни 12-й, ни другим российским дивизиям не пришлось участвовать в последних сражениях с Наполеоном. 18 июня 1815 года возле Ватерлоо Наполеон был разгромлен англо-голландскими войсками под командованием выдающегося английского полководца герцога Веллингтона и прусской армией под командованием фельдмаршала Блюхера. Наполеон отдался в руки англичан, а те отправили его в ссылку подальше — на о. Святой Елены в Атлантическом океане.

    «Правила для обхождения с нижними чинами 12-й пехотной дивизии» и «Наставления, данные графом М. С. Воронцовым гг. офицерам 12-й пехотной дивизии» далеко не всем офицерам пришлись по душе. Некоторые из них считали, что, защищая солдат, М. С. Воронцов подрывает в дивизии дисциплину. Не разделяли его взглядов даже кое-кто из друзей. «Между прочим, на дивизию твою в Бреславле жаловались, — писал ему по-дружески И. В. Сабанеев. — Смотри, дружище, воля и холя суть две вещи различны: солдата беречь должно, а баловать непростительно; облегчить ему участь необходимо, но не до такой степени, чтобы от того только что офицер бить солдата не может, последний его и в грош не ставил. Может, мне соврали, но сказали, что и свои унять не могли. За что купил, за то и продаю»11.

    На что Михаил Семенович ответил Сабанееву: «Ты пишешь мне, что на мою дивизию в Бреславле жаловались и что будто бы, отнимая волю у офицеров наказывать солдат, я оных избаловал. Сделай милость, пошли кого-нибудь верного пожить несколько дней на квартирах, занимаемых моими полками, и ты увидишь, что тебе наговорили вздор». Действительно, заботливое отношение Михаила Семеновича к солдатам нисколько не мешало ему спрашивать с них строго даже за малейшее нарушение дисциплины. «Что до меня касается, — писал он далее, — то я ничем столько не занимаюсь, как этим, и вместо того, чтобы волю давать, как ты думаешь, я за это верно гораздо строже многих наших товарищей: за всякий разбой или покражу у меня гонят сквозь строй неминуемо. Что не позволяю офицерам бить солдат за учение или и без учения за ничто по своевольству, это правда; но не вижу, отчего сие может быть вредно; обыкновенно, где дерутся и без причины, там за настоящие преступления мало в препозиции взыскивают. Солдат, который ждет равно наказания за разбой и за то, что он не умел хорошо явиться вестовым, привыкает думать, что и грехи сии суть равные»12.

    М. С. Воронцов послал Сабанееву текст своих правил и предложил почитать их на досуге. Суть их, подчеркнул он, заключается в том, чтобы строго наказывалась настоящая вина, а не любые проступки. «Пощечины дурного солдата не исправляют, а хорошего портят». «То что я теперь завел в целой дивизии, — продолжает он, — уже 5 лет в Нарвском полку делается, и я ручаюсь, что оный полк еще смирнее прочих стоит на квартирах; напротив того больше шалил 6-й егерский, где Глебов бивал до смерти без разбору и без причины». И далее: «Чем больше я видел, тем больше уверился, что строгость нужна только за настоящие вины, а не по педантству или капризам, что в сем случае она только унижает солдат и совершенно истребляет всякую амбицию и усердие». «Конечно, — заключает он, — я не так опытен, как ты и многие другие; но чтобы я совсем не был опытен, потому что молод, это пустое»13.

    И. В. Сабанеев судил о дивизии Воронцова по чужим рассказам. Те же, кто видел дивизию своими глазами, были иного мнения. «Генерал Сакен смотрел, как проходила 12-я дивизия через Опенгейм, и остался необычайно доволен, — писал Н. М. Лонгинов С. Р. Воронцову в Лондон. — Действительно, я сам видел в Гейдельберге, как проходили 9 и 11 дивизии Раевского, и ни одна не могла сравниться с дивизией графа Михаила ни выдержкою, ни здоровьем, ни бодрым видом солдат, <…> его люди имели вид, как будто только что вышли из квартир, а не совершили такого быстрого и дальнего перехода»14.

    М. С. Воронцов послал свои «Правила» и С. И. Маевскому, который находился в его подчинении в битве под Краоном, командуя егерским полком. Михаил Семенович был убежден, что Маевский разделяет его мнение и знает, «как легко и полезно вести Русского солдата амбициею». Но поскольку, «много из наших господ все видят и других хотят уверить, что это затеи новые и вредные и что без палок ничего не будет хорошего», просил эти послания не афишировать. «На меня уже многие из старых мудрецов наших нападают; да я думаю, что и ваш дивизионный может быть в том же числе, почему я бы не хотел, чтобы этот лист дошел до него и посылаю оный к вам для любопытства и вашего мнения»15.

