Жесткий вагон… Тепло, почти что жарко. Поезд идет по полям. Ещё недавно это была лесистая местность, теперь вырубленная. Высоко на небе молодой, но уже сильный месяц опоясался бледно-матовыми кольцами. Ползут говорящие много названия когда-то родных станций. Когда поезд останавливается, в узорные от мороза окна, ударяет порывистый ветер, завывая в отдушинах вентиляторов. Знакомо все до мелочей и все-таки Николай Петрович Пронин чувствует себя какой-то белой вороной.

В соседнем отделении какой-то «чин», в кожаной куртке, с наганом на поясном ремне, мурлычет под нос неверном заунывным голосом буденовский марш. Внизу два захудалых спеца в грязных толстовках перекидывается в ромми. – Очень интересная игра ... Заграничная новинка... Стучите?

Какой-то гражданин с двумя дамами в платочках и длинных саках развлекается эзоповскими анекдотами на злобу дня. В общем плацкартном вагоне пусто. Николай Петрович лежит на верхней полке и притворяется спящим. Багажа у него мало. Не тащиться же с ним было по сугробам через границу... На полке лежит маленький увесистый узелок с провизией и портфель с консервными банками Моссельпрома. Нет-нет, иногда против воли Пронин скосит на вещи затененный глаз, увидит, что целы и успокоится ... Как прошли границу, Попов и Рязанов, Пронин еще не знает. Шли они другой дорогой, встретятся только в Москве. Просто не верилось, что граница, которая казалась ему мистической «ирландской банкеткой» была где-то сзади, а впереди, впереди была цель... «И точка» – добавил он сам себе. Ему вдруг стало смешно, как бывает смешно перед головоломным экзаменом или перед атакой. Для проверки он в тысячный раз повторил нужные адреса и явки, безнадежно стараясь представить себе невысокого блондина в очках с курчавой бородкой, говорящего нормальным баритональным голосом... А за окном потянулись уже совсем знакомые места, покрытые пушистым слоем снежных сугробов. В коридоре забегали. Произошел маленький скандал. В соседнем вагоне буянил пьяный комсомолец. Прибегал кондуктор позвать «кожаную куртку». Поезд стоял у станции, недалеко от того имения, в котором родился Николай Петрович...

Та же станция, засыпанная снегом. За станционным двором ярко светится огонь в двух небольших окнах. Около дома рыскает лохматый пес, деловито роясь в снегу. Совсем, как прежде. Раньше в этом доме был «трактир без крепких напитков». Хозяйский сын учился в реальном училище и не очень любил помогать по хозяйству, считая это занятие мизерным. Понятно, мать на него злилась и огрызалась: «у, ты, ученый паралик!» Живо вспомнил Николай Петрович, как старший брат совершенно серьезно доказывал сестрам, что этого толстого реалиста с веснушками зовут на самом деле «ученым параликом», сестры покатывались со смеху.

Даже Филипп как-то улыбнулся затылком, подстегивая левую пристяжную. Сани съезжали со станционного шоссе на проселок, осыпая снежной пылью бедного ученого паралика, мечтательно смотрящего на солнечный закат... Да, это было тогда, когда они ехали домой на рождественские каникулы. А сейчас, сейчас «кожаная куртка» наотмашь лупила по морде пьяного комсомольца, кричащего что-то насчет советской власти...

В двух часах езды лежал промышленный районный городишко, в котором Пронин учился в гимназии. В городе этом жили его родные. Еще вчера мысли о свидании с ними казалось ему дикой: их боялся подвергать ненужному риску, а себе говорил: «нельзя, прежде всего дело, ничего разводить излишние сантименты». Но теперь, чем ближе был дом, тем сильнее мучила жажда увидеть их, хотя бы краем глаза. Сердце выстукивало такт. Поезд шел сравнительно быстро, но Пронину казалось, что он ползет как дождевой червяк. До последней минуты Николай Петрович выдерживал бой с самим собой. Всякое «нет», «не надо», «пусть уж так» ... заглушалась повелительным «да», «во что бы то ни стало». Незаметно для себя он соскочил с верхний защитной полки и прошелся несколько раз по чистенько выметенному коридору, освещенному стеариновой свечкой фонаря с коричневой занавеской...

Прошел кондуктор. Выдерживая стиль своей кожаной куртки, Пронин спросил его развязно небрежным тоном, остановится ли поезд на Березовском разъезде и, получив утвердительный ответ, понял, что у него со всею ясностью сложилось уже готовое решение. Он встает на разъезде и двенадцать верст до города идет пешком, избегая станции, где его знала каждая собака...

***

Николай Петрович хорошо видел, что из поезда за ним никто не вышел. Поезд тронулся, унося вдаль красные фонарики последнего вагона. У разъезда лежала березовая роща, одетая в густой покров инея, яркого в лучах морозного месяца. Узкая тропинка вела на большую дорогу. Снегу навалило много, но Николай Петрович ног под собой не чувствовал, пулей летел, крепко сжимая под мышкой узелок в цветном бабьем платочке, да портфель жестянками из Моссельпрома...

Если бы его спросили в этот момент, верит ли он, что через какие-нибудь два с половиною часа увидит своих, то, не задумываясь ни одной секунды, он ответил бы: «конечно, нет». Но не было такой силы, которая смогла бы его заставить повернуть. Николай Пронин шел уже по торной дороге, а впереди бледными огоньками светился «районный город».

Морозный воздух подливал энергии. Березовая роща и снежный отблеск полян были только канвой, на которой прихотливыми узорами плелись воспоминания без конца: больше из детства, когда он избегал все эти перелески на лыжах, к чему-то отчаянно тренируясь, кажется, к войне, затяжной характер которой несказанно его радовал. В победе он не сомневался. Весь вопрос был в личном участии... Вспомнил он и последний момент неудавшейся подготовки восстания. Пронину с горсточкой юнкеров удалось выскочить в последнюю минуту. Бежали этими же дорожками на соседнюю станцию. Оттуда уже поехали на юг, пробираясь к Деникину...

Было около двенадцати ночи, когда он пробирался через спящую в сугробах деревню. Собаки молчали. Пронин вспомнил, что третьего дня, когда он был еще в приграничье, собаки тоже не нарушали молчания ночи.

«Держать нейтралитет», сострил проводник, Николай Петрович весело рассмеялся, хотя и был теперь совершенно один...

Крутой обрыв на окраине города Пронин знал, как свои пять пальцев. Быстро он прошел к старому зданию фабрики, заброшенный лет двадцать. Сюда заговорщики сносили винтовки и наганы. Теперь она почти что развалилась, и ветер теребил одиноко висящие, проржавленные листы железа. Николай Петрович вышел на одну из окраинных улиц. После европейских каменных мешков, домики ему показались почти что картонажными, до крыши рукой достать... Он даже подпрыгнул, но крыши все-таки не коснулся. Ставни всюду закрыты наглухо и только в редких щелях светился огонь лампы. Город мертво спал. Пронину бросилось в глаза, что во многих местах не было заборов. Как и большинство эмигрантов, он подсознательно верил, что Россия достигла довоенного уровня, а тут он увидел дома с высаженными рамами. Стоят они себе и гниют, как покойники, которых почему-то не отнесли на кладбище. На улицах ни души. Молодой месяц закатился и начиналась темная часть зимней ночи. Глаза его остановились на дощечке с указанием улицы. При помощи углового фонаря он прочитал: «Проспект Розы Люксембург». Название это заставило его насторожиться. Он был на своей улице. Внимательно, как на границе, он пошел в направлении к своему дому. Подойти сразу не решался и остановился возле двухэтажного дома Кузнецова. Маленький коричневый домик был как на ладони. Там все спали. Слежки за этим домом как будто незаметно. Пронин насторожился. В противоположном конце улицы горланила с гармошкой комсомольская ватага. Крики и свист приближались и шли на него...

Из писем он знал, что дом уплотнен коммунистами. Уж слишком подчеркнуто их называли милыми друзьями. В какой комнате живут свои, а где коммунисты, он не представлял. Простояв минут пять, он подошел к парадной двери... Уже потому, как болталась кнопка, не трудно было понять, что звонок испорчен.

Гам со свистом приблизился вплотную. Пронин не упустил момента и, вскарабкавшись на забор, спрыгнул в сад. Произведенный им шум был заглушен комсомольским гвалтом. В саду как будто прошел смерч. От старых столетних вязов торчали из-под снега неровно срезанные, уже подгнившие пни. Беседки не было, вырубили даже куст сирени... Николай Петрович насторожился. Гармошка гремела где-то далеко. Вблизи было до жути тихо. Отчетливо он слышал тиканье часов в боковом кармане... В саду было голо, как на лемносском кладбище. Отряхнув снег и деловито подобрав узелок с портфелем, он вышел на двор чуть было не загремев, споткнувшись о сугроб. В доме было тихо, и только в комнате, где была раньше мамина спальня, светилась лампадка. По потолку пробегали блики мигающего пламени. Не задумываясь, он подошел к тускло освещенному окну. Мать всегда спала очень чутко... Легонько, чтобы не поднимать лишнего шума, он стукнул три раза... Молчание. Стукнул еще. Не слышит. Только потухающая лампадка говорила о том, что там есть какая-то жизнь... Пронина остановила одна мысль: у матери плохое сердце. Решил сначала разбудить Аню, которая, несмотря на все перемены, продолжала уже не служить, а просто жить, помогая всей семье... Тихо подошел к ея прежнему окну и постучал. Вдруг оттуда раздается мужской незнакомый голос: «кто там?»

— Ирина Петровна здесь живет?

— Здесь, а вы кто такой?

— Я Дмитриев, позовите Ирину Петровну, скажите, что Володя Дмитриев хочет ее увидеть.

Дмитриева знали все родные. Это был дальний родственник, человек тихий, безобидный и, во всяком случае не компрометирующий... Незнакомый брюнет с бородкой закопошился и зажег свечку.

— Да кто вы такой?

— Говорю же вам, что попросите Ирину Петровну или Петра Николаевича. Скажите Володя Дмитриев зовет.

Брюнет пошел в соседнюю комнату. У Пронина мелькнула мысль, что сейчас же надо «смываться», однако, это было выше его сил... В доме поднялся переполох. В бывшей столовой зажгли лампу. На ободранных стенах висели старые портреты, среди которых был портрет его покойной сестры. Была там и Колина карточка в гимназической курточке. Портреты эти напоминали боевые знамена в убогой обстановке походной церкви... К освещенному окну подошел дряхлый седой старик с длинной седой бородой. Николай Петрович чуть было не крикнул папа, но во время остановился и вплотную подошел к окну. Старик недоверчиво смотрел на него в упор сквозь двойные оконные рамы. Николай Петрович отчетливо понял, что отец его не узнает и не только не узнает, а просто и представить себе не может. В потухших выцветших глазах не было видно и проблеска.

— Кто вы такой и что вам надо?

— Петр Николаевич, не узнаете? Я же Дмитриев.

— Нет, вы не Дмитриев. Дмитриева я хорошо знаю. Вы просто ночной хулиган, и я сейчас вызову милицию...

— Петр Николаевич, попросите Ирину... Петровну...

В комнате он увидел сестру. Страшно изменилось, состарилась и осунулась. Ирина кричала больше всех. Безобразие, надо разбудить Исак Абрамыча, пусть полюбуется, какую прелесть развели...

В боковом кармане Пронина вместе с маленьким браунингом для самообороны от ареста, лежала иконка, которой благословил его отец, когда он бежал на юг в Добровольческую Армию. Икона была старая, родовая. Видела она бородинскую битву, выдержала и севастопольскую оборону. Николай Петрович подумал, что ее уж отец наверное узнает, но отец не узнал. Только и понял, что человек в кожаной куртке с иконой в руках какой-то страшный человек, которого нельзя предавать в руки коммунистов. Начал успокаивать сестру, но та продолжала кричать громко с истерикой в голосе, приглашая Исак Абрамыча.

В освещенную комнату набралось много народу. Отец снова подошел к окну и крикнул: «уходите отсюда, нечего вам тут делать...» Пронин почувствовал, что все кончено. С отчаянием в голосе позвал Ирину. Перед ним было злое, чужое лицо сестры. Глаза их разделяла оконная рама... Вдруг в больших синих глазах вспыхнули две искорки. Вспыхнули, погасли и снова разгорелись ровным светом, прояснившим ее лицо...

«Приходи через сад, когда все успокоится»...

Как были сказаны эти слова, никто не знал. Стоявшие рядом с нею отец и Аня ничего не слышали, зато Николай их отчетливо разобрал и быстро скрылся вглубь неосвещенного двора.

Пронин быстро шагал вверх по Московской, которую теперь переименовали в проспект Розы Люксембург. Одно обстоятельство больно его кольнуло. В освещенной комнате не было матери. Правда, там не было также Оли и детей сестры, но они могли со страха попрятаться в постели, ну, а мать?... Она бы сейчас же почувствовала ...

Итти в центр ему не хотелось, пошел на окраину. Кладбищенские ворота были сняты с петель. Крыльцо сторожки замело большим сугробом. Оконные рамы выломаны. На кладбище не души. Около кладбищенской церкви – могила старшей сестры, умершей в начале войны. Николай Петрович сразу нашел чугунную загородку и отшатнулся. Рядом с могилой сестры возвышался провалившийся от осенних дождей новый холмик, прикрытый венком увядших замерзших цветов с полинялыми белыми лентами без надписи. Сомнения не было... Он бросился ничком на земляной бугор, очищенный от снега, целуя и царапая пальцами замерзшие глиняные комья...

Николай Петрович взял себя в руки, подобрал с земли узелок с портфелем, перекрестился, нахлобучил кепку и потащился домой, как прибитая собака. У ворот его ждала Ирина с отцом.

— Скорее, скорее, только ради Бога тише, чтобы снова не разбудить наших милых сожителей – захлебывалась сестра, осыпая поцелуями холодное лицо брата – скорее, мама и Оля ждут тебя в спальне... Из наших никто не спит...

— Как мама?.. А рядом с могилой Лиды...

— Разве ты не получил письма?... Летом скончался дядя Алеша.

Николай Петрович перекрестился.

Как заговорщики, тихо прошли они через комнату спящих коммунистов, впереди сестра, за ней Николай с отцом. Огня в маминой спальне не зажгли, только оправили лампадку. Беззвучными тенями все трое вошли в полуосвещенную комнату. Ирина составила общую диспозицию. Коля по очереди должен был обойти всех, чтобы избежать общего шума. Но диспозиция осталось диспозицией. Первой ее нарушила Оля, за ней сорвались Настя и Олег. Все сбилось живым клубком на кровати мамы-бабушки. Говорили шепотом и все вместе больше междометиями и словами понятными только в пределах тесного круга семьи. Это были ласкательные уменьшительные имена, сопровождаемые горячими поцелуями. Еще до войны у Николая было свыше двадцати уменьшительных имен. Теперь их было гораздо больше. Старались Оля и дети, подчеркивая прилагательное «белый» со всеми мыслимыми и немыслимыми уменьшительными. Мать крестилась на старинный освещенный лампадкой образ Николая Чудотворца, говорила, что теперь ей не страшно умереть, когда она увидела, наконец, свою радость. Николай ничего не видел, ни о чем не думал. Он жил минутой счастья, слившись в общем порыве со всем, что было для него близкого, дорогого... Постепенно он начал приходить в себя. Пришла поздороваться Аня. Всхлипнула: «жизнь-то нынче какая, родной сын, чисто злодей какой, ночью через забор в свой дом пройтить не смеет... Ироды они проклятые», – кивнула Аня в сторону комнаты, где храпели коммунисты...

Аня человек деликатный. Не хотелось ей мешать близким в такую минуту. Пошла кипятить чай, а сама остановилась в соседней комнате, прислушиваясь к каждому враждебному шороху, чтобы во время предупредить...

Сестре, наконец, удалось овладеть положением и развести по холодным рваным кроваткам Настю и Олега. Олег все время с жадностью смотрел на дядю, прижавшись к нему худеньким тельцем. Николай увидел, что он хочет его о чем-то спросить, но при всех не решается. Потом, улучив минуту, он спросил тихо, тихо на ухо: «дядя, а папа такой же как ты?...»

