Русская Стратегия

      Цитата недели: "Вся наша русская культура, выраженная русским языком, корнями своими держится Православной Веры. Без Православной Веры жители России превращаются в русскоязычный народ, а русский человек в русского язычника. Да поможет нам Господь избежать эту жалкую участь." (Митр. Виталий (Устинов))

Категории раздела

История [1558]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [283]
Архив [772]
Курсы военного самообразования [66]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 2
Пользователей: 1
Elena17

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 15.

    http://s50.radikal.ru/i129/1110/0c/4ac23c5d18fb.jpg

    Французский ключ и русская шпиономания

    Раннее утро. Я бодро шагаю по замерзшей за ночь дороге, похрустывая тонким ледком, затянувшим лу­жицы. Лес отступил. Возле дороги - зябь, и борозды парят, пригретые солнцем.

    Удивляюсь: как тут стремительно сменяются вре­мена года! Как быстро шагает весна! Еще несколько дней тому назад, казалось, зиме конца - краю не ви­дать. Когда пошел дождь и снег превратился в сине­ватую кашицу, то я полагала, что еще долго буду ме­сить ногами эту «шлепоялу». А вот сегодня совсем уже весна. В моей душе землепашца зазвенели какие-то струны, руки тянутся к плугу, и я жадно ловлю пер­вую трель жаворонка.

    Весна! Перед тружеником полей - вереница дней, полных напряженного труда, беспокойных ночей, по­стоянной заботы и тревоги. И все-таки это радост­ная пора надежд на будущее!

    Вдруг... Что это лежит на дороге? Да ведь это боль­шой новый разводной ключ! «Паровозный» зовут их у нас. Не иначе тракторист его обронил. Растяпа!

    Я смотрела на ключ в раздумье. Потерян был он вчера - успел примерзнуть. За ним потерявший его не вернулся. Значит, на заметил. Не сегодня - завтра трактора выйдут в поле. Каково будет этому растяпе без ключа?

    И я сделала непростительную глупость: вместо того чтобы обойти стороной группу зданий, разукрашен­ных флагами и лозунгами, я направилась прямо туда, вошла в ворота, над которыми висел транспарант со словами «Добро пожаловать» под надписью с назва­нием колхоза «Путь Ленина», вошла в здание правле­ния и, протягивая ключ одному из тех, кто был в зале, сказала:

    - Вот ключ, утерянный, должно быть, одним из ва­ших трактористов. Я нашла его на дороге.

    Всякий добрый поступок должен быть награжден, но награда моих поступков, верно, на небесах, а на земле с добрыми поступками мне всегда не везло.

    Когда я повернулась и пошла к двери, один из присутствующих заступил мне дорогу, а другой схватил за плечо. Прежде чем я разобрала, в чем дело, набе­жала толпа правленцев - узнать их можно было по раскормленным рожам.

    О том, что допустила ошибку, я поняла лишь тог­да, когда во дворе целая орава мальчишек стала кри­чать:

    - Шпиона поймали! Немецкого!

    Откуда-то появились два здоровых лба. Один ото­брал у меня рюкзак, а другой крепко ухватил за во­рот телогрейки. Через полчаса я услышала:

    - Ведите ее в Боборыкино в сельсовет и сдайте под расписку.

    Во дворе уже гудела толпа. В меня полетели кам­ни, палки, комья грязи, и под свист и улюлюканье меня повели, причем двадцать мальчишек еще долго следовали за нами, продолжая швыряться камнями.

    До Боборыкина - большого села, которое могло бы сойти за небольшой городок, - было километров б, но будь там все 60, я не успела бы опомниться - до того все это показалось мне глупо и неожиданно.

    Я знала из литературы и воспоминаний очевидцев прошлой мировой войны и войны гражданской, что когда на фронте дела плохи, то в тылу, как зараза ка­кая-то, распространяется шпиономания.

    Но Боже мой, за тысячи и тысячи верст, в таком медвежьем углу? Может ли быть что-нибудь глупее?

     

    Путаница бывает не только в оперетте!

    И вот меня доставили в Боборыкино, в сельсовет. Было уже часов 9, а то и больше, но в сельсовете еще никого не было. Только уборщица мыла полы.

    Один из моих конвоиров затеял с нею от нечего де­лать разговор.

    - Чтой-то ты, тетя Дуся, в воскресенье полы мо­ешь? Ай вчера недосуг было, что ли?

    - И не говори, родной, - вздохнула старуха убор­щица.— Вчера, чай, заполночь все заседали! Я было сунулась с уборкой, да какое там! Ведь приехал са­мый набольший начальник НКВД, из Томска. Ох и страшной, однако. О ем говорят, что ен не только тебя всего наскрозь видит, а и на семь пядей под тобой! Как глянул на меня - аж коленки у меня задрожали. Ты что, тетка, говорит, не знаешь, что теперь война и никаких воскресениев не положено? Велят - сполняй! И думать не моги!

    «Ну, - думаю - повезло! Попала как кур в ощип! Мало что начальник НКВД, а еще на семь пядей сквозь землю видит. Пропала моя головушка!»

    Сижу на ларе под окном и грустно смотрю в окош­ко. Солнце пригревает, весна...

    На волю бы!

    Но вот подъезжает бричка, запряженная крупным белым конем. Выскакивает какой-то тип в шинели и подобострастно помогает сойти другому - тоже в ши­нели, но в фуражке с красным околышком. Оба с пор­тфелями.

    Слышу обрывки фраз:

    - Кого привели? Дезертира? Шпиона, говоришь? Ну, посмотрим.

    Входят, здороваются. Садятся. Тот, кто на семь пя­дей под землей видит, во главе стола, другой - дога­дываюсь, что это местный комендант или милицио­нер, - по правую руку. Мне указывают место напротив. Сажусь. Молчим.

    Да, у него пренеприятный, пристальный, будто сверлящий взгляд.

    - Итак, кто вы?

    Перед ним на столе лежит моя заборная книжка из Суйгинского леспромхоза. Скрывать нет смысла.

    - Керсновская Евфросиния Антоновна, сослана из Бессарабии, из города Сороки.

    Начальник - коменданту вполголоса:

    - Ваши - из Сорок?

    -Да!

    - Вы эту знаете?

    - Н-нет... Но я здесь недавно.

    Я не умею хитрить и обычно попадаю впросак: как только открываю рот - выдаю себя с головой. Но бы­вают моменты, когда в течение одной секунды при­нимаешь решение, до которого за целые сутки раз­мышлений не додумался бы. Вот и теперь после сказанной комендантом вполголоса фразы «я здесь не­давно» меня будто озарило. Словами не передать все, что я чувствовала в то мгновение. Наверное, нечто по­добное испытывает игрок в покер, когда он все по­ставил на карту, а карта плохая и вся надежда на блеф. Смотрю в глаза начальнику и начинаю быстро и уверенно:

    - Меня взяли с сестрой и зятем Прокопенко. У сес­тры сын был семи лет, и сама она в положении. Посе­лили нас в деревне Малава.

    Взгляд начальника в сторону коменданта. Тот кивает.

    Продолжаю:

    - Зимой зятя как трудоспособного и меня как оди­ночку направили на лесоповал. Его там деревом уби­ло.

    Опять взгляд, опять кивок.

    - А у сестры преждевременные роды, да еще близ­нецы. Одного родила, а с другим - неправильное по­ложение. Ее повезли сюда, в Боборыкино, в больни­цу. Но умерла она. И оба младенца тоже.

    Опять взгляд и подтверждающий кивок.

    - Остался племянник, один-одинешенек, сирота. Меня отпустили. Я зятевы вещи взяла. Вот!

    Тут я показываю на сапоги и военного образца шта­ны, которые видны из-под юбки, и вытягиваю из рюк­зака куртку и кубанку Иры.

    - Племянник, значит, в Гынгасе. Я за ним и пошла.
    - А кого вы в Гынгасе знаете?

    - Препелицу, учителя, и сына его Володю: они там в колхозе пасеку организовали. Они хорошие специ­алисты по части пчел.

    Опять взгляд, опять кивок.

    - Гарганчук с тремя сыновьями. Они слесари-ме­ханики на МТС. И еще Попеску Домника Андреевна с дочкой Зиной и сыновьями Яшей и Манолием.

    Взгляд. Подтверждающий кивок.

    До сих пор все идет как по маслу. И вдруг... Всегда бывает это «вдруг».

    - Малава... Это в каком районе?

    И правда, в каком районе Малава?! Если мне на­значено там жить до самой смерти, то не могу же я не знать, в каком это районе?! А я не знаю. Где-то здесь стык трех районов: Шигаровского, Кожушинского и Пихтовского. Но где их граница? В Пихтовском? Шигаровском? В Кожушинском?

    Я растерялась. И невольно опустила глаза - непро­извольное движение растерявшегося человека. Но что это? Под ногами у меня бумажка - конверт, сло­женный треугольничком. Бессознательно, совсем ав­томатически читаю адрес: «Иоган Штраус, деревня Ювала Кожушенского района». Ювала-Малава... И то и другое - чувашские названия. Должно быть, чува­ши селились неподалеку; очевидно - тот же район.

    Подымаю взор и отчеканиваю, глядя в глаза началь­нику:

    - Малава - Кожушинского района! Комендант кивком головы подтверждает. Я, будто невзначай, роняю шапку и вместе с шап­кой подымаю конверт.

    Молчим. Пристальный взгляд действительно свер­лит. Просто физически неприятное ощущение.

    - Вы - ссыльная. А вы самовольно отлучились с места ссылки, а это расценивается как побег. При­знайтесь!

    Значит, все ни к чему. Карта моя бита. Признать­ся, как будто даже легче стало. Чувство какой-то пу­стоты. Все потеряно.

    - Да! Бежала, - сказала я, твердо глянув ему в гла­за.

    - Откуда?

    - Суйга. На Чулыме.

    - Так там же нет лесоповала!

    - Как так нет? Да мы там американским кроскотом * такой лесище валили! Пила двухметровая, значит. А деревья... На вершину глянешь - шапка упадет!

    - Чулым... Суйга? - как бы про себя повторил на­чальник, бросив беглый взгляд на мою заборную книжку, где действительно эти названия упомина­лись.

    Не знаю почему, мне стало как-то спокойно: все стало на свое место: нечего ждать, не на что надеять­ся. И главное - не надо лгать. Судьба.
     - Вот что! - вскинул голову начальник. - Если бы вы отлучились дольше чем на три дня, то вас следо­вало бы судить за побег. Но я попрошу, чтобы комен­дант, учтя ваши побуждения, был к вам снисходите­лен! Возвращайтесь в Малаву, заявите о своем возвращении и впредь не самовольничайте. После­завтра или, может быть, даже завтра начинаются по­левые работы, и вам будет предоставлена возмож­ность загладить свою вину. А теперь можете идти.

    Если бы рухнул потолок, если бы стол вылетел в окно, а оба начальника очутились на шкафу, то и тог­да я не была бы более ошарашена, чем сейчас, когда услышала эти слова.

    - Что же, идите! - повторил он.

    Стены немного кружились, а пол колебался, как лодка на волнах. Тошнота подступала к горлу. Я сде­лала невероятное усилие, чтобы не упасть.

    Он ничего не понял! Он под побегом подразумевал самовольную отлучку из Малавы, то есть километров на 20! А о том, что я бежала из Нарымского края, он и не подозревает!

    Дрожащими руками я сгребла «вещи моего покой­ного зятя», сунула их в рюкзак и, пробормотав что-то непонятное, ринулась к двери.

    - Стойте! А ваша заборная книжка? Она может еще вам пригодиться.

    Стараясь овладеть собой, я вернулась к столу, взя­ла злополучную заборную книжку и нашла в себе силы извиниться за рассеянность, поблагодарить, по­клониться и спокойно, хотя земля подо мной горела, вышла из помещения сельсовета.

    Призрак белого коня

    Спокойствия у меня хватило еще шагов на двад­цать-двадцать пять, до поворота за угол, а потом...

    Боже мой! Откуда иногда силы берутся?

    Подобрав юбки, я ринулась с такой быстротой, ко­торой бы позавидовал любой спринтер на беговой до­рожке! Куда девались и голод и усталость? Я неслась, как на крыльях, время от времени с ужасом оборачи­ваясь: мне чудился топот за спиной, и я ожидала, обернувшись, увидеть догоняющую меня бричку, запряженную белым конем. Так, преследуемая при­зраком белого коня, я оставляла за собой километр за километром. Давно скрылось в голубоватой дым­ке Боборыкино, а я, то переходя на гимнастический шаг, то опять бегом, все продолжала оглядываться.

    В чем же разгадка?

    Обрывки мыслей путались у меня в голове, и я никак не могла понять, что же все-таки произошло? Лишь по­степенно положение начало проясняться, и все же я разобралась в этой загадке. Но лишь тогда, когда уз­нала, что та речка, вдоль которой я шла накануне, пет­лявшая справа от меня в глубоком и крутом овраге, заг­роможденном льдинами, называлась Суйга. А где-то южнее, по железной дороге неподалеку от Новосибир­ска была станция Чулым!

    Я - из лесозаготовки «Суйга» в бассейне реки Чулым; а тот начальник, который видит на семь пядей под зем­лей, имел в виду эту речку Суйга, на которой располо­жена станция Чулым! Вот и попробуй доказать, что та­кого рода qui pro quo * возможно только в оперетте!

    Поликратов перстень **

    Наконец успокоившись (или просто обессилев), я пошла шагом и вновь обрела способность рассуждать.

    Что это? Просто ли мне везет? Или жизнь - это цепь случайностей?

    Замечталась, прощаясь со своими штанами, о том, как собирала коноплю, из прядева которой эти штаны были сотканы, и повстречалась с Анной Пержовской. Анна привела меня в «божеский вид»: я была хорошо помыта, моя одежда выстирана и залатана. Будь я грязной и в лохмотьях, это сразу навело бы на мысль, что я - бег­лец издалека. И до чего же было удачно, что она мне сообщила все те сведения, которые мне так пригоди­лись для мистификации.

    И то, что комендант был здесь недавно, еще новый человек, это ведь тоже везение!

    Даже конверт, попавшийся случайно мне на глаза, помог правильно угадать район, к которому относилась Малава!

    Везет, как Поликрату: того и гляди боги позавидуют. Впрочем - нет! Я так голодна, что позавидовать мне может разве что голодный волк зимней порой!

    Чего не съест голодный человек!

    Но вот на пути - мост через ручей. При виде воды захотелось пить. Я сошла с дороги и спустилась к реч­ке. Но что это? Прошлогодний гриб дождевик. Это да­леко не лакомство для гурмана, но...

    Гриб (или, верней, остаток того, что было грибом) был большой, но от него осталась только шкурка, на­поминающая старую замшу, а внутри что-то с виду по­хожее на горчицу и немного сухих спор. И все же я съе­ла его с большим удовольствием и почувствовала еще более мучительный, раздирающий внутренности голод.

    Заслонившись рукой от солнца, я осмотрелась. При некоторой фантазии можно было вообразить себя не в Сибири, а в Бессарабии, если только постараться не за­мечать темную линию хвойных лесов вдалеке. Долина же была вполне знакомая: пологие холмы, поросшие про­шлогодней травой, березовые колки, напоминающие наши заросли вишен и акаций, пойма реки, заросшая сухой осокой, вытоптанный скотом выгон, на котором торчат сухие бодыли конского щавеля и царской свеч­ки, - все это так напоминало пойму Кайнары, Куболты или Леурды, куда мы с папой и с мош * Костатием ездили на дроф и жирующих уток. Сходство дополнялось выст­релами, которые раздавались то тут, то там: было, как я об этом узнала в сельсовете, воскресенье; полевые ра­боты еще не начинались, и люди спешили воспользовать­ся последним выходным, чтобы поохотиться.

    И опять, как всегда, внешнее сходство воскресило в памяти другие воспоминания - далекие, мирные, неправ­доподобно счастливые времена.

    Весна. Воскресенье. Охота... Но это не Сибирь, а Бес­сарабия. И нет этой страшной, исхудалой, измученной, преждевременно состарившейся бродяги, а есть жизне­радостная девчонка в ковбойской шляпе, похожая на веселого круглолицего парнишку, гордящегося своей берданкой. Я смотрю с восторгом и обожанием, как лов­ко и метко стреляет отец, как легко и проворно пробира­ется через болото мош Костатий - папин товарищ по охоте с детских лет, прообраз всех положительных пер­сонажей из «Записок охотника» Тургенева. И я часто за­бываю стрелять, до того я погружена в восторженное созерцание!

    «Чик-чи-чи-чик!» - застрекотала сорока, вспорхнув на молодой тальник. «Чик-чи-чи-чик!» - тревожно повтори­ла она. Этот знакомый звук вернул меня к действительности. Я обернулась как ужаленная: сорок здесь было несколько. Которая из них всполошилась?

    Взгляд мой упал на траву, и я вздрогнула: на сухой прошлогодней траве лежало свежее пушистое перыш­ко! И внезапно во мне пробудился тот отдаленный пре­док, который не ходил в магазин за продуктами, а добы­вал их сам, стараясь, в свою очередь, не попасть кому-либо на обед.

    Перышко. Свежее - на нем нет следов росы. Оно про­летело по ветру. Откуда ветер? Ага, вот оттуда. Несколь­ко шагов против ветра - и опять. На этот раз несколько перьев.

    «Чик-чи-чи-чик!» - услышала я вновь и на этот раз уви­дела сороку, скакавшую с веточки на веточку. Я напра­вилась прямо к ней, и она не улетела, а только переле­тела на соседний куст, продолжая негодующе цокотать. Заросли сухой осоки, прошлогодняя трава. В тени под кустами - снег. Везде чавкает вода. Как жаль, что у меня нет обоняния, свойственного детям природы! Но у меня есть разум, и он служит мне компасом.

    Еще перья. Несколько капель крови. Я на верном следу! И вот... Ура! В траве - мертвый селезень-кры-жень. Хотя сороки уже успели расклевать его внутрен­ности, но он совсем свежий, даже не окоченевший!

    Рюкзак летит в одну сторону, палка в другую. Пры­жок - и я ринулась прямо на свою добычу, как будто сорока могла у меня отнять ее! Дрожащими руками хва­таю я селезня и прижимаю его к себе, готовая защищать свое право на него.

    Если кто-нибудь желает знать, чего не может съесть голодный человек, то могу сказать: я не могла съесть клюв, когти и маховые перья. Кости я раздробила, из­грызла и съела. Осколки ранили мне рот, я глотала их вместе со своей собственной кровью.

    Затем я лежала, щурясь на солнце, смотрела на кру­жившихся в высоте коршунов и заснула. Хоть недолго, но я наслаждалась жизнью и покоем. Но сознание по­стоянной опасности, не покидавшее меня и во сне, зас­тавило вскочить на ноги, собрать свой багаж и заша­гать дальше. Солнце уже заходило, когда я прошла (вернее - проскочила) Малаву. В ней я не задержалась: меня преследовала мысль о коменданте и о той женщи­не, за которую я себя выдала, даже не зная ни ее име­ни, ни имени ее племянника.

    Ночь, дождь, тьма кромешная

    После заката не похолодало, а, наоборот, потеп­лело и пошел дождь. Моросящий, обложной. Дождь ночью, когда нет крыши над головой, это невеселая штука. В лесу плохо, но в степи в сто раз хуже.

    Тишина. Полное безветрие. Слышно лишь легкое шуршание дождя и чавканье грязи под ногами. Един­ственный ориентир - это шум реки (той самой Суйги), которая беснуется в глубоком овраге меж нагро­можденных льдин. Опасное соседство, но выхода нет.

    Тут что-то вроде дороги - глубокие колеи. Темнота хоть глаз выколи. Иду, прислушиваясь к реву, исхо­дящему будто из-под земли. Жутко!

    Но вот река притихла. Продолжаю идти как будто по дороге. И вдруг замечаю, что вовсе это не дорога, а борозды зяби! Я сбилась с пути.

    Скажу прямо, - ничего страшного в этом не было: температура была плюсовая, так что опасности за­мерзнуть не было. Вряд ли и слабость свалила бы меня, ведь я съела селезня! Но мне было невесело: я смертельно устала, промокла и ко всему этому не была уверена, не иду ли я назад? Надо бы остановить­ся, дождаться рассвета, но как?

    И вдруг где-то совсем недалеко запел петух; ему откликнулся другой, третий. Вот залаяла спросонья собака. Я моментально сориентировалась: идти на звук надо, отклоняясь от направления борозд вправо градусов на 45. Потянуло дымком - печным, домаш­ним, и я пошла уверенней. Вот на фоне почти черно­го неба вырисовываются силуэты крыш, копны сена.

    Тут дорогу мне пересекла канава, заросшая колю­чим кустарником, и за ней - сломанный плетень. В кромешной тьме форсирую канаву, перелезаю че­рез прясло,* продираюсь сквозь кустарник, стараясь не шуметь, и вот я в огороде: это нетрудно опреде­лить по ямкам от выкопанной картошки. Пахло ды­мом и теплом. Продвигаясь на ощупь к источнику этих приятных ароматов, я наткнулась на баню. Как и сле­довало ожидать - в глубине огорода. Я обошла ее кру­гом, нащупала дверь и толкнула ее. На меня так и пах­нуло теплом: баня еще не успела остыть. Быстро подстелив юбку, я положила в изголовье рюкзак и, не снимая сапог, а только обтерев их веником, укуталась одеялом. По всему телу теплой, ласковой волной по­полз приятный сон.

    И вдруг меня словно током ударило. Сон как рукой сняло: за стеной послышались чьи-то крадущиеся шаги. Кто-то обошел кругом баню - маленькую, напо­ловину вкопанную в землю избушку с одним крошеч­ным оконцем - и дернул дверь. Но дверь я заперла на крючок из толстой проволоки. Крючок звякнул, но не поддался. Опять шаги, на этот раз - к оконцу. Внезап­но стало совсем темно: чье-то лицо закрыло все окно. Я скользнула на пол, закинула рюкзак за спину, сгреб­ла в охапку юбку, шапку и одеяло и, подкравшись к двери, оглянулась: лицо все еще заслоняло окно.

    Неслышно откинув крючок, я, подымая дверь, что­бы она не скрипнула, осторожно ее открыла и выс­кользнула наружу. А там уж рванула во все лопатки, спотыкаясь и оступаясь в лунки от картофельных ку­стов. Несколько прыжков - и я стала точно вкопан­ная: знакомый жуткий рев достиг моих ушей. Исходил он откуда-то снизу. Кровь застыла в моих жилах: ле­вая нога была занесена над пустотой. Передо мной зиял глубокий овраг, в глубине которого слабо белели льдины, а между ними бесновалась вздувшаяся от по­лой воды река.

    Я отпрянула и оглянулась. Было уже не так темно: занимался мутный, точно больной, рассвет. В серую мглу уходили заплывшие борозды зяби. Никакого при­знака села! Ни домов, ни копен, ни бани, ни огорода, ни канавы с колючим кустарником и поломанным пряслом! Волосы зашевелились на моей голове... Что за наваждение?

    «Многое, мой друг Горацио, недоступно нашим муд­рецам!»* Только дурак ничему не удивляется и вполне удовлетворяется простым «материалистическим» объяснением.

    Я пробовала разгадать эту загадку. Легче всего объяснить это так: я брела по размокшему полю, меч­тала об отдыхе, тепле и уснула. Село с криком пету­ха, с запахом дыма, канава, огород с баней и все, что последовало за этим, мне приснилось. И только зна­комый грозный звук - рев реки - разбудил меня в пос­ледний миг.

    Но тогда отчего я была без шапки? Отчего юбка, которую я, пройдя Малаву, сняла и спрятала в рюк­зак, - отчего эта юбка с шапкой были наскоро замо­таны в одеяло? И, кроме того, у меня было ощуще­ние, что я вышла из теплого помещения!

    Можно объяснить и иначе. Допустим, что все это было, и я действительно легла спать в бане, и даже успела отдохнуть, и лишь перед рассветом, увидев странный сон (а может, под действием угара, остав­шегося в бане), я выскочила как угорелая, схватив юбку, шапку и одеяло, и помчалась очертя голову, пока не очнулась на краю гибели?

    Но я не могла отбежать так далеко, что деревня скрылась из глаз! Четверть века прошло, а загадка так и не разгадана.

    Пейзаж при свете молнии

    Кажется, Толстой говорил, что счастливые все сча­стливы одинаково, а несчастные - каждый по-свое­му. Это относится к отдельным людям и группам лю­дей: семье, обществу, государству. Но это же относится к отдельным отрезкам времени: дням, ме­сяцам, годам.

    Мои скитания на воле (если только подобную жизнь, жизнь затравленного зверя, можно назвать прекрасным словом «воля») продолжались пять меся­цев, но более всего было пережито в первые один-два месяца. Когда каждый день мог оказаться послед­ним и когда каждый шаг стоил невероятных усилий.

    Я встречала мало людей, и встречи были коротки­ми. Жизнь людей нарымской тайги мелькала передо мною, как пейзаж при свете молнии: ярко, но при­стально присмотреться некогда.

    Это был поединок с голодом, холодом, усталостью. Людей я встречала разных и хоть мельком, но кое-какие наблюдения все же сделала.

    В дальнейшем я чаще встречалась с людьми и убе­дилась, что в этих встречах больше опасностей, чем во встречах с грозной, беспощадной, но справедли­вой природой. В борьбе с природой побеждает му­жество, с людьми нужна хитрость. А значит, в этой борьбе я безоружна.

    Не на хлеб, а на «полхлеба»

    Иду на юг. Все время - на юг. Местность, по кото­рой я иду, опять изменила свой облик: исчезли боль­шие массивы распаханных земель с холмистым ре­льефом.

    Вновь меня окружает тайга, где еще сохранился снег; опять болота, опять трясины. В этих болотах рождается Обь.

    Дорога - черт ногу сломит: бревенчатые настилы, которые шевелятся и колышутся под ногами; редкие и бедные таежные поселки.

    Я чувствовала себя уверенней: зима миновала, а небольшие заморозки не страшны.

    К тому же всюду можно заработать - не на хлеб, а на «полхлеба», то есть на картошку, а значит, угроза голодной смерти также позади. Выручают меня стай­ки и огуречники.

    Я не Геркулес, но...

    Парадокс: в таежном краю, где так много строи­тельного материала, не принято строить ни конюшен, ни коровников. Оговорюсь: как обстояло дело, ког­да кони были у всех, я не знаю. Теперь кони не име­ют хозяев, так как коллективный хозяин не хозяин и те кони, которых я видала на лесоповале, содержа­лись в ужасных (на мой взгляд) условиях: под откры­тым небом, на морозе, с обязательной «выстойкой» после работы. Осенью они были «в форме», зато к весне.

    Лучше не говорить: замученные перевыполнени­ем норм, обворованные (да и можно ли требовать, чтобы возчик, чьи дети опухли с голоду, не украл их овес - на кашу себе и своей семье) и все поголовно в чесотке.

    Коровы - иное дело. Я не видела, как ухаживают за общественным стадом, зато своих коров любят и лелеют, но коровников все равно не строят, а содер­жат их в стайках.

    Стайки - что-то вроде шалаша из обаполов,* при­слоненных к избе. Корова там стоит всю зиму, и на­воз из-под нее не выгребают (так теплее), так что к весне корова уже на уровне крыши. Этот способ со­держания скота, должно быть, изобрел Авгий, и то, что Геркулес сумел вычистить авгиевы конюшни, было ему засчитано как один из двенадцати бессмер­тных подвигов. Сходства с Геркулесом у меня не было (по крайней мере тогда), но в ту весну 1942 года я вычистила немало подобных «авгиевых конюшен». Причем действовала куда рациональней: Геркулес направил воду реки и смыл весь навоз, а это доказы­вает, что греки отнюдь не такие уж мудрецы, как нам говорили на уроках истории. Так много навоза про­пало зря! Здесь же в дело шло все: прошлогодние огуречники, в которых навоз уже окончательно пе­репрел, использовались для посадки картошки, то есть их я разбрасывала по всей площади, предназ­начавшейся под картофель. Затем я разбирала стай­ку и накопившийся за зиму навоз выгребала, грузи­ла на тачку и по доскам катила тачку в огород, где вываливала навоз кучками. Из них и сооружались огуречники - высокие грядки из навоза. Затем в них выдалбливались ямки емкостью с ведро. В них на­сыпалась земля, и, когда навоз, а следовательно и земля, нагревались, в них сажали огурцы и даже по­мидоры.

    Работа была не из легких: уплотненный за зиму на­воз приходилось долбить кайлом. Но, в общем-то, ра­бота мне нравилась. Стайки - у южной стены, и, ра­ботая на солнцепеке, можно было сбросить верхнюю, так надоевшую одежду и работать в майке.

    Хорошо, когда у хозяев была тачка. В большинстве случаев так оно и было, но если хозяин в армии, то все хозяйство, в том числе и тачка, приходят в упа­док, и нередко таскать навоз приходилось «на горбе». Что ж, работы я не боюсь, пусть она меня боится, рас­суждала я, взваливая «на горб» корзину с навозом!

    До чего же я выглядела нелепо! Я так и не научи­лась толком повязываться платком! Женский платок на мне походил, скорее, на повязку средневекового флибустьера или на головной убор араба; юбку же я подтыкала, а еще чаще скидывала и вешала так, что­бы она была под рукой, дабы не скандализировать старух.

    Поработав день, два, а иногда и три на одном мес­те, поев, если и не досыта, то в полсыта картошки, ино­гда с молоком, и получив на дорогу той же картошки и немного денег, я шагала дальше на юг. Бывало, уго­щали меня репой, брюквой и чаще всего - турнепсом.

    Шагая дальше, я рассуждала: дал Бог день - даст и пищу. Впрочем, главный расчет был на то, что руки, не боящиеся труда, найдут себе применение.

    Увы, еще одно заблуждение!

    По мере приближения к Новосибирску обстанов­ка резко изменилась, разумеется к худшему. Стайки по-прежнему нуждались в чистке и огуречники - в на­возе, но разлагающее влияние спекуляции и стяжа­тельства давало о себе знать. Все города были пере­полнены беженцами. В Новосибирск, кроме того, эвакуировали многие заводы. Города росли. Притом не сами города, а их население. Транспорт и снабжение были в хаотическом состоянии. Цены на черном рынке были потрясающие: килограмм масла стоил теми деньгами 1500 рублей, а буханка хлеба - 250.

    Жажда наживы охватила всех, кто жил неподале­ку от Новосибирска. Люди предпочитали не делать во­обще огуречников и не чистить стайки, лишь бы не кормить рабочего. Ведь картошку можно продать по баснословной цене! А рабочему можно сунуть не­сколько рублей, на которые здесь и одного турнепса не купишь. Так, терпя бедствие, я пересекла транс­сибирскую железную дорогу возле станции Чик - на­столько близко от Новосибирска, что были видны тру­бы Кривощекова, предместья города. Ближайшая цель была отойти как можно дальше от Новосибир­ска, безразлично, в каком направлении! Туда, где меньше беженцев, спекулянтов и энкаведистов!

    Не помню названия этой деревни. Помню только, что это было «по ту сторону экватора», то бишь же­лезной дороги. Я помогла женщине распилить на дро­ва большую колоду, но она сказала, что накормить меня ей нечем, хотя я ей предлагала деньги.

    - А чем это вы кур кормите? Какое-то серое меси­во, что это такое?

    - Это задохнувшаяся рыба. Нонче снега было мало, лед толстый. Вот рыба и задохнулась. Я ее из-под льда нагребла. Она размякла, но не протухла. Куры ништо, ее едят!

    - Что ж, куры - божья тварь. И я тоже. Продай мне этого месива на рубль!

    И тетка отвалила мне детское ведерко какой-то се­рой кашицы, в которой можно было разглядеть че­шую, плавники, рыбьи головы... Не аппетитно! Одна­ко куры едят и не дохнут.

    Глухой «пророк»

    Только в сыром виде съесть я эту гадость не реши­лась. Значит, надо найти более или менее гостепри­имный дом. А такими бывают обычно самые обездо­ленные. Окинув взглядом улицу, я остановила свой выбор на большой пятистенной избе - без забора, почти без крыши, с окнами, заткнутыми соломой на месте выбитых стекол.

    Тот, кто живет в такой развалюхе, не погнушается самым бедным прохожим! И на этот раз рассуждение оказалось справедливым.

    Большая комната с прогнившим во многих местах полом. Большая печь, видно, давно не топленная. В ней склад хозяйского имущества, очевидно оттого, что это единственное место, куда не попадает вода (весь потолок в потеках). Возле печи буржуйка, в ко­торой весело потрескивают дрова. На дворе день, но в горнице почти темно: окна заткнуты соломой и лишь один или два глазка еще застеклены. В комнате было трое: старик, похожий одновременно на Распутина, на Мельника из «Русалки» и на сумасшедшего отшельника Архангела из «Принца и Нищего» (больше всего на последнего), коза, оказавшаяся (если обоняние меня не обмануло и если запах исходил не от самого хозяина) козлом, и петух - большой, рыжий, очень старый и, очевидно, давно вдовствующий.

    С первых же слов мне стало ясно, что старик здо­рово туг на ухо, чтобы не сказать более ясно - глух как пень. Но в буржуйке весело горел огонь, и ста­рик, поняв, что мне нужно, не только разрешил ва­рить эту сомнительную похлебку, но и дал красный бурак, чтобы исправить вкус - соли-то не было.

    Не помню, я ли ему сказала, он ли сам догадался, но то, что я в бегах, он воспринял как должное и до­бавил, что иначе и быть не могло, ведь настали те вре­мена, предсказанные Писанием, когда восстанет брат на брата и сын на отца.

    Лиха беда начало, а когда начало было положено, то старик без всякого с моей стороны поощрения при­ступил к проповеди. Это легко понять: одинокому (по­скольку козел и петух в счет не идут) человеку нуж­но время от времени отвести душу - выговориться. Беда была в том, что, как все глухие, он плохо соиз­мерял силу своего голоса. А голосовыми связками Господь Бог его не обидел.

    Сперва старик просто ходил по комнате, разгла­гольствуя о том, какие тяжелые времена переживает Россия. Говорил он не так, как обычно говорят сек­танты: о человечестве, о христианстве. А именно – о России. По мере того как он живописал бедствия, по­стигшие нашу родину, возбуждение его возрастало. Он начал размахивать руками и топать ногами так, что козел в такт его речи начал трясти бородой и кивать рогами (причем стал еще больше похожим на своего хозяина), а петух, дремавший на шестке у печи, вздра­гивал, открывал глаза и топтался, усаживаясь поудоб­ней.

    - Три раза погибала Россия и три раза восставала из пепла и руин! Первый раз - от нехристей. От та­тар. Да равноапостольный князь Дмитрий Донской и молитвы преподобного Сергия Радонежского осили­ли орду. Второй раз погибель нависла над Россией через немцев, пришедших с севера. Но святой рав­ноапостольный князь Александр Невский отвратил и эту беду. Князь бил их на Чудском озере, и небесная рать реяла над его дружиной, вселяя ужас во врага. Третий раз погибала Русь через ляхов, пришедших с запада. Повержена была во прах Москва и держава, но восстал весь народ с именем царя на устах и с име­нем Бога в сердце и поднялся на защиту своей роди­ны. И рухнул враг! Угрожала еще и четвертая беда -Наполеоний с двунадесят языков. Сам Наполеоний - с юга родом и перед войной с Россией к фараонам египетским за силой и благословением ездил, но рас­сыпались, как злые чары, все его силы, так как встре­тили его россияне, сплоченные вокруг Бога и царя -отчего были они непобедимы! И объединились тогда все злые силы: с севера и с юга, с востока и с запада. Но даже ударив со всех четырех сторон, не повергли они Россию! Но где нет силы, там побеждает ковар­ство. Не зря у Змия язык раздвоен! Своим лживым, раздвоенным языком вселил он разлад и вражду меж людей и, отравив их яблоком соблазна, выкрал у Рос­сии сердце и душу. И вселились в ее душу враги с севера и с юга. И раздирают ее тело враги с востока и с запада. И видит брат врага в лице брата своего. И по­дымает сын руку на отца своего. И станет земля бес­плодней камня во пустыне. И иссякнут источники, пи­тающие ее. И воцарится во всей стране страх и ужас, ложь и ненависть. И свершится все предреченное святым Иоанном в Откровении!

    Тут последовало описание всех тех ужасов, до ко­торых могло додуматься некультурное человечество, до того как человечество «культурное» создало ужа­сы, которые и не снились тем, кто создавал картины Апокалипсиса.

    Ни в Нарымской ссылке, ни шагая по тайге, я еще не постигла, когда и где необходимо молчать, до чего опасно уметь думать и как гибельно высказывать вслух свои мысли! Но все-таки я почувствовала, что в словах этого «пророка» кроется опасность, причем не только для того, кто говорит, но и для того, кто слу­шает.

    О, я была далека от того, чтобы заподозрить суще­ствование инквизиторской статьи о недоносительстве! Такая мерзость и в голову прийти не могла, но мне хотелось попросить его говорить потише.

    Голос старика гремел так, что... Нет, стекла не дро­жали, они ведь были заменены соломой. Я с тоской поторапливала мой кофейник, в котором прела рыба, а как только она запенилась, закипая, я вылила ее в миску, поставила на огонь весь ее остаток и, пока он варился, второпях выхлебала эту довольно-таки про­тивную тюрю. Второй порции я даже не дала заки­петь как следует и с грехом пополам, поблагодарив глухого «пророка» за гостеприимство, выскочила с ды­мящимся кофейником в руках наружу.

    Солнце светило так ярко, что после полумрака избы я сощурилась. Жаль было уходить, так и не до­варив рыбы, но жаль было и старика. Я боялась его подвести.

    Большая изба посреди обширного пустыря на са­мом почетном месте - против церкви (бывшей, от нее остались лишь груды мусора) - говорила о грустной истории одинокого старика. Собственно говоря, пе­редо мной была страница истории, на которой, кро­ме того, было кое-что объясняющее смысл законов нашей Конституции, но я еще не научилась читать.

    Эта страница осталась в моей памяти как картин­ка, на которой изображен одинокий старик. И толь­ко. Где его семья? Чем он живет? Козел, петух... Два столба на месте бывших ворот... Обломки корабле­крушения.

    Суха-Вершина

    Обходя стороной Новосибирск, я дала крюка и, же­лая выйти на южное направление, последовала со­вету спрямить дорогу километров на 10, пройдя че­рез лес, посреди которого должна была находиться маленькая деревенька с заманчивым, учитывая весен­нюю распутицу, названием Суха-Вершина.

    Мокрая Долина следовало бы назвать эту трущо­бу. Снега как будто уже нигде не оставалось, но в этом лесу его было еще почти по колено, да еще та­лого, как простокваша. Всюду текли и бурлили ру­чьи, и я вскоре выбилась из сил и промокла.

    Десять километров уже давно остались позади, когда деревня эта показалась так неожиданно, что я даже удивилась. И, разумеется, обрадовалась. Одна­ко радость была совсем необоснованной: в какие бы двери ни стучала, слышалось одно и то же «привет­ствие»:

    - Проходи мимо! А то собак спущу!

    Меня это даже не удивило. Здесь, вблизи Новосибир­ска, люди привыкли, что выковыренные (эвакуирован­ные) ходят толпой, и открывают им всегда охотно, но впускают лишь тех, кто за 3-4 картофелины отдает шелковую рубашку или тюль на занавеси. Цинизм и жесто­кость, с которыми обирали несчастных беженцев, мне уже были хорошо знакомы. Особенно ненасытными были члены правления: они, не задумываясь, могли отобрать у растерявшейся матери последнюю шерстяную юбку за стакан молока для больного ребенка!

    Наконец из-за одной двери я услышала: «Войди!» Тол­кнув дверь, я вошла и обомлела. Комната была невели­ка, но и не мала; а вот куда ступить ногой, я не сразу и разобрала.

    Против окна на стуле сидел не старый еще человек, страдающий тяжелейшей эмфиземой легких: бочкооб­разная грудь, раскинутые в сторону руки, одутловатое лицо и отечные ноги указывали на то, что дела его пло­хи.

    Широкая кровать под пологом с горкой подушек, окна с занавесками и вазонами герани, фуксии и баль­заминов плохо сочетались с десятком лавок вдоль стен, на которых, по-видимому, спали. Громоздкая печь в уг­лублении в полу и печка-буржуйка посреди комнаты занимали все свободное пространство, а открытый в подпол люк, по обеим сторонам которого к кольцу, ввин­ченному в пол, было привязано по теленку, повергли меня в замешательство.

    Лавируя, как лоцман меж рифов, я добралась до стола и, повинуясь жесту хозяина, села на скамью. Не успела я открыть рот, чтобы попроситься на ноч­лег, как больной прерывающимся от одышки голосом заговорил:

    - Мой шена топил пани. Хочешь пани?

    Какую пани и за что утопила жена этого чуваша (что он чуваш, я сразу догадалась), я не поняла.

    И он повторил:

    -Мой шена топил пани...купаться пани...хочешь?

    Тут я поняла! Оказывается, это приглашение в баню. Хочу ли я? О Боже мой! Да, разумеется, хочу!

    Он объяснил, что баня через дорогу, в огороде, около колодца, и я, оставив рюкзак и обе телогрей­ки, пошла, предвкушая удовольствие.

    Чувашская баня и позорное бегство

    Баня врыта наполовину в землю и окружена пред­банником в виде полукруглого плетня под открытым небом. Из волокового оконца валит пар. Прямо на снегу - несколько кучек грязных лохмотьев. Разде­ваясь на снегу, думаю, куда бы положить одежду, чтобы еще больше ее не замочить?

    Вдруг дверца бани открылась, и вместе с клубами пара из нее выскочила голая женщина с распущен­ными, как у леди Годивы,* волосами и понеслась к колодцу. На ней - ничего, кроме волос... Но на этом сходство с леди Годивой оканчивается.

    А вообще-то эта чувашская леди старая, уродливая, с отвислым желтым животом и тонкими ногами и рука­ми. Набрав бадью воды, она возвращается и ныряет в подземелье.

    Что ж, теперь мой черед. Отворяю дверь и, согнув­шись в три погибели, ползу вниз. Баня по черному, в полном смысле этого слова: прикоснувшись к прито­локе, я сразу покрываюсь пятнами сажи.

    Однако, прежде чем закрыть дверь, я успела кое-что рассмотреть. Клубы горячего пара чуть меня не задушили, но я успела разглядеть на полу лохань, а в ней двух, а может, и трех очумелых от пара младен­цев.

    Несколько женщин (все они показались мне ста­рухами) на корточках копошились, а одна плескала из шайки на раскаленные железины каменки.

    В следующее мгновение что-то меня толкнуло, под­хватило, понесло, и, прежде, чем я опомнилась, эти мегеры распластали меня по полке, как шкуру на правиле, и принялись тереть, мять и хлестать чем-то мокрым. Безусловно, их намерения были самыми луч­шими, но для меня все это было очень непривычным.

    Мне показалось, что я задыхаюсь! Соскользнув с полка, я вырвалась и как пробка выскочила из этой бани! Подхватив свою одежду, я отбежала до сере­дины огорода, где и оделась. Вот так баня!

    Ночевала я на сеновале. Хозяева предложили мне лечь в комнате, но перспектива спать в обществе больного старика, его семьи, двух телят и восьми квартирантов... Нет, это было бы слишком!

    Там я узнала, откуда эти квартиранты. Оказывает­ся, что поволжских чувашей так же, как и немцев, на­сильственным образом эвакуировали. Причем почти так же, как и нас: среди ночи, под конвоем; они уходи­ли, побросав всю домашность.

    Это задолго до того, как немцы дошли до Сталинг­рада. И это еще своего рода милость, ведь поселили среди своих, чувашей!

    Смешно и даже глупо было бы говорить, что путе­шествия расширяют умственные горизонты, примени­тельно к моим скитаниям!

    Сначала был жест отчаяния - побег, затем - ба­лансирование на грани смерти, борьба с тайгой, мо­розом и голодом, а в дальнейшем, весной и летом, -целая серия ошибок.

    Результат такого рода туризма мог быть только пла­чевный. Слишком мощна и гениально продумана была эта машина, меж шестеренок которой я вертелась, что­бы можно было на что-то надеяться!

    Но я благодарю свою судьбу за то, что, прежде чем за мной захлопнулась дверь тюрьмы, я многое увиде­ла своими глазами. Как известно, лучше один раз уви­деть, чем сто раз услышать

    Больше того, многое, даже увиденное своими гла­зами, казалось невероятным, неправдоподобным и за­частую - просто дурным сном!

    Вот так расширялись мои горизонты.

     
    Деревня, превратившаяся в кладбище

    Удивлялась я деревням, бывшим некогда больши­ми, а сейчас напоминавшими лунный пейзаж - под­полья и кучи битого кирпича.

    Помню - Алексеевка. По всему видно, что были тут широкие улицы, большие богатые дома, на что ука­зывают обширные, облицованные кирпичом, подва­лы, а теперь от дома до дома полверсты. Ни двора, ни забора. Кладбище! Да еще такое, где уже побы­вали мародеры. Спрашиваю:

    -Что тут произошло?

    В ответ - косой взор и нечто невразумительное:

    - Ушли в город.

    От такой богатой и удобной земли? От бескрай­них полей и лугов? Одним словом - от хозяйства? От достатка? Да! Нельзя быть богатым. Хозяев надо уничтожать. Человек себе не враг: никто не стремит­ся стать бедным. Зачем заставляют людей ходить вверх ногами? Зачем требуют, чтобы они уверова­ли, что так лучше?

    Результат: поля пустуют, села превращаются в кладбища. Где хлеб, который могли бы здесь сеять? Где скот, который мог бы здесь пастись? Об этом ду­мала я, сидя на развалинах деревни.

    А сколько еще подобных алексеевок попадалось мне на пути!

     
    Опричник и колоски

    Весна идет. Земля поспела. Я иду, и сердце у меня щемит: пора выходить в поле, сеять!

    Судя по тому, как стремительно наступает весна, и лето не заставит себя долго ждать. Но никаких призна­ков полевых работ. И, однако, не скажешь, чтобы поля были пусты. Напротив! Куда ни глянь, маячат одинокие фигурки: дети, женщины, реже - мужчины. Если при­смотреться, то замечаешь, что они наклоняются, что-то собирают. Но что? Ага, наверное, сморчки. У нас по весне их на стерне видимо-невидимо! Но нет, сморчки собирали бы в лукошки, короба, ведра, а тут что-то в котомки суют. И не только на стерне, но и на карто­фельном поле. Ясно видно, что они роются в грязи и выбирают пропущенную при копке картошку - мягкую, водянистую гниль.

    Но что это? Где-то вдалеке послышался тоненький голосок:

    - И-и-и-о-е-и-и-и!

    Фигурки, разбросанные по полю, заметались и ки­нулись в сторону недалекого колка - березового пе­релеска.

    Тут я разглядела, в чем дело. Какой-то всадник тя­жело скакал по размокшей стерне на лошади, разбра­сывающей мокрую землю копытами. «Вот-те и на! Оп­ричник это, что ли?» - с удивлением подумала я, глядя на поднятый им переполох. Похоже было, что дело обстоит именно так. Только у этого опричника к сед­лу были приторочены не метла и песья голова, а с пол­дюжины котомок - от крошечной сумки до порядоч­ной торбы!

    Я не понимала, чем помешали этому опричнику дети и старухи, собиравшие сморчки или что бы там ни было? Мое недоумение было разрешено в ближай­шей же деревне. Удивляясь моей наивности, человек, к которому я обратилась с вопросом, объяснил:

    - Люди ходят на жниво и собирают прошлогодние колоски, а конные объездчики следят, чтобы они это­го не делали: их избивают, отнимают зерно, штрафу­ют.

    - Но отчего же, Боже мой? Всюду нужда, голод... Отчего лишать людей этой горсти зерна?

    - Позволь нам, так мы все разбредемся по полям. Кто же будет работать? Трудодень - это палочка на бумаге. За этой палочкой ничего нет или от силы грамм 100, то есть опять же ничего, так как за харчи все равно взыщут. А за день колосками можно насо­бирать килограммов десять зерна.

    - Но зерно, что в колосках, все равно пропадет?

    - И так потери велики, а если отдать людям то, что осталось неподобранным, так они еще хуже подби­рать будут.

    - Людей нет, лошадей нет... А тут верховые носят­ся!

    - Для этого и люди, и лошади найдутся. А ты, тетка, проходи лучше! С тобою тут и до беды недолго.

    Хорошо весной в степи. Ветер, бывший зимой бес­пощадным врагом, сейчас теплой рукой ворошит мои волосы. Небо светло-голубое с чуть золотистыми об­лачками. Всюду жаворонки! И кажется, что этот зо­лотистый оттенок и есть песня жаворонка и что это его переливчатая трель так приятно пахнет: немного -прошлогодней стерней, немного - молодой травкой, уже пробивающейся кое-где в долинах, немного -почками вербы и больше всего - запахом согретой, влажной земли. И все это - аромат весны.

    Эх, до чего же легко дышится весной, даже голод­ному бродяге! Но не умею я бездумно наслаждаться текущей минутой. Бродяга я - сегодня! Но в прошлом я земледелец, хозяин. И при виде вопиющей бесхо­зяйственности в душе встает вопрос: кто виноват, как помочь?

    Гемолитическая ангина

    Как плохо убран хлеб! На каждом повороте - ши­рокий огрех, вот целая полоса пропущена, а вот до­линка, скошенная вручную и неубранная: гниет в валках хлеб... И невольно вспоминаю деревню, че­рез которую только что прошла: потемневшие от го­лода люди, худущий, косматый, вываленный в наво­зе скот, кости вот-вот проткнут кожу.

    Видела я толпы женщин и детей, перекапывающих вилами огороды в поисках пропущенной картохи.
    Ела и я вместе с хозяевами дранки* из этой гнили, сдобренные дурандой - хлопковым жмыхом. Виде­ла конников, не пускающих людей к прошлогодней пшенице. И мучительно искала объяснения тому, чего не могла понять.

    Не спеша шагаю по подсохшей уже полевой до­роге. Меня обогнала группа ребятишек - должно быть, школьники со своим учителем. Они идут в том же направлении. Вот они рассыпались вдоль... Вдоль чего? Неужели это целый массив неубранной пшеницы?

    Да, это так. Учитель что-то кричит. Сильный ветер рвет в клочья его слова. Но я понимаю все и без слов...

    Ребята опускаются на корточки; то тут, то там кру­тится дымок. Вот вспыхнуло неяркое в солнечном све­те пламя, и через минуту-другую низко над землей зак­лубился дым, и рыжим змеем с голубовато-бурым хвостом покатился огонь по полю.

    Я стояла, точно жена Лота, обращенная в соляной столп. А учитель со своими помощниками пошел даль­ше, разбрасывая ногами снопы искр и облака черно­го пепла. Ветер гнал огонь и, казалось, вслед огню гнал и поджигателей, возглавляемых учителем. На фоне черного пепла ярко выделялись растрескавши­еся побелевшие или оранжевые, чуть поджаренные зерна пшеницы. На черном фоне они казались осо­бенно крупными.
    Долго стояла я, опираясь на свой посох, и смотре­ла вслед удаляющемуся палу. От вида черного поля все вокруг почернело. В ушах вместо песни жаво­ронка слышался лишь треск огня.

    Весна пахла пожарищем. Долго я не могла забыть этого непонятного мероприятия, меня преследовал вид голодных людей и еще более голодного скота. И я ничего не понимала.

    Правда, кроме первой версии (люди, дескать, пе­рестанут работать, если им разрешить собирать то, что пропадает на поле), слышала я и вторую, офици­альную версию: перезимовавшая под снегом пшени­ца становится, мол, ядовитой, и люди, ее поедающие, заболевают злокачественной гемолитической анги­ной со смертельным исходом.

    Пророк Моисей, а позднее - Магомет, для того что­бы заставить своих последователей выполнять то или иное медицински целесообразное мероприятие, объ­являли его религиозным ритуалом, а нарушение -смертным грехом. Не этим ли принципом объясняет­ся «забота о здоровье» умирающих с голода людей?

    Плесень вредна. Особенно стельным коровам и овцам. Однако их кормили гнилой соломой с крыш, а пшеницу без признаков плесени, по крайней мере макроскопических,* жгли. Ела я эту пшеницу, и притом сырую. И ничего, жива.


    Выполнять обязательства выпало коровам

    Я люблю землю. Люблю полевые работы на земле. Но больше всего люблю я весеннюю работу - посев.

    Приятно собирать урожай, но жатва - это страда. Это напряженная работа, а в напряжении есть эле­мент страдания. То ли дело работа весенняя, весе­лая. Светлая, как надежда!

    И вот - весна. Я иду полями. Иду и удивляюсь: ниг­де не видно крестьянина - хозяина, пришедшего с лю­бовью навестить свою кормилицу-землю, пощупать, растереть в руках комок земли, понюхать, спросить:

    «Готова ли ты, матушка, к посеву?» В этом вопросе, обращенном к земле, чувствуется что-то торжествен­ное, родное и понятное. А тут?

    Крикливые, воинственные лозунги мозолят глаза на всех правленческих зданиях. Транспаранты, натяну­тые над улицей, хлюпают на ветру выцветшими по­лотнищами.

    Молодежь согнали в кульстаны (барак в поле, вда­ли от села), и там они чего-то ждали. Чего? Не то се­мян, не то контролера над семенами, не то технику, еще не отремонтированную.

    Время шло. Время бежало. И тут началась горяч­ка, аврал: «Выполним досрочно!» Без техники. Без го­рючего. Кое-где приспособили газогенераторы, и трактор изрыгал тучи искр от березовых чурок. Но в большинстве случаев техника стояла на приколе, а выполнять обязательства выпало коровам и, разуме­ется, женщинам, детям.

    Это была кошмарная весна! На каждом шагу пест­рели лозунги: «Наш хлеб - удар по фашистам!», «По­можем Армии!», «Посевная - это наш участок фрон­та!» Что было в ту пору на фронте, тогда я даже не пыталась представить, зато картины этого тылового фронта глубоко врезались в мою память. Навсегда!

    «У нас героем становится любой...»

    Моросит холодный дождь. Слякоть. В такую пого­ду не работают, но приказано помогать армии. И по­могают.

    От взлохмаченных мокрых лошаденок валит пар. Мальчишка лет восьми-девяти, весь в мыле, трусит ря­дом: картуз, сбившийся набок, упирается в покрас­невшие уши. Где-то лежат раскисшие, непомерно тя­желые обутки, и мальчишка трусит босиком, время от времени очищая борону. Борон две, и мальчонка не успевает встряхнуть обе, а они набирают комья пырея с мокрой землей и окончательно плывут повер­ху. Малыш останавливает лошадей и пытается под­нять борону на попа. Покрасневшие тонкие детские ручонки бледнеют от напряжения, но сил не хватает, и борона опять шлепается, еле оторвавшись от земли. Картуз сполз, закрывая нос, виден только растя­нувшийся, как щель, рот, и трудяга плачет в голос:

    - Ма-а-а-мка-а!

    Пелена дождя сузила горизонт. Где твоя мамка, не­счастное, продрогшее и испуганное дитя?

    Подхожу, очищаю обе бороны, немного укорачи­ваю гужи, чтобы бороны меньше загружались.

    Продолжай свой путь к победе, несчастный герой!

    «Есть женщины в русских селеньях...»

    Пашут большой участок залежи. Должно быть, под свеклу. Жарко. Участок разбит на отдельные «загон­ки». Их около десятка. В каждой загонке - плуг, в каж­дом плуге - корова.

    Даже привычным к ярму волам весной, особенно в жаркую погоду, тяжело в борозде... Что же сказать о корове?! Не скажу, что мне не было жаль и жен­щин, ведь пахари-то все исключительно женщины. Жаль! Очень жаль. Но корову - больше.

    Шлея рассчитана на лошадь, с коровы она сполза­ет: верх перескакивает через холку, низ жмет на гор­ло. Корова, пройдя несколько шагов, с хрипом валит­ся в борозду. Встает на колени и - снова падает. Язык вывален изо рта. С него тянутся длинные нити слю­ны. В выпученных, налитых кровью глазах - страх, удивление, боль. И еще - упрек.

    Корова дойная. Вымя, растертое в кровь, болтает­ся. Женщина ломает руки и голосит, ведь горем бу­дет и то, что не справится с работой, и то, что от этой работы пропадет у нее молоко. Ведь корова - корми­лица семьи. Весной вся надежда на молоко, которым можно забелить пареную крапиву и лебеду - един­ственное питание тех, кто должен и армию накормить, и фашистов разгромить.

    Девчонка лет десяти-одиннадцати, подоткнув юб­чонку, изо всех сил жмет на чапыги.* Тонкими ножон­ками, голыми по самый пах, упирается что есть сил, пытаясь храбро удержать плуг в борозде...

    Нет! Я не за женское равноправие. По крайнем мере, не в такой степени и не в таком виде.

    Да, досталось русским женщинам в те тяжелые годы. Но удивительно - тысячи верст от фронта, глу­бокий тыл...

    Ты - и убогая, ты - и обильная...**

    Но больше всего - несчастная.

    Я - в деревне Кочки. Это кусочек Украины. Стран­но