    В мае 1815 года согласно новой экспозиции дивизия М. С. Воронцова была переведена из корпуса А. П. Ермолова в корпус Ф. В. Сакена. Опечаленный Алексей Петрович писал Михаилу Семеновичу: «Сие принадлежит к тем неприятностям, которые со служением моим неразлучны и к которым придает еще нерасположение ко мне начальства». Помятуя о недругах, просил: «Если что узнаешь, напиши, брат, друг любезнейший, и никогда не пиши иначе, как с верным случаем; я также буду делать. Довольно нам быть дураками, чтобы переписку нашу желали знать».

    «Прощай, брат любезнейший, товарищ, которому подобного я иметь не буду, — писал Алексей Петрович далее. — Жаль, что не допустили доказать, что в службе может быть связь дружеская и единодушие. Храбрым вашим товарищам мой усерднейший поклон. Все, что окружает меня, подобно мне, любит вас без памяти». И снова: «Прощай, брат любезнейший! Если разделили нас по службе, ничто не должно разделять нас по сердцам нашим. Сходно с чувствами моего я равно любить и почитать тебя буду. Прошу и убеждаю сохранить мне дружбу свою. По гроб верный Ермолов»16. Действительно, второго такого друга, как Воронцов, у Ермолова за всю его долгую жизнь не появилось.

    6 июля 1815 года армии союзников снова вошли в Париж. Вскоре стало известно, что перед возвращением русской армии в Россию Александр I решил провести большой смотр. Генералы забеспокоились. Тревожно было на душе и у М. С. Воронцова. Он знал, что император ставил на первое место не героизм полков и дивизий на полях сражений, а умение блистать на парадах. Не желая опозориться на смотре, Михаил Семенович пишет И. С. Маевскому: «Нас все пугают смотром Государя. У нас плохо знают мелкие штуки парадные, которые однако нужны, как то: как держать шпаги, где стоять унтер-офицерам во взводах и полувзводах, где стоять барабанщикам и пр. Не можете ли вы мне прислать на три или четыре дня офицера, который все это твердо узнал в Варшаве и моим полкам бы это показал?»17

    Для смотра была выбрана обширная равнина у французского городка Вертю в Шампани, в 120 верстах от Парижа. В нем участвовали 87 генералов, 4413 штаб- и обер-офицеров и 146 045 нижних чинов.

    26 августа 1815 года, в третью годовщину Бородинского сражения, в присутствии Александра I была проведена репетиция смотра. Войско было выстроено фронтом к высоте Монт-Эме, где располагалась ставка императора. Репетиция прошла успешно.

    Сам смотр состоялся 29 августа. На нем присутствовали Александр 1, император Австрии, король Пруссии, герцог Веллингтон и другие важные персоны, а также много сановников и военачальников. Из Парижа и других городов прибыло около 10 тысяч зрителей.

    По сигнальному выстрелу пушки вся армия отдала честь. По второму выстрелу она построилась в колонны. По третьему — колонны расположились в одну линию, а по четвертому вся армия в колоннах построилась в огромное каре, составившее в окружности более мили. Затем войска прошли сомкнутыми колоннами. После чего армия снова построились колоннами в три линии. По последнему сигнальному выстрелу армия развернулась, и беглый огонь всех линий и батарей завершил это необыкновенное зрелище. Огонь длился 12 минут, от чего задрожали окрестности. Тем временем войско скрылось в густых облаках пламени и дыма, затмивших солнце.

    Коронованные особы были восхищены блестящим обмундированием и вооружением русского войска, здоровым и бодрым видом участников недавних сражений, быстротой и правильностью их боевого построения. Александр I остался особенно доволен гусарами, уланами и конной артиллерией.

    Во время смотра Александр I объявил М. С. Воронцова своим генерал-адъютантом.

    В то время как герцог Веллингтон расхваливал устройство русского войска, Александр I говорил прусскому королю: «За все, что вы видите здесь хорошего, я обязан немцам и другим иностранцам». К русским генералам и офицерам, в том числе и к М. С. Воронцову, император относился с недоверием и подозрением.

    Впоследствии великий князь Николай Михайлович напишет о своем коронованном родственнике: «Влечение Императора Александра к иностранцам вообще и к немцам в частности было известно и сказывалось во все годы царствования <…> Военным из русских это пристрастие не нравилось. Хотя не роптали, но критиковали многие. Группа любителей всего исключительно русского состояла из таких лиц, как Ермолов, Закревский, граф М. С. Воронцов. К ним примыкали другие, а именно: князь П. М. Волконский, Н. Н. Раевский, Д. Давыдов, П. Киселев, братья Вельяминовы, Сабанеев, Рудзевич и еще другие. Из переписки между этими лицами на каждом шагу видны критика и порицание как Александра, так и всесильного Аракчеева, за их особое покровительство немцам»18.

    В.А. Удовик

    Категория: - Разное | Просмотров: 108 | Добавил: Elena17 | Теги: созидатели, 1812, русское воинство, михаил воронцов
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1472

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Архив записей

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru