В нашу камеру снова перевели из тюрьмы трех арестованных. Все трое - совсем молодые люди. Они обвинялись в том, что будто бы вымогали взятку в 20 тысяч рублей у одной небезызвестной в Одессе особы - при производстве у нее обыска. Эти три лица, равно как их дело, заслуживают нашего внимания. Первый из них был агентом секции судебно-уголовного розыска и притом выдающимся сыщиком. Его изумительному розыску обязаны были раскрытием злоупотреблений известного одесского коменданта Домбровского, он же, рискуя ежеминутно жизнью, вел неустанное преследование обнаглевших одесских бандитов. Деятельность его давно обратила на себя внимание преступного мира, и воры всячески искали случая разделаться со своим опасным преследователем.

Кстати, при жизни Попов не раз получал предложения продать за рубеж свои патенты, уехать в любую страну и моментально решить все свои материальные проблемы. Ему не пришлось бы заниматься «продвижением» изобретения, отчитываться о мизерных суммах, потраченных на научные изыскания, и доказывать, что стране нужны радиостанции. Однако он не представлял своей судьбы отдельно от России: «Я — русский человек, и все свои знания, весь свой труд, все свои достижения я имею право отдать только моей Родине. Я горд тем, что родился русским. И если не современники, то, может быть, потомки наши поймут, сколь велика моя преданность нашей родине и как счастлив я, что не за рубежом, а в России открыто новое средство связи».

Этот бой не на жизнь, а на смерть продолжался несколько часов. Позиции русского отряда располагались в узкой части долины, это помогало отражать вражеские атаки, персы не могли атаковать всеми силами. Солдаты ожесточенно отражали атаки персов. Большая часть отряда погибла смертью храбрых или была изранена, а боеприпасы подошли к концу. Монтрезор, поняв, что все возможности к обороне истощены, сбросил мундир и обратился к бойцам: «Ребята! Я больше вам не начальник. Спасибо за храбрость и службу. Теперь, кто хочет, может спасаться!» Однако его совету последовал только один барабанщик. По другой версии, майор сам отправил одного солдата и армянина-добровольца к командующему, чтобы они сообщили о том, что произошло с отрядом. Остальные дали последний залп и вместе с командиром бросились в штыки на врага. Сам майор пал у пушки, там нашли его изрубленное тело, рядом с ним были поручик Владислав Ладыгин и прапорщики Анисим Церец и Михаил Верещаго. В плен попали тяжелоранеными 15 человек, один или двое спаслись, остальные погибли. Мансур, в знак уважения к храбрости противника, разрешил армянам из ближайших селений похоронить погибших в братской могиле.

Уместно напомнить, что пик массовой смертности пришелся на зиму 1932-33гг. Общее количество жертв голода начала 30-х годов историки оценивают минимум в 7 млн. трупов. Падение валового сбора зерна с началом коллективизации и раскулачивания составило 40%. В 1930 было собрано 83,5 млн. т. зерна, в 1931 – 69,5, а в следующем 1932 – 50,1 млн.т. Примерно на 30-40% упало и поголовье скота, а в Казахстане на все 95%.

...

Комплексного исследования истории Государственной политической охраны (ГПО) Дальневосточной республики до сих пор не написано, причём наиболее основательная работа относится к советскому периоду . Между тем по этой теме существует большое количество открытых источников в партийно-государственных архивах, но до сих пор они разработаны поверхностно, из-за чего о сути деятельности Госполитохраны мало объективной информации.

Из истории операции «Трест» и печальных судеб первых глав РОВ-Союза может создаться впечатление, что белым было невозможно состязаться с советскими спецслужбами, что игра практически велась «в одни ворота». Впечатление это, однако, поверхностное и не вполне верное. Конечно, превзойти государственную систему террора и внесудебных расправ, не имевшую недостатка ни в чем, героям-одиночкам было невозможно. Точно так же, как невозможно было Белому Крыму одолеть красную гидру. И точно так же, как последние месяцы борьбы на родной земле были чудом, стали таковым и ряд успешных действий РОВСа против СССР.

Это произведение — плод творчества многих лет писателя Сергея Голицына, одного из представителей знаменитого княжеского рода Голицыных.Удивительная память Сергея Голицына возвращает читателям из небытия имена сотен людей, так или иначе связанных с древним родом.Русский Север, Волга, Беломорстрой — такова неполная география «Записок» картины страшной жизни Москвы второй половины 20-х годов, разгул сталинских репрессий 30-х годов.Воспоминания правдивы, основаны на личных впечатлениях автора и документах тех далеких лет, наполнены верой в победу добра.Эти воспоминания не предназначались для советской печати и впервые вышли в свет в 1990 г. уже после кончины автора.

Переломным в истории России стало 1/13 марта 1881 года. Зверь из бездны попробовал Царской Крови. Казалось бы, после взрыва, прогремевшего в Зимнем Дворце, благодушию должен был наступить конец. Но нет. Как выяснилось впоследствии, многое жандармами и полицией было упущено из виду…

Епископ Максим в декабре 1930 года был арестован в лагере и отправлен в Бутырскую тюрьму, где ему было предъявлено обвинение в рамках дела "нелегальной черносотенно-клерикальной и церковно-монархической организации „Истинное Православие“". 18 февраля 1931 года был приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 4 июня 1931 года.

12-е, 13-е, 14-е марта… Угар «революционного возмездия» достиг такой силы, что остановиться уже было сложно. Под аресты попадали не только рабочие заводов, но и прочие горожане, многие из которых не имели никакого отношения к восстанию. Расправлялись показательно, чтобы другим неповадно было. Брали «буржуазию», например домовладельцев, мелких лавочников, рыботорговцев. И расстреливали. К 15 марта сложно было найти дом, где бы не оплакивали отца, мужа, брата. А к концу апреля количество расстрелянных по приговорам военно-полевых судов превысило 4 тысячи человек (в ту пору в городе проживало около 200 тысяч жителей). И взмахи «карающего меча революции» продолжались еще несколько месяцев.

Восстание началось как реакция на политику расказачивания, проводимую большевиками. Циркулярное письмо Оргбюро ЦК, предписывающее проведение на Дону массового террора против казаков, ранее боровшихся с Советской властью, было разработано и отправлено на фронт 24 января 1919 года. Месяц ушел на подготовку инструкций, как проводить его предписания в жизнь. Непосредственно карательные мероприятия начались после приказа от 6 марта 1919 года. По данным эмигрантов, количество расстрелянных было следующим: в Казанской – 87 человек, в Мигулинской – 64, в Вёшенской – 46, в Еланской – 12

Знавший Кавказ не понаслышке, известный русский журналист и историк В.Л. Величко писал, имея в виду реалии конца XIX – начала XX века: «…На Кавказ разновременно было выслано или принято на службу довольно много поляков, не примирившихся с русской государственностью и не останавливающихся перед самыми иезуитскими средствами, чтобы вредить русскому делу. Плоды их разрушительной работы и доселе можно проследить в некоторых местах. Являясь по языку и мундиру пришлыми русскими чиновниками, они эксплуатировали, притесняли и дразнили народную массу, роняя, опорочивая в ее глазах русское имя, а наряду с этим сближаясь с безпокойнейшими слоями разноплеменной туземной интеллигенции, порождая и обостряя в ней отрицательное отношение к русской государственности. По многим признакам, есть, в частности, серьезное основание утверждать, что некоторые местные волнения начинались не без польских внушений, и что армянская инсуррекционная программа […] есть лишь выработанная в тридцатых и усовершенствованная в шестидесятых годах разновидность подобной же программы польского жонда».

Земские Соборы – высшие сословно-представительные учреждения в России с середины ХVI – по конец ХVII вв. В литературных памятниках XVII в. такой Собор часто называется "советом всея земли". Появление Земских Соборов было результатом объединения русских земель в единое государство, роста политического значения дворянства и верхов посада.

Простим же друг другу все прегрешения наши, все обиды, все повседневные мелкие и крупные огорчения, простим обиды, которые так раздувает в нас наша гордость и самомнение, простим тем, кто враждует против нас и даже не хочет сам простить нас, простим и тех, которых так часто осуждали за их отношение к нашей вере. Ведь подумать только: вместо того, чтобы стоять в церкви и готовиться к Великому посту, сидеть теперь где-нибудь в кинематографе – какое несчастье, какой ужас! Нужно пожалеть сих не ведающих, что творят.

