В 1937 году советская страна, вступившая в пору «большого террора» с сотнями расстрелянных ежедневно, с митингами и коллективными обращениями «деятелей культуры» с требованием давить, уничтожать, расстреливать, широко отмечала 100-летие убийства солнца русской поэзии. Это было особенно логично, учитывая, что за 20 лет вопрос самой русской поэзии был в стране советов лишен кардинально. Попросту практически все русские поэты были убиты или доведены до смерти. Гумилев, Есенин, Ганин, Корнилов, Васильев, Орешин, Клюев, Мандельштам, Клычков… Скоро повесится Цветаева, выбросят из поезда Кедрина… Выживет Ахматова. Выживет колымская узница Тагер. Выживет затравленный Пастернак, после смерти которого сведут счеты, отправят по этапу его любимую женщину…

Дантес убил Пушкина на дуэли, которой могло бы не быть, если бы поэт, не раз прежде стоявший перед дулом пистолета, не раз по молодости сам наносивший оскорбления и дававший повод к вызовам, был менее вспыльчив, внимал добрым советам друзей… Дантес канонически воспринимается убийцей и злодеем. Зато убийцы целого поколения русских поэтов, убивавшие сознательно, садистически, подвергая пыткам в застенках и унижениям в лагерях, у нас прославлены по сей день, их именами названы города и улицы, их истуканы взирают на нас то тут, то там… И их «творческая обслуга», доносившая, требовавшая расправ, тоже прославлена и увековечена. О тех, кто подстрекал Пушкина к роковой дуэли, мы говорим, как о врагах самой России, есть целая теория заговора против поэта. А десятки поэтов века ХХ-го? Щепки, щепки… Тут никаких теорий. Никакого заговора. Это они сами врагами были, так в протоколах и приговорах указано. А те, кто запытал… да-да, борцы за государственные интересы.

Пушкина, которого сразу после революции маяковские с бурлюками таки сбросили поначалу с борта современности в 37-м как бы реабилитировали. Фильмы сняли, новые памятники, новые топонимы в честь него учредили. И, само собой, «причесали» под своего брата революционера. А как же? Написал в годы пылкой юности Александр Сергеевич много разного. Горяч был в том, как и в делах амурных. Но, как говорится, кто в молодости не баловал. Мировоззрение человека надо оценивать по делам и словам его уже зрелой поры, а не по периоду мальчишеского созревания, самоутверждения.

Именно так и оценивали гениального поэта русские святые и духовные мыслители. Начиная, между прочим, с Филарета Московского, который в еще не остепенившемся Пушкине видел главное, а не наносное и в дальнейшем отпавшее. Кстати, увидел это и Николай Первый, который вернул бунтаря из ссылки, отечески принял, доверил продолжать дело Карамзина, открыв перед ним архивы, стал первым читателем и заступником его, нередко удостаивал совместных прогулок и бесед, повелел составить записку «О народном воспитании»… Недаром обещал поэт на смертном одре, что будет «весь его», если только поднимется. И стихи русскому Самодержцу посвящал не из лакейства или страха («правдив и свободен их вещий язык»), а от души. Пушкин не был придворным поэтом, но свободным верноподданным своего Императора. На его языке не было лукавства – и в пору молодой горячки, и пору зрелости он писал лишь то, что хотел. «Самостоянье человека, залог величия его», - этому кредо поэт следовал всегда. Напомним и стихотворение, из которого взята эта строчка:

    Два чувства дивно близки нам.

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

    На них основано от века,

По воле Бога Самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.

    Животворящая святыня!

Без них душа была б пуста.

Без них наш тесный мир — пустыня,

Душа — алтарь без божества.         

Вот, стало быть, что лежит в основе нашей подлинной свободы-самостояния (это слово, кстати, Пушкин ввел в наш лексикон)! Ни отрицание, ни нигилизм, а наоборот – в преданности животворящей святыни Отечества. Приведем другие высказывания Александра Сергеевича на эту и иные темы:

- Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим.

- Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших граждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев.

- Мы   так положительны, что стоим на коленах пред настоящим случаем, успехом и...,  но очарование древностью, благодарность к прошедшему и уважение к  нравственным достоинствам для нас не существует.  Карамзин  недавно  рассказал  нам  нашу историю. Но едва ли мы вслушались. Мы гордимся не славою предков,  но  чином какого-нибудь дяди или балами двоюродной сестры. Заметьте, что неуважение  к предкам есть первый признак дикости и безнравственности.

- Россия слишком мало известна русским; сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою…

- Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. «Государственное правило, - говорит Карамзин, - ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному». Греки в самом своем унижении помнили славное происхождение свое и тем самым уже были достойны своего освобождения... Может ли быть пороком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок  сей,  утвержденный демократической   завистию   некоторых   философов,    служит    только    к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда  человеческого сердца?

- Патриотизм - чувство благородное, достойное, не следует умалять и унижать его с помощью самого жалкого порока, какой только существует, - тщеславия.

- (О Радищеве). Все прочли его книгу и забыли... несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностью и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви.

-  Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения. Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий. Лет 15 тому назад молодые люди занимались только военною службою, старались отличаться одною светской образованностию или шалостями; литература (в то время столь свободная) не имела никакого направления; воспитание ни в чем не отклонялось от первоначальных начертаний. 10 лет спустя мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический; литературу (подавленную самой своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные.

- ...свобода, не ограниченная Божеским законом, о которой краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, гибельна для личности и общества…

- Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего отечества; воспитание, или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла. Не просвещению, сказано в высочайшем манифесте от 13-го июля 1826 года, но праздности ума, более вредной, чем праздность телесных сил, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель. Скажем более: одно просвещение в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия.

- Поймите же то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история её требует другой мысли, другой формулы…

- Европа всегда была в отношении России столь же невежественна, как неблагодарна.

- Что такое США? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномочного монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши буде все музыканты, но, если нет среди них одного такого, который бы движением палочки всему подавал знак, никуда не пойдёт оркестр.

- С изумлением увидели демократию в её отвратительном цинизме в её жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, безкорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству; большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов.

- Отчего чернь остервенилась на дворянство? Потому что с некоторых пор дворянство было ей представлено сословием презренным и ненавистным… И честные и добрые писатели были тому причиною! …Эпиграммы демократических французских писателей приуготовили крики "аристократов к фонарю"; у нас таковые же эпиграммы могут иметь последствия еще пагубнейшие.

- Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

- Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды, или не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим и своя шейка – копейка, и чужая головушка – полушка.

Когда «люди жестокосердые» полонили Россию, то жертвой их среди бесчисленного множества прочих стала дочь Александра Сергеевича.

Во всей России знать лишь ей одной,

Ей,

одинокой

седенькой старухе,

Как были ласковы

и горячи порой

Вот эти пушкинские бронзовые руки.

Эти строки поэт Николай Доризо посвятил Марии Александровне Гартунг-Пушкиной, старшей дочери «солнца русской поэзии». Пожилая дама часто приходила к памятнику своего великого отца в Москве и подолгу сидела подле него. Ей шёл пятый год, когда погиб Александр Сергеевич, и она была единственной из детей, кто действительно помнил отца… И единственной из них, кому не повезло дожить до кошмара большевизма.

Много раньше ушли сестра Наталья и брат Григорий. В 14-м преставился генерал Александр Александрович Пушкин, рвавшийся на фронт, но не успевший попасть туда. Сердце пожилого боевого генерала остановилось раньше, чем Государь успел удовлетворить его рапорт о назначении в Действующую армию…

Своих детей у Марии Александровны не было. В голодной, отброшенной в средневековье Москве она оказалась в положении бедственном и в прямом смысле слова голодала – как и большинство москвичей, кроме большевиков и их служек… Нарком Луначарский в 1919 году изволил подписать распоряжение о назначении Гартунг-Пушкиной пенсии ввиду заслуг её отца, но Мария Александровна не дожила до этой «милости». Дочь Пушкина умерла от голода в его родном городе, лишённая какой-либо помощи…

Со своими детьми Александр Сергеевич некогда мечтал читать Библию в подлиннике, на церковно-славянском языке. «Религия, – говорил он, – создала искусство и литературу; все, что было великого в самой глубокой древности, все находится в зависимости от религиозного чувства; без него не было бы ни философа, ни поэзии, ни нравственности». И особенно подчеркивал: «Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер».

Русские святители и духовные мыслители в своих трудах посвятили немало страниц теме религиозного, национального сознания Пушкина. Приведем выдержки из них.

- Как же использовала страна возможность свободного самоопределения в кардинальном вопросе своего бытия? Какой ответ дала Россия на предложение Петра «самоопределиться»?

Пушкина и можно почитать этим ответом.

Пушкина можно почитать рупором национального самосознания, обнародывающим его с предельной ясностью, полнотою и выпуклостью.

Пушкина можно почитать воплощением русской национальной Совести, веления ее выразившим в форме художественного вымысла, более правдивого чем сама жизнь.

В этом неизъяснимое величие пушкинского «письменного стола».

Пушкин не только играл пером, но и служил им - и тогда «слово» его было ответственным «делом», в которое он вкладывал всю свою совесть. Откликаясь на все, Пушкин формировал самосознание, в этом одновременно воплощая самосознание России.

В Пушкине раскрывала свое духовное содержание не Россия его лишь эпохи Россия Историческая, которая на протяжении почти тысячи лет, испытывая всевозможные влияния, претерпевая всевозможные изменения, сохраняет преемственность, утверждая свою неизменную сущность - свою Личность.

«Пушкин - наше все», - мог сказать Аполлон Григорьев. Но надо брать всего Пушкина, всю полноту живущего в нем богатства. Не устаешь учиться у Пушкина и как у историка, и как у политика, и как у критика, и как у мыслителя. Но главное, чему у Пушкина можно научиться, это самой трудной науке - жить.

Архим. Константин Зайцев

- Когда 29 января 1837 года скончался Пушкин, вся Россия облеклась в траур. Поминая его ныне, сто лет спустя (выход в свет настоящего очерка был приурочен к столетию со дня смерти великого поэта), мы совершаем свой национальный праздник, который разделяет с нами весь мир. Так смерть явилась для него началом бессмертия. Каждый великий народ имеет своего великого поэта, являющегося высшим выражением его творческого духа. Мы должны быть вечно благодарны Провидению, пославшему нам такого человека в лице Пушкина. По всеобъемлющей силе своего дарования, по благоухающей красоте своей поэзии, по богатству, гибкости и выразительности языка и тонкому чувству гармонии и меры, проникающему все его творчество, он стоит наравне с величайшими художниками мира.

Поэт и творец Божией милостью, он сам явился Божией милостью и благословением для Русской земли, которую увенчал навсегда своим высоким лучезарным талантом.

Истинный гений бессмертен. Он не знает над собою закона забвения и давности. Целое столетие уже отделяет нас от смерти нашего великого поэта, но он жив в каждом из нас. Если бы можно было разложить наш внутренний мир на его составные части, то в этой сложной психологической ткани мы нашли бы много золотых нитей, вплетенных в нее мощным пушкинским гением, ставшим неотъемлемой частью нашего духовного существа.

Сколько поколений воспитывалось на нем, приникая к родникам его творчества, и, однако, он остался неисчерпаемым как океан, и даже как будто растет и расширяется для нас вместе со временем.

Митр. Анастасий (Грибановский)

- Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое, что должно быть утверждено навсегда.

…

Пушкин, как никто до него, видел Россию до глубины. Он видел ее по-русски. А видеть по-русски - значит видеть сердцем. И он сам знал это; потому и написал: "Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви" 20. Но именно силою любви он и мог разрешить свое великое задание.

…

Единственный по глубине, ширине, силе и царственной свободе духа, он дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, чтобы сосредоточить в себе все богатство русского духа и найти для него неумирающие слова. Он дан был нам как залог, как обетование, как благодатное удостоверение того, что и на наш простор, и на нашу страсть может быть найдена и создана совершающая и завершенная форма. Его дух, как великий водоем, собрал в себя все подпочвенные воды русской истории, все живые струи русского духа. И к целебным водам этой вдохновенно возмущенной купели будут собираться русские люди, пока будет звучать на земле русский язык, - чтобы упиться этой гармонией бытия и исцелиться от смуты, от застоя и брожения страстей.

Пушкин есть начало очевидности и радости в русской истории. В нем русский дух впервые осознал и постиг себя, явив себя - и своим, и чужим духовным очам; здесь он впервые утвердил свое естество, свой уклад и свое призвание; здесь он нашел свой путь к самоодолению и самопросветлению. Здесь русское древнее язычество (миф) и русская светская культура (поэзия) встретились с благодатным дыханием русского Православия (молитва) и научились у него трезвению и мудрости. Ибо Пушкин не почерпнул очевидность в вере, но пришел к вере через очевидность вдохновенного созерцания. И древнее освятилось; и светское умудрилось. И русский дух познал радость исцеленности и радость цельности. И русский пророк совершил свое великое дело.

Все бремя нашего существования, все страдания и трудности нашего прошлого, все наши страсти, - все принято Пушкиным, умудрено, очищено и прощено в глаголах законченной солнечной мудрости. Все смутное прояснилось. Все страдания осветились изнутри светом грядущей победы. Оформились, не умаляясь, наши просторы; и дивными цветами зацвели горизонты нашего духа. Все нашло себе легкие законы неощутимо-легкой меры. И самое безумие явилось нам в образе прозрения и вещающей мудрости. Взоры русской души обратились не к больным и бесплодным запутанностям, таящим соблазн и гибель, а в глубины солнечных пространств. И дивное глубокочувствие и ясномыслие сочеталось с поющей и играющей формой... С тех пор в России есть спасительная традиция Пушкина: что пребывает в ней, то ко благу России; что не вмещается в ней, то соблазн и опасность. Ибо Пушкин учил Россию видеть Бога и этим видением утверждать и укреплять свои сокровенные, от Господа данные национально-духовные силы. Из его уст раздался и был пропет Богу от лица России гимн радости сквозь все страдания, гимн очевидности сквозь все пугающие земные страхи, гимн победы над хаосом. Впервые от лица России и к России была сказана эта чистая и могучая "Осанна", осанна искреннего, русским Православием вскормленного мироприятия и Богоблагословения, осанна поэта и пророка, мудреца и ребенка, о которой мечтали Гераклит, Шиллер и Достоевский.

А русская история была такова, что народ наш имел особую потребность и особое право на это радостное самоутверждение в Боге. И потому этот радостный и чудный певец, этот совершитель нашего духовного акта, этот основоположник русского слова и русского характера был дарован нам для того, чтобы стать солнечным центром нашей истории.

Пушкин, наш шестикрылый серафим, отверзший наши зеницы и открывший нам и горнее, и подводное естество мира, вложивший нам в уста жало мудрыя змеи и завещавший нам превратить наше трепетное и неуравновешенное сердце в огненный угль, - он дал нам залог и удостоверение нашего национального величия, он дал нам осязать блаженство завершенной формы, ее власть, ее зиждущую силу, ее спасительность. Он дал нам возможность, и основание, и право верить в призвание и в творческую силу нашей родины, благословлять ее на всех ее путях и прозревать ее светлое будущее, - какие бы еще страдания, лишения или унижения ни выпали на долю русского народа.

Ибо иметь такого поэта и пророка - значит иметь свыше великую милость и великое обетование.

И.А. Ильин

Сегодня мы поминаем редкого человека – христианина; поминаем человека, у которого с вечной памятью общего всем бессмертия сливается вечная память в своем народе и бессмертие в сознании лучших представителей всего человечества. И потому в настоящие молитвенные минуты особенно знаменательно, особенно вразумительно звучит церковное возглашение ему вечной памяти.

С самых первых дней литературной деятельности имя Александра Сергеевича Пушкина стало приобретать себе славу; шли годы, расширялась его деятельность, ширилась и росла его известность. Смерть принесла ему не забвение, а еще большую славу: «Слух о нем прошел по всей Руси великой, и ныне называет его всяк сущий в ней язык”. В последние двадцать лет уже в третий раз русская земля всенародно чтит своего поэта, и каждый раз образ его вырисовывается все ярче и ярче, деятельность его понимается и ценится все глубже и глубже, растет и растет его имя, и мнится и видится, что память о нем становится чем дальше, тем дороже, и – «любезная народу» – будет воистину «вечная память»:

«Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль»...

Свщмч. Иоанн (Восторгов)

«И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в свой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал», -

это стихотворение «раннего» Пушкина, конечно, стало и остается хрестоматийным… Жестокий век… Казнь пяти бутовщиков, обманувших, напоивших солдат, спровоцировавших кровопролитие, злоумышлявших убить не только Царя, но и его семью, убивавших боевых, заслуженных офицеров, своих командиров, - потрясло «жестокостью» русское общество. Ведь до того со времен отмены смертной казни Елизаветой Петровной казнили на Руси лишь дважды – и тоже бунтовщиков, Мировича и Пугачева. И еще десятилетия не будет знать Россия смертной казни. До самого народовольческого террора…

И, вот, 1937-й… Только на Бутовском полигоне в день убивают до сотни душ. Безграмотных крестьянок и генералов, студентов и священников, простых работяг и ученых, детей и стариков. Но никто не призывает милость, напротив с площадей, из залов, с газетных передовиц и экранов кинотеатров призыв один – больше крови, больше расправ! И некому чувства добрые лирой пробуждать… А если пробует кто пробуждать их и милость проявлять, то их-то первых – в расход с тавром «враги народа». Может, и они будут народу любезны, коли вспомнятся имена их, и коли сам народ вновь обретет себя, своего Бога, без которого останется толпой, чьи не добрые чувства, а низменные инстинкты куда как легко разнуздывать. Да с вековым-то уже навыком теперь!    

Ох, не рад бы был Александр Сергеевич чествованиям 37-го. В том числе у перевернутого памятника своего подле убитого Страстного монастыря… Да и нашему нынешнему точно не обрадовался бы. И не тому лишь, что ошалевшие русофобы сносят ему памятники в Малороссии. А:

«Предлагается важный вопрос: сочинения шпиона Видока, палача Самсона и проч. не оскорбляют ни господствующей религии, ни правительства, ни даже нравственности; со всем тем нельзя их не признать крайним оскорблением общественного приличия. Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода?»

Это Пушкин о популяризации французских террористов, палачей и стукачей.

Зайдите в любой отечественный книжный. Книгами о стукачах, палачах и террористах наших заполнены прилавки. Передачами о них заполнены эфиры. А карта нашей родины испятнана их погаными кличками.

Профессор Г.А. Знаменский, один из крупных просветителей Русского Зарубежья, писал: «В Пушкине мы должны видеть прообраз будущего преодоления смерти нашей полоненной, но не сдавшейся врагу духовно России. Она воскреснет, если станет на твердую почву Пушкинской мудрости и русской правды, основанной на смирении и жертвенности, на незыблемом фундаменте православной церковности и национальной русскости. Пушкин для нас не только символ мудрой русской государственности, но и путеводная звезда в Обетованную Землю Русскую».

Сбудется ли это упование? Пока надежд мало.

Русская Стратегия