Николай Петрович не любил мужа сестры. Просто за границей они стали чужими людьми. Воронин принадлежал к разряду тех кто обиделся на Россию. Спутался он с какой-то киностатисткой и, совершенно не думая о брошенной семье, жил себе заграницей припеваючи, занимаясь обывательским злопыхательством по адресу большевиков. Конечно, Пронин покривил душой перед Олегом и сказал, что папа гораздо лучше, чем он. Олег задрожал всем тельцем и еще крепче сдавил шею дяди. Николай накрыл его одеяльцем, обнял свою любимицу Настю, которая родилась за год до его бегства на юг и пошел снова к матери. У нее на кровати сидела Оля. Тут он ее впервые разглядел как следует. Оставил он ее одиннадцатилетней девочкой. Теперь это была уже взрослая сложившаяся девушка с лучистыми глазами. Она была круглой сиротой и с детства жила в семье Прониных. Была общей любимицей. Когда маленькая Оля видела Николая в обществе взрослых барышень, то сердито надувала губки, а потом с глазу на глаз закатывала ужасные сцены. Зато уж она торжествовала, когда Николай заболевал и его укладывали в постель. Тут Оля чувствовала себя хозяином положения, заматывала голову белой косынкой и деспотически заставляла его пить лекарства минута в минуту, как приказывал доктор. Когда ее спрашивали: «Оля, кто ты такая», она не задумываясь отвечала: «Я Колина невеста». Прямолинейность маленькой Оли всех страшно смешила. Теперь ее мучил один вопрос: кто-то написал из-за границы, что Николай женится; спросить сама она не решалась и попросила бабушку, мать Николая. Пронин совершенно непроизвольно сделал большие глаза. Уж слишком не гармонировала избранная им «профессия» со свадьбой и семейным счастьем за рубежом... Оля крепко обняла его, стараясь улыбнуться, но у самой потекли слезы из глаз. Прижалась к его кожаной куртке и не сказала ни слова. Николай тоже молчал.

Приближался рассвет, надо было уходить из дома. Решили, что лучше всего провести день у Замятиных. Все снова сбежались и стали прощаться. Тут произошло одно обстоятельство, которое с головой выдало Николая. Маленький Олег снял со стола узелок и поднимая его над головой, сказал: «тяжелый». Страшного, конечно, произойти не могло. Капсюли были в боковом кармане, но Николай инстинктивно бросился к Олегу и выхватил у него узелок в бабьем платочке. Глаза всех с ужасом смотрели на зловещий сверток, который Николай держал под мышкой, виновато улыбаясь. Спокойней других была мать. Она перекрестилась на образ Николая Чудотворца и тихо сказала: «на все Господня воля».

Ирина и Коля шли в предрассветных сумерках. Было воскресенье. Они торопились дойти затемно, идти же надо было на другой конец города. На улицах попадались уже прохожие, но мало, и можно было довольно свободно говорить. Брат и сестра с детства были большими друзьями и умели понимать друг друга с полуслова. За одиннадцать лет они не потеряли этой способности. Сестра со всей отчетливостью поняла, зачем приехал Коля. Горло ее душила спазма. Она делала последние попытки спасти брата, как ей казалось, от верной смерти, зная, впрочем, наверное, что он все равно не остановится...

— Ну, хорошо, ты говоришь: Россия... Но где ты ее разглядел там из-за границы? Зачем все валить на коммунистов? А всевозможные сексоты, бесконечные доносчики – это что ли Россия? Может ты ее нашел в наших коммуналках и во всеобщем оскотении, в постоянных дрязгах и самом что ни на есть беспробудном мещанстве? Пойми, что ты дороже для нас всякой России. Может быть, я совсем одурела и ничего не вижу у себя под носом, но я не вижу, где эта самая Россия. Укажи, если сможешь...

За рекой ударили в колокол. Отозвался другой, третий... Заблаговестили в соборе. На Востоке алели предрассветные яркие блики. Было уже совсем светло. Шли люди, их было много. Шли, не подымая глаз от земли. Шли и снимали шапки, крестясь призывному звону ранней обедни. Брат и сестра молча подошли к дому Замятиных.

Замятины отнеслись, как близкие родные. Конечно, немного побаивались, но виду не показывали. Пронин еле стоял от усталости. Началась реакция после всего пережитого за последние дни. Его сейчас же положили в постель и он заснул мучительным сном. Этот сон продолжался и потом, когда он проснулся. Быстро пронесся день, в течение которого поочередно приходили родные. Без очереди и без смены сидела у его изголовья мать, молча теребя его короткие волосы. Отец хотел казаться веселым и крепко сжимал руку сына. Часто крестился и крестил Колю. Потом не выдержал. По бледным худым щекам старика потекли слезы. Старательно кривя улыбку, только и мог сказать: «Стар я стал, силы не те»...

Остальные держались хорошо. Виду не показывали. Конечно, все были веселы. Маленькая Настя даже спела несколько любимых песенок чистым верным голоском... Провожать до вокзала пошли Оля и Ирина. Говорили о всяких пустяках, больше вспоминали детство. Оля сбегала на вокзал купить билет, чтобы Николай зря не болтался у кассы. Попрощались на улице, вернее в темном переулке и, Пронин, не оглядываясь, пошел через освященный вокзал в жесткий вагон до Москвы...

Доброволец...