Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
К.Ф.Рылеев
На улице Шпалерной стоит волшебный дом –
Зайдешь туда мальчишкой, а выйдешь стариком.
Г.Жженов
Трудно сказать с какого периода жизни человека возникает в нем критичное отношение к социальному положению народа в стране и, как следствие, ее государственному устройству. Полагаю, что это процесс перманентный и не имеющий своего окончания.
Как однажды сказал Л.И.Бородин, “я вечный оппозиционер“. И это отношение верно даже к тем системам, которые образовались на месте деградированных с претензией на их улучшение. Тяжелое послевоенное материальное положение моей семьи в немалой степени поспособствовало просветлению моих “мозгов“. А ведь я был одним из миллионов советских детей - вопреки всему я был счастлив тем, что родился и жил в великой советской стране. Везде висели плакаты: “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!“ Родись в любой другой стране – я, поначалу, наверное, считал бы себя глубоко несчастным человеком (в те годы еще не было Кубы с Кастро). Всюду меня окружали портреты ”великого Учителя и Вождя всех народов Иосифа Виссарионовича Сталина “ и его приспешников. Мне казалось, что этот гуталинщик бессмертен, он вечен, а вместе с ним вечны и все мы. И это бессмертие меня утешало. И жизнь в ее финальном конце казалась не такой уж и страшной. А ведь это тоже своего рода религия, только на свой, материалистический лад. И как все ложные философии, взятые на вооружение государством, оказываются нежизнеспособными, так и мои жизненные установки постепенно, но неуклонно менялись в совершенно противоположную сторону. Эти мои установки пришли в непримиримую конфронтацию с реалиями тогдашней жизни.
Начиналось тогда, вероятно, с музыки. Меня влекла западноевропейская и северо-американская музыка. Ведь в послевоенные годы вся танцевальная и джазовая музыка, как не вписывающаяся в рамки нравственного восприятия, была запрещена. Танцуйте, пожалуйста, вальсы, польки, пасодобли, падекатры и еще всяческие танцевальные анахронизмы, не совпадающие с веяниями и темпами жизни уже нового времени. Ничего не должно стоять на месте. Все движется, все изменяется. За неимением нового все увлекались довоенной музыкой: Лещенко, Козин, Сокольский, Церетели и оркестры Вебера, Скоморовского и т.д. А какая была мода! Невзрачная, мешковатая, не подчеркивающая фигуры. Зато только наша! Как я хотел иметь плащ с погончиками на плечах, в которых щеголяли герои западных кинофильмов! Так никогда мне и не удосужилось хотя бы один раз пощеголять в таком плаще. Время ушло, мода прошла, и желание пропало. Вместе с моей молодостью. А что с музыкой? А музыку мы слушали по западному радио. Обычно в 14 часов я часто находил Би-Би-Си и с удовольствием слушал квинтет, состоящий из рояля, скрипки, контрабаса, ударных и чего-то еще. Но иногда, по примеру папы, я там же слушал информацию и политического характера, резко отличавшуюся от той, которую преподносили отечественным слушателям наши репродукторы. Как я уже писал, в те годы мы часто выезжали летом на дачу. И что меня поражало,так это бедность деревенского быта, налоги буквально на все (на каждый плодовый кустик, плодовое дерево, любую скотинку). Чтобы не платить налоги, крестьяне вырубали плодовую растительность. Но за самовольную вырубку полагался штраф. Чтобы не платить его, крестьянский люд морил кусты и деревья всякой химией, после которой растительность засыхала. Остальное дело техники. Новый после Сталина генсек вообще дошел до абсурда: отобрал у крестьян в колхозную собственность единственных их кормильцев коров и закрыл в 1964 году по всей стране 10 тыс. церквей и монастырей. Именно в этот год были закрыты три церкви, напоминавшие мне мое детство и родителей: в Городке, Никола Корме и Рудиной Слободке. Все, о чем я написал выше, сформировало во мне нигилистический образ мыслей. Этот образ можно уже тогда характеризовать как наметки моего будущего мировоззрения, которым я не мог не поделиться с потенциальными единомышленниками. И первым моим едино-мышленником оказался мой одноклассник по 10-а классу 24 школы Забелин А.А. Мы долго бродили по вечерним улицам Васильевского Острова, обсуждая события в политической жизни страны, спорили, и, в конце концов, пришли к необходимости создания политической организации для борьбы с существующим строем. Но время текло быстрее, нежели наше стремление к созданию подобия организации. Школьные годы закончились, а с ними и наше горячее желание что-либо сделать для подрыва нашего государства. Мой единомышленник поступил в военное училище, а во время его следования в учебную часть был сброшен своими же курсантами с поезда и погиб. После поступления в институт пыл моих политических страстей поутих, и я благополучно, как и все советские студенты, окончил институт. Не могу не отметить политического всплеска всей молодежи, и не только ее, в 1956 году. Тогда я учился на 2 курсе, и коммунистам на закрытых собраниях зачитывалось секретное письмо к партийцам о так называемом культе личности Сталина. Хотя правильнее было бы назвать это письмо как письмо о преступлениях Сталина и его сообщников. Тогда в холле института стоял большой бюст вождя всех народов, который на следующий же день исчез. Позднее, лет через пять, я узнал, что в ЛГУ проводились неформальные семинары, организаторы которых и активные участники позднее подверглись репрессиям. Некоторые даже создавали подобие организаций. Вот этих “некоторых “ждал путь в Мордовию, в Дубравлаг. В эти годы я достаточно много получал “тенденциозной“ информации от моего однокурсника по учебному институту Миклашевича А.А., которому я лоббировал при поступлении на работу в ЦНИТА на должность старшего инженера. Однажды во время очередной беседы он сообщил мне, что есть группа молодежи, которая думает также, как и мы. Так я познакомился со студентом Литературного института им. Горького Коносовым М.Б.
А вскоре мне было предложено вступить в тайную организацию, называвшуюся Союзом Освобождения Народа (в последствие Всероссийским социал-христианским союзом освобождения народа - ВСХСОН).
Вступление состоялось на квартире Садо Михаила Юхановича, с которым меня познакомили незадолго перед этим, в присутствии Коносова и Миклашевича. Я подписал присягу (будущий приговор на 3 года), которая, к сожалению, оказалась в весьма не надежном месте. И все-таки, я не имел морального права подписывать тот документ. По многим причина, о них я не хочу писать. Но трусости здесь места не было.
В мои задачи после вступления в организацию входило то, что мне в последствии вменили в обвинительном заключении: чтение, распространение и изготовление антисоветской литературы, вербовка новых членов организации и, конечно, само участие в антисоветской организации. Изготовлял литературу кустарным методом – фотографиро-ванием. Кто-то из членов организации снимал какую-либо книгу на фотопленку, а я уже печатал ее с помощью фотоувеличителя и отдавал своему непосредственному командиру Коносову М.Б. Так, мною были отпечатаны такие произведения как “Бегство из советс-кого ада“ братьев Солоневич, “Восстание масс“ Ортега-и-Гассет”, ”Новый класс“ Милована Джиласа. Мои попытки подвигнуть каких-либо кандидатов к вступлению в организацию были безуспешными, хотя взгляды некоторых кандидатов на ситуацию в стране были оппозиционными, но в большинстве своем на бытовом уровне. Пассивность населения, а, скорее всего, его зашоренность, отсутствие какой-либо активности организации в целом, а также присутствие изрядного количества блефа со стороны Садо и Коносова, все более и более приводило меня к мысли о неминуемом провале организации и необходимости выхода из нее. С этими мыслями я поделился с Миклашевичем, у которого я нашел понимание моей позиции. Однако привести задуманное к исполнению мы не успели. Ранним утром 15 февраля 1967 года в квартире Мироновых Анатолия Сергеевича и Милицы Сергеевны на улице Марата дом 72, где я проживал, раздался звонок, и дворник, сославшись на что-то, попросил открыть дверь.
Вместо дворника в квартиру вломилась группа людей, представившись сотрудниками органов безопасности (КГБ). Дали разрешение всем одеться и попросили выдать документы, относящиеся к моей противоправной деятельности, т.е. антисоветской.
Я ответил, что таковых не имею, и если есть у вас желание искать – ищите. Даже если бы у меня было бы что-то компрометирующее и я это выдал – они все равно бы обыск не прекратили. Трехгодовалый сын Миша спросил оперативников: “Дяденьки! А что Вы ищите?” “А мы сами не знаем, что ищем’». Обыск проводили следователь Следственного отдела УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области ст. лейтенант Саввин со товарищи. Обыск продолжался до 12 часов дня, а меня через час после начала обыска усадили в “Волгу” на заднее сиденье между двумя гэбэшниками и отвезли в Большой Дом на ул. Каляева, подъезд № 5. По окончании обыска моей жене сказали:
«Если вернется сегодня домой – это хороший признак».
А в Большом Доме меня препроводили на 2-й этаж, где меня начали допрашивать несколько следователей в присутствии прокурора по надзору по УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области Досугова. Чуть позже в кабинет ввалился начальник Следственного отдела полковник Сыщиков. Удивительная фамилия, в полной мере отражающая его профессиональную деятельность. Вероятнее всего его фамилия – это псевдоним. Сыщиков только молча наблюдал за допросом, не вмешиваясь в работу следователей. С первых же вопросов я понял, что им все уже известно, но тем не менее я начал свою игру, которую я и продолжал на протяжении всего хода следствия. Я думаю, что именно это мое поведение, а также откровенное неприятие советской политической системы, изложенное мною в собственноручных показаниях, и усугубило мое «наказание» при вынесении мне судебного приговора. Во время одного из допросов появился анахронизм сталинских застенков – капитан Капустин. По методам его «работы» сразу можно было понять ту страшную обстановку и методы допросов, которые существовали в сталинские годы: это непрерывный гортанный крик, шантаж и угрозы. «Дадим тебе кайло в руки и пошлем в карьер!». Слава Богу, этого монстра я больше не встречал. А начали допрос, помимо анкетных данных, с вопроса: «А знакомы ли Вы с Коносовым М.Б.?» Отрицать знакомство с Коносовым не имело смысла по многим обстоятельствам. А вот когда зашла речь о Садо М.Ю. и приеме меня в организацию – я стал отрицать знакомство с этим человеком, сообщив о том, что принимал меня незнакомый мне человек чернявой внешности, и место нахождения квартиры, где совершался этот акт, я не запомнил. Допрос продолжался с некоторыми перерывами до 11 часов вечера, и посчитав, что все, что они хотели от меня узнать, узнали, или же посчитав совершенные мною деяния незначительными, а, может быть, учитывая, как я позже узнал, многочисленность выявленных участников ВСХСОН и нежеланием привлекать к делу общественное внимание – меня отпустили.
До первого допроса мое поведение ничем не отличалось от поведения других людей, хотя мне-то надо было бы жить по совсем иным меркам. Жизнь подпольщика меня должна была к этому обязывать. К сожалению, руководители ВСХСОН не уделяли абсолютно никакого внимания правилам конспирации, а также поведению при возможном аресте. А то, что арест неминуемо последует, у меня сомнений не было. Хотя у меня был кое-какой опыт общения со следователями. Но когда тебя обкладывают массой фактов, свидетельствующих о противоправной деятельности – никакой опыт не поможет. Утром следующего дня после первого допроса при выходе из дома (ул. Марата,72) немного наискосок от дома на противоположной стороне я заметил «Волгу», которая последовала за трамваем, в который я вошел. При выезде из ворот института ЦНИТА, в котором я работал, меня опять ожидала «Волга», сразу же последовавшая за мной. Я удивлялся, как это «они» узнавали, что это именно я еду в этой машине. Наверное, кто-то был в институте, который сообщал о всех моих шагах. Однажды, когда я с семьей гулял по Звенигородской улице, стайка молодых сыщиков совершенно непрофессионально следили за нами. Дабы удостовериться в том, что они действительно филеры, мы забежали в один из дворов и спрятались. Вся эта шайка помчалась за нами, выдав тем самым свое предназначение. Были и другие случаи замеченной слежки. Но все они были чрезвычайно неуклюжими и совершенно не соответствовали тем методам и приемам, которые нам демонстрировали в советских фильмах о нашем «славном» КГБ. Слежка продолжалась в течение 10 дней. Вскоре вести мое дело стал следователь по особо важным делам Поспелов Иван Иванович, присланный из какого-то заштатного управления КГБ. Надо сказать, что по раскрытию деятельности нашей организации было привлечено около 30 следователей из других территориальных управлений КГБ. Многие из них после успешного завершения расследования деятельности ВСХСОН были повышены в звании и переведены на вышестоящие должности. Так, к примеру, Поспелов был назначен начальником Управления КГБ по Сахалину. Прокурором по надзору за следствием была назначена племянница маршала бронетанковых войск Катукова Инесса Васильевна, не отличавшаяся расположением к нам. Если Поспелов был в меру спокоен и, я бы даже сказал,внешне индифферентен, то Катукова была слишком эмоциональна в оценке моих деяний и политических умонастроений. Наверное, это в большей степени ее гендерная составляющая- проверено мною на протяжении всей жизни. Не в обиду будет сказано женщинам. Почему я называю фамилии всей этой гэбэшной камарильи?
Да потому, что я хочу, чтобы их имена не забыли потомки, и в свое время все они хотя бы задним числом были осуждены за неправосудные жестокие приговоры, особенно, в отношении двух руководителей организации – Огурцова И.В. и Садо М.Ю.
Между тем, характер допросов и отношение ко мне стало меняться не в лучшую сторону. Особенно после написанных мной собственноручных показаний, в которых я описал причины моего вступления в ВСХСОН и мои взгляды на положение в нашей стране. В июне 1967 года в моей голове стали возникать мысли о побеге на Запад через Финляндию. Продумывал маршруты. Но как оставить семью? А тем временем уже 24 июня был выписан ордер на мой арест (это я узнал позднее уже на последующем допросе), а так как я находился на даче в Слудицах, то мое местоположение органам было неизвестно, и я был объявлен во всесоюзный розыск.
Только 26 июня, когда я появился на работе, я был вызван на допрос. Допрос длился до позднего вечера, в конце которого Поспелов мне объявил, что мой статус изменился, и я перехожу из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Конечно, радости это сообщение мне не доставило. Сразу же вспомнил о жене и сыне, о том как же они теперь будут жить без меня. Попросил разрешение позвонить семье и сообщить об аресте. Поспелов вызвал тюремщиков и меня повели из здания КГБ в следственный изолятор через крытую галерею, расположенную на уровне второго этажа.
Эта галерея, можно сказать, похожа по своему назначению и устройству на «Мост вздохов», соединяющий Дворец дожей и тюрьму в Венеции, в которой содержался знаменитый ловелас Казанова. Я ушел из жизни с эфемерной свободой - в жизнь, полную физического и морально-этического унижения. Завели в комнату, заставили раздеться, всю мою одежду обыскали, все обнаруженные вещи изъяли, изучили мой задний проход (компенсировали издержки своего школьного образования), сняли отпечатки пальцев и ладоней обеих рук, постригли наголо и препроводили меня в камеру. Арест- это всегда стресс. Я не поверю никому, который бы утверждал об олимпийском спокойствии во время ареста. Я настолько был измучен длительным допросом без какой-либо еды и питья, что как только меня запустили в камеру, я повалился на шконку (кровать), пытаясь уснуть, но дело до сна не дошло. Вскоре распахнулось окошко в двери («кормушка») и мне просунули миску грубой овсяной каши и кружку чаю. Каша была сварена из цельных овсяных зерен на воде и не была приправлена ни маслом, ни сахаром. Обыкновенная преснятина. Немного поковыряв ее, я оставил трапезу и улегся на кровать ожидать наступление нового дня в новом статусе – статусе подследственного. Камеры первого и второго этажей выходят своими дверями в один большой пространственный объем, на втором этаже которого вдоль камер проходит металлический балкон, с которого спускается на первый этаж такая же металлическая лестница. Когда идешь по балкону или по лестнице, то звук шагов слышен издалека. Везде - и в камере, и в коридорах изолятора - стоит специфический запах, впитавший в себя пот, кровь и нечистоты многих поколений несчастных узников этой тюрьмы. Камера представляет собой каменное помещение длиной 6 шагов и в ширину 2,5 шага. Напротив двери вверху зарешеченное окно примерно полтора на полтора метра, выходящее на двор внутренней тюрьмы, с которого неслись голоса тюремной обслуги – заключенных с небольшими сроками заключения по уголовным статьям.
А в левом переднем углу – чтобы видел надзиратель – располагался унитаз, ближе к двери раковина. На правой стороне у двери – откидная металлическая кровать, вдоль нее шли трехсантиметровые металлические полосы, на которых укладывались видавшие виды ватные матрацы. Два матраца, два тонких одеяла, подушка с наволочкой и одна простынь. Кровать была еще с дореволюционных времен. А для полного «комфорта» заключенному целые сутки над входной дверью горела яркая лампа. И если заключенный попытается закрыться от света лампы одеялом –тут же раздастся окрик надзирателя о недопустимости этого – надзиратель всегда должен видеть лицо заключенного, дабы убедиться, что это тот самый зэка, а не кукла.
Отбой в 22 часа, подъем – в 6 часов. Далее - туалет, заправка постели, завтрак в районе 9 часов (половина буханки хлеба, каша на воде, чай и 15 гр. сахару). Около 11 часов –прогулка в течение получаса. Когда ведут заключенного по коридорам изолятора - на прогулку или на допрос – надзиратели подают условный сигнал, предупреждающий идущего навстречу конвоира с заключенным. Кого-нибудь из заключенных ставят к стенке лицом так, чтобы его не узнал встречный заключенный. Прогулочный дворик представляет из себя круглую площадку, разделенную на секторы, в каждом из которых и гуляют подследственные. А над ними всеми находится надзиратель, следящий за тем, чтобы заключенные не обменивались записками или устной информацией. Иногда заключенные пели там песни. Для души, и для идентификации себя. Когда вели на прогулку, то маршрут пролегал по подвальному помещению. И невольно в голове пробегала мысль: вот, наверное, именно в этом, а может быть в похожем, подвале расстреливали в 1937-1938 гг заключенных. При конвоировании. Сзади. В затылок. И я иду по крови расстрелянных безвинных людей.
И эта кровь спасла, я уверен, от подобной участи последующие поколения людей, русских людей. По этому же подвальному коридору водили нас в душ, раз в десять дней. Продолжительность помывки – лимитирована.
Обед в 12-30. Кислые щи, рыбная похлебка, суп гороховый или с лапшей. На второе – жареная или отварная (большей частью с душком) треска или другая подобная рыба с картошкой. Поправиться невозможно, но и умереть не дадут. Впоследствии я узнал, что месячный бюджет заключенного независимо от того, в лагере ли он или в тюрьме – 14 рублей.
Периодически в камерах производились обыски («шмон»). Переворачивали все, искали запрещенные предметы (ножи, пилки и что-то еще, мне не ведомое), записки и т.д. Производился и личный обыск.
В первые дни моего заключения я содержался в камере один, и, естественно, я начал искать контакт с заключенными в соседних камерах. Азбуку Морзе я тогда не знал, и я пытался выстукивать буквы количеством ударов, соответствующих порядковому номеру буквы в алфавите. Но такой способ оказался весьма затруднительным, да и многие сидельцы к тому времени уже пользовались азбукой Морзе, поэтому мой способ был востребован только на первых порах моего пребывания в СИЗО. Вскоре ко мне подселили какого-то подследственного, знавшего азбуку Морзе. Мне не составило труда ее изучить и успешно ею пользоваться. При перестукивании случались и курьезы.
Садо М.Ю. рассказывал как он перестукивался с Бочеваровым Г.Н. Бочеваров был подозревающим всех в предательстве человеком. Ему что-то не понравилось в «стуке» Садо, и он стал пытать его относительно фамилий преподавателей Университета: «Проверка: знаешь ли того, а знаешь ли ты этого, а что говорил тот…», «какой приемник я тебе подарил (Садо ответил) «, «а куда ты его поставил?» (Садо не мог вспомнить) и так далее. В конце концов, видя, что Бочеваров все равно не доверяет Садо, последний подошел к окну и прокричал: «Жора! Это ты, что ли?». Проверка благополучно закончилась. Перестукивание с сидельцами соседних камер пресекалось надзирателями.
Я не знаю, какое наказание последовало бы за это, так как я ни разу не был уличен в стуке. Стучал лежа на кровати, а рука под одеялом выстукивала тексты.
В своих воспоминаниях Бородин Л.И. писал о старинной, с дореволюционных времен, богатой библиотеке. Я со своей стороны подтверждаю это. Меня только удивляло наличие в ней очень многих запрещенных на “воле” к пользованию произведений. Мне посчастливилось прочитать тогда Лескова «На ножах», Достоевского «Дневник писателя» и «Бесы», Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» и др.
Перечитал и других классиков литературы, которых я по лености своей не прочитал в школьные годы.
Иногда вместе со шмоном, а то и без него, в камеру входил начальник следственного изолятора Михаил Михайлович (фамилию не знал и тогда), майор КГБ. Сама вежливость, граничащая с изысканностью, Встретив такого на улице, никак не подумаешь, что это член той самой террористической организации, когда-то называвшейся НКВД. Но внешность, и довольно часто, бывает обманчивой. Ни на какие послабления в режиме этот человек не шел: ни свидания, ни посылки он не разрешал. В мой день рождения-7 августа - Наташа принесла в СИЗО букет цветов. ”Начальничек” категорически отказал в передаче мне этих цветов: ”Не положено!” А ведь каким интеллигентом внешне он казался. И это в противовес другому, казалось бы, солдафону, вскоре после него вступившему на должность начальника СИЗО, майору Круглову (а здесь наоборот- не помню ни имени его, ни отчества). Он дважды разрешил Наталье передать мне посылки, правда не без выговора за ее настырность, но, как говорится, цель оправдывает средства.
Посылки (в тюрьме они именуются “передача”) были всегда кстати.
Тюрьма – не всегда серые будни вперемежку с допросами. Бывали и светлые периоды в ней, накладывающие отпечатки на всю дальнейшую жизнь. Одним из эпизодов этих будней была встреча, естественно, в камере с политзеком со стажем Машковым Юрием Тимофеевичем, человеком незаурядным, духовно богатым, хотя и не имевшим законченного высшего образования. На момент ареста он окончил первый курс истфака Московского университета. А первую “ходку” он получил за выступления на Пушкинской площади в Москве, срок отбывал в лагерях Мордовии, где встретился с В.Н.Осиповым (общественный деятель и в последствие главный редактор журнала «Вече»), встреча с которым повторилась спустя четыре года в мордовском лагере № 11 пос. Явас после нового срока по уже другому делу. Новый срок Машков «заработал» за попытки пересечь границы СССР. Первая попытка была предпринята вплавь в Находке, но температура воды была настолько низкой, что вся компания (жена Валентина Цехмистер, брат Михаил Рогачев) вернулась на берег, так и не сумев доплыть до американского судна. Вторая попытка была предпринята на финской границе, но их задержали на подходе к приграничной зоне, но тем не менее их всех осудили на реальные сроки (Машкову дали 10 лет строгих лагерей ) за неосуществленные намерения. По отбытии срока Машков уехал в США, где вскоре и умер от рака. Так вот Юра Машков и поколебал мое материалистическое мироустройство, чего не произошло, да и не могло произойти, во время моего членства в ВСХСОН.
Руководству организации, наверное, были важны не религиозные воззрения их членов, а само членство в организации, ее численность.
Не обходилось в СИЗО и без “подсадных уток “. Водворили ко мне двух якобы валютчиков, один из них с замечательной фамилией Голдман. Они, а особенно этот Голдман, провоцировали меня на конфликты своими откровенно русофобскими разговорами. Я это понимал, и не обращал внимание на провокации. Ну и, конечно, их целью было выяснение каких-либо фактов, еще не раскрытых следствием по моему делу.
Незадолго до моего ареста произошла большая трагедия – скончался мой папа, болевший несколько лет мееломной болезнью. Сразу же (телефон наверняка прослушивался) Поспелов вызывает меня на допрос. Состояние мое было крайне подавленное, но это не сказывалось на линии моего поведения. Смерть отца, пребывание в тюрьме – все это сказалось на моем здоровье. Через месяц пребывания в тюрьме я посмотрел на свое отображение в стекле, и обомлел – я был весь седым. Вскоре я попал в тюремную больницу им. Гааза по поводу аппендицита, где мне успешно провели операцию. Лежал в запираемой отдельной палате как особо опасный государственный преступник. Уголовнички уважительно ко мне относились (когда меня выпускали в туалет, мы там и встречались), интересовались причиной наличия у меня волос (они-то все были острижены наголо!). Какой-то тип проинформировал меня об освобождении его на днях из заключения и желания передать на «волю» весточку родным. Я понимал, что это могла быть подстава КГБ, но я все-таки дал адрес Наталии для того, чтобы она хоть знала о моем местонахождении. Этот тип все ж таки был у нас дома, и сообщил нужную ей весть.
Пробыл я в больнице неделю, после чего меня перевезли в «родные пенаты». Через какое-то время я вновь очутился в больнице – теперь уже в знаменитых «Крестах». Меня всего ломало, болели кости. Уж не меелома ли у меня? Виной всему, оказалось, было состояние крайнего истощения нервной системы. Вскоре, по моему возвращению в СИЗО, для «лечения» нервов меня поместили на 4 месяца в одиночную камеру. Надо признать, что находиться в камере в одиночестве даже комфортнее, нежели с сокамерниками, хотя иногда появлялись признаки клаустрофобии, особенно, когда представишь какое-либо ЧП в тюрьме и невозможность оттуда выбраться. Месяца 3-4 о моем существовании следователи забыли, и только после такого длительного забвения меня вызвали к Поспелову, который предъявил мне для ознакомления обвинительное заключение.
Наталья наняла мне для моей защиты адвоката, хотя я наперед знал всю бесполезность его в качестве защитника, и не потому, что он, как специалист, не смог бы постоять за меня.
Система советского правосудия априори полагала виновность подследственного, обвиняемого в антисоветской деятельности. Веретенов В.Ф. до самого суда отказывался нанимать адвоката, ссылаясь на материальные трудности. Эта ли была причина отказа от услуг адвоката, или осознание бесполезности (эфемерности) его присутствия на суде – теперь этого уже не узнать (в марте 2014 года В.Ф. Веретенов скончался в г. Невель). В марте 1968 года состоялся суд над четверкой руководителей ВСХСОН, а в апреле - над остальными 17 участниками организации. Суд проходил в Ленгорсуде на Фонтанке в закрытом заседании. Присутствовали родственники, гебисты и представители организаций, в которых работали подсудимые. Прокурор Катукова потребовала суд приговорить меня к 4 годам лишения свободы в лагерях строгого режима. Исакова приговорила к 3 годам. Спектакль. Все было заранее срежиссировано.
Через один год и месяц нахождения на Шпалерке нас погнали по этапу в мордовские лагеря. В августе 1968 года нас, участников второго процесса, погрузив в тесные кабинки «воронков», привезли на Московскую товарную, где в окружении солдат с собаками нас погрузили в «столыпинские вагоны», в которых продержали около 4-х часов, и затем доехав до ст. Чудово, подцепили к новгородскому поезду и повезли в Новгород за партией заключенных. А далее - Владимирский централ, пересыльные тюрьмы Нижнего Новгорода, Саранска и Потьмы. Весь путь занял 15 дней. Всех нас (17 человек) везли в одном купе. Теснота невероятная. Душно и жарко. В этих условиях случился у Ивойлова В.Ф. эпилепсический припадок. Еле откачали. Пели песни, в основном, народные, а также сочиненный подельником Машкова гимн ВСХСОН. В остальных купе находились бытовые уголовники. Слыша наши песни, они проникались к нам симпатией и всячески нас поддерживали. Надо отметить тот факт, что бытовики, в своем большинстве, где бы и когда бы они ни не находились, были всегда настроены враждебно к советской власти. Когда привезли в Потьму, местный заключенный настолько проникся к нам симпатией, что подарил нам пол-литровую банку соленого укропа, что в тюремных условиях представляло большую ценность. Время нахождения в этапе старались чем-нибудь заполнить. Всегда с большим интересом слушали лекции по истории России, которые читал Иванов Н.В., бывший ассистент кафедры истории ЛГУ. Следующим, конечным, пунктом назначения была «столица» мордовского края –поселок Явас, где размещалось управление «Дубравлаг» и находился лагпункт № 11, в котором содержалось свыше 2-х тысяч заключенных, в основном, обвиненных в соучастии в военных преступлениях и сотрудничестве с немцами, как например, бургомистр Краснодона Стаценко, приговоренный к 25 годам заключения за 4 месяца работы на этой должности, исключительно интеллигентный человек. Там же было некоторое количество участников воркутинского восстания, а также группы прибалтийских «зеленых» братьев и окраинных националистов. Нас с большим интересом и любопытством встретил контингент заключенных. Весть о нашем прибытии быстро распространилась среди заключенных. В лагере свою «гражданскую» одежду мы сдали на склад хранения (по освобождении я ее не получил), острижены «наголо», помылись в бане и переоделись в лагерную одежду. Разместили всех нас в двухэтажном бараке с двухуровневыми кроватями. Через некоторое время наиболее активных и опасных, с точки зрения оперативников, подельников перевели в другие лагеря, в основном, лагпункт № 17. Все заключенные обязаны были работать, ибо вся лагерная система находилась на самоокупаемости. Да и судебные издержки, а также расходы на «ларек» в сумме 5 рублей в месяц надо же было компенсировать. И заставили меня заниматься тем, чем я никогда в жизни не занимался – изготовлением мягкой мебели, а конкретнее – изготовлением диванов. Конечно, вначале у меня был наставник - прибалтийский «лесной брат» (по другой версии – американский шпион, осужденный на 25 лет). Профессия оказалась немудреной – обучился быстро и, надо сказать, выходило у меня не плохо. Правда, диваны выходили как у меня, так и у наставника – очень мягкими. Попробовал изменить ситуацию, но получил резюме: ”Но это же МЯГКАЯ мебель”.
Освоив диванную профессию, приступил к освоению профессии краснодеревщика - клеил из лущеного шпона ценных пород дерева филенки. Шпон - это тонкие (от 0,1мм до 10 мм) листы дерева. Листы шпона склеиваются между собой таким образом, чтобы получился красивый рисунок заданного размера, для чего шпон необходимо было резать с целью получения необходимой композиции. В конечном итоге, и эта профессия была мною успешно освоена. К дальнейшему изучению и освоению технологического процесса изготовления мебели волею Господа я не был допущен, и Слава Богу, ибо наклейка филенки на фанеру, а также полировка мебели производилась при помощи полиэфирных смол, которые буквально изрешечивали легкие работников. Рассказывали, что заключенные, работавшие с полиэфирными смолами, после освобождения (по окончании срока или по смертельной инвалидности) уже через полгода (в среднем) оканчивали свою жизнь. На покрытии шпона полиэфирными лаками и работал мой подельник Бочеваров Г.Н. Помню, как однажды, в холодный зимний день, ближе к окончанию рабочего дня, забрался я с ним на сложенную гору досок в помещении лесной биржи с целью продегустировать канифольный спирт. Каким способом Бочеваров извлекал спирт из лаков – не знаю, но по крепости своей он соответствовал спирту, хотя гадость была невероятная. Гадость гадостью, а цель была достигнута – мы малость опьянели. Уже после освобождения Бочеваров, работая на мебельном производстве, подарил мне большую картину Рафаэля ”Madonna di San Sisto“, покрытую тем самым полиэфирным лаком. Между тем здоровье мое стало ухудшаться: давала знать о себе варикозная болезнь левой ноги. Из-за крайне плохой пищи – каша перловая на воде, кислые щи да протухшая сельдь - стала болеть печень. Правда, хлеб был без ограничений.
И весной 1969 года я оказался, не без моей настойчивости, в лагерной больнице Дубравлага, расположенной в поселке Барашево, рядом с лагпунктом № 3 (женская и мужская зоны). Благодаря улучшенному питанию (сливочное масло, молоко) и проведенному лечению болезнь моя отступила, и я был этапирован обратно в поселок Явас, в лагпункт № 10.
В 1969 году политлагерь № 10 расформировали –на его месте обустроились бытовики.
А меня, Миклашевича, Устиновича и Льва Квачевского (Лев проходил по другому делу. В настоящее время проживает в Швейцарии, где работал инженером-химиком) этапировали в Барашево в лагпункт № 3. Здесь мне предстояло заниматься совсем уж экзотической для меня работой: проводить анализы мочи для расположенной рядом больницы. Моя начальница, девица примерно 25 лет, внешностью весьма привлекательной, через пару месяцев промолвила: “Уж замуж невтерпеж!” И вскоре я был переведен на другую работу. Вероятно, она имела на меня виды, но вышел облом.
Но как говорится, что ни делается, все к лучшему – меня поставили чистить котлы в кухне. Котлы огромные, в диаметре около одного метра. В помещении душно. Пот льет ручьем. И необходимо скребками очищать стенки котлов от остатков пищи. Зато когда наступает время приема пищи главный повар от души накладывал в мою миску хорошей пищи, в том числе и куски мяса. Но этот санаторий продолжался недолго. Какое-то время работал в мехцехе на фрезерном станке, затем очищал детали на голтовочном станке, а затем стал управляющим кобылой. Поэт Н.Н.Браун, мой солагерник, писал мне:
“Помню молодость:
Полит-з/к Юрий Бузин в мордовском политлагере №3 в дождь, в армейском плаще c капюшоном и в резиновых сапогах, с лошадью под узцы, с телегой, нагруженной горбылем, который доставляет в указанное место по распоряжению “бугра“ Николая Малыхина. Капюшон почти закрывает лицо, дождь усиливается. Ты можешь все это не помнить или даже отрицать. Фото не сохранилось, поскольку его не могло быть“.
Но не все было так мрачно. Лагерь есть лагерь, вокруг везде колючая проволока, на вышках злобные и натасканные на “фашистов“ часовые - нацмены, передергивающие затвор автоматов и наводящие стволы на приближающихся к “запретке” заключенных. И не остается сомнений в том, что этот недоумок может и впрямь нажать на спусковой крючок и отравить кого угодно к праотцам. А если абстрагироваться от негативных реальностей лагерной жизни, можно и в ней найти способы существования и, следовательно, выживания. Любимым занятием в вечернее время летом была игра в бадминтон. Хорошим напарником в игре был литовский полит/зк Антон Ястраускас, прекрасно говоривший на русском языке, также, впрочем, как и его подельник Волунгявичус.
Надо отметить высокую порядочность литовских сидельцев, в отличие от их территориальных соседей латышей. Не так давно Н.Н.Браун сообщил мне о кончине Ястраускаса. Будучи после заключения в Вильнюсе я пытался найти Волунгявичуса,
Но мои попытки оказались безуспешными.
Помимо игры в бадмингтон были игры в шахматы с кандидатом в мастера Л.Квачевским.
Вот только тогда я узнал, что такое мастер-шахматист. Хоть я и увлекался в молодости шахматами (играл в школе на соревнованиях), Квачевский, играя со мной, повернувшись спиной, играючи меня разгромил.
Вечерами иногда собирались посидеть за чашкой чая и пообсуждать различные события и темы. В посиделках участвовал и небезызвестный писатель Синявский с весьма запоминающейся внешностью: невысокого роста, рыжеватый, большая борода, кучерявые волосы и косые глаза. В разговорах писатель не касался политики, говорил больше о литературе, в частности, о поэзии. При разговоре в глаза собеседнику не смотрел. Как у некоторых больших рыб есть маленькие рыбки-прилипалы, так и у Синявского был своеобразный прилипало – служка. Звали его Миша Конухов, бывший бытовой уголовник, готовивший известному диссиденту чай и исполнявший другие мелкие бытовые прихоти писателя. Вероятнее всего, Миша был “приставлен” к нему гебистами. В прошлом Конухов был бытовым уголовником, в лагере он что-то, вероятно, совершил, не укладывающееся в ”понятия“ уголовного мира, с точки зрения местных авторитетов, и опасаясь расправы, совершил деяние политического характера, за что его осудили и направили в политлагерь, добавив к остатку старого не отсиженного срока новый, пятилетний. В день моего освобождения, 22 июня 1970 года, Конухов в поздравительной открытке написал напутствие, напомнив Послание к римлянам:
“Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу”. Вероятнее всего, это было с подачи Синявского.
За пять месяцев до окончания срока заключения я, дабы показаться перед женой во всей своей красе, решился на операцию по удалению варикозных вен на ноге. Сверх легкомысленное решение. Операция, к счастью, прошла удачно, но методы ее проведения в те годя были очень травматичны. Не торопиться бы надо с операцией в те годы.
Тюремная (лагерная) больница – благодатное поле для врачей, особенно для хирургов.
Материала для приобретения опыта проведения хирургических операций – хоть отбавляй.
А главное – никакой ответственности за исход операции. Заключенный есть материал для накопления опыта лечения и проведения хирургических операций, и никакой ответственности хирурга (врача) перед законом за исход операции нет.
Главным хирургом Барашевской больницы был молодой человек лет 30, по фамилии, если не ошибаюсь, Зборовский. Так вот он рассказывал, как встречался со своими коллегами на врачебной конференции в Москве, где его сверстники гордились тем, что они уже провели по 3-4 операции по поводу язвы желудка. А Зборовский в ответ: ”А я уже провел около 150 операций“. Но это были не только операции по поводу язвы желудка. Заключенные (в основном – уголовники) чтобы «закосить» (не работать) и попасть в больницу, глотали все что угодно: ножи, вилки и другие предметы. У кого на что хватало фантазии. Исход для таких “шпагоглотателей” не всегда был благоприятен.
В больнице я познакомился с Юрием Тимофеевичем Галанским, обаятельным и милым человеком, главным действующим лицом в очерке В.Н.Осипова «Площадь Маяковского. Статья семидесятая». Галансков страдал желудком. Две недели, что я находился в больнице пос. Барашево (лагпункт №3), я имел постоянное общение с ним. По своему освобождению я по просьбе Галанского побывал в Москве на его квартире, где проживали его родственники, но, к сожалению, никого там не застал. В 1972 году Галансков скончался после серии неудачных операций на желудке. К сожалению, Зборовский к тому времени уже покинул лагерную больницу, и операции проводили уже другие врачи.
А летом 1970 года в лагпункт № 3 пос. Барашево прибыл поэт Николай Браун, сын поэта Николая Леопольдовича Брауна и поэтессы Марии Ивановны Комиссаровой. С его слов осужден он был на 7 лет с последующей ссылкой на 5 лет, в частности, за социал-националистические убеждения и их распространение. Для меня в те годы как монархические, так и национал-социалистические идеи были абсолютным анахронизмом, а носители этих идей ассоциировались в моем сознании с мастодонтами, давно вымершими и уже не способными к возрождению. Я и сейчас, по прошествии свыше 50 лет, считаю, что народ не готов или, вернее, не созрел до понимания как национализма (национал-социализм я и теперь не принимаю), так и монархизма. Народу надо эти идеи объяснять. Сам народ всего этого не поймет, в массе своей.
Я не являюсь специалистом в области поэзии, даже не считаю себя дилетантом, но стихи Николая Брауна, которые он читал мне в лагере, отличались политической зрелостью и смелостью. Многие из них были посвящены чехословацким событиям. Перед моим освобождением Николай Николаевич намеревался передать со мной некоторые из своих стихотворений для переправки на Запад. Почему-то в последний момент он передумал.
Может быть, он посчитал стихи недостаточно зрелыми. А может быть осторожничал. Тем не менее, и до сих пор Н.Браун не издал ни одного сборника своих стихотворений, хотя есть много благоприятных отзывов о его творчестве.
Вот самое первое стихотворение Брауна, прочитанное мне автором в политлагере № 3 в поселке Барашево Мордовской АССР в 1970 году:
Мне привиделся сон вчера,
Будто сонным я взят в плен
И меня сквозь прожектора
Под конвоем ведут вдоль стен.
И, взойдя на дощатый трап,
Тень зловещую заслоня,
Я, как гоголевский Остап
Кличу: «Слышишь ли Ты меня?»
А вот одна из его песен (он еще и бард), написанная им в Мордовии во время заключения:
Опубликовано в №2/2026 журнала "Голос Эпохи" |