И во что превратили цветущий волжский город за время лихолетья! Какой только дряни не понабилось в него: батьки и атаманы, шулера и спекулянты, комиссары, матросы и прочая «гордость революции» - вся эта публика месяц за месяцем в эшелонах с награбленным добром тянулась в Царицын со всего Юга России, спасаясь от победоносно наступающей Белой армии и превращая город в центр своей тирании. Похвалялись большевики, что никогда не взять «красного Вердена» Добровольцам. Что ж, и впрямь тугонёк орешек дался. Ещё в Восемнадцатом пытались овладеть им казаки атамана Краснова, но, не поддержанные в ту пору Добровольческой армией, города освободить не сумели. И Кавказская армия немало времени истратила, чтобы крепость эту, укреплённую, с гарнизоном крупным и хорошо вооружённым, одолеть. Сколько славных воинов полегли здесь! В дорогую цену обошёлся «красный Верден»… Но и какая же огромная победа была!

Их увели. А во второй раз дверь отворилась перед окончательно охмелевшим от крови и вина Абашем, Володькой и тем же красноармейцем. Абаш бессмысленно вращал озверевшими, оловянными глазами и заплетающимся языком бормотал: - Комиссар… Вещи немцев давай… Да, чтобы ничего не пропало, слышишь, а то сам знаешь… Комиссар камеры трясущимися руками стал передавать пьяным палачам вещи немцев. - А хлеб, хлеб у них, сволочей, белый был, - настаивал Володька. - Где хлеб… Ты у меня смотри, берегись утаить что-нибудь, потому - мы всё знаем по счету. Забравши вещи, они вышли в коридор, где начался дележ. Вскоре споры и брань их смолкли. Наступила гнетущая тишина. Некоторые погрузились в тяжелый неспокойный сон, который явился как реакция после бурных переживаний этой ночи. Во сне многие разговаривали и метались по нарам… Другие до утра пролежали с широко открытыми глазами. А со двора доносилась песня часового: Яблочко, куда ты котишься, Попадешь в чеку - не воротишься.

Александр Барятинский появился на свет 14 мая 1815 года. Его отец, Иван Иванович Барятинский, являлся одним из самых состоятельных людей России того времени. Камергер, тайный советник и церемониймейстер двора Павла I, соратник Суворова и Ермолова он был весьма образованным человеком, любителем искусств и наук, одаренным музыкантом. После 1812 года Иван Иванович оставил государственную службу и поселился в селе Ивановском в Курской губернии. Здесь у него был выстроен огромный дом-дворец под названием «Марьино». По воспоминаниям очевидцев «комнаты в усадьбе Барятинского исчислялись сотнями, и каждая из них поражала коллекциями, роскошью отделки, собраньями картин знаменитых французов и итальянцев, атмосферой праздничности, художественной утонченности, открытости и одновременно высокой аристократичности». Однако главным богатством своим князь считал супругу Марию Федоровну Келлер, которая подарила ему семерых детей — четверых мальчиков и трех девочек.

После войны семья перебралась в Гжатск. Примечательно, что как раз в те годы настоятелем единственного действующего храма Гжатска был назначен (в 1948-м году) известный подвижник благочестия Русской Православной Церкви – игумен Никон (Воробьев). Очень вероятно, что родители Юрия Гагарина (а они веровали в Господа) с о. Никоном общались, а может быть, и сам Юрий. «У родителей Гагарина иконы висели в красном углу в большой комнате и на кухне. После полёта к Алексею Ивановичу пришло руководство из райкома: мол, у вас сын — космонавт, а в доме иконы висят. Но он иконы не снял… Я Юрия Гагарина и в то время всегда только крёстным звала. Бабушка рассказывала мне, как 13-летний Юра в храме носил меня на руках вокруг крестильной купели. Он и своих двух дочек маленькими крестил», – вспоминает Тамара Филатова, племянница Юрия, дочь его сестры Зои[1].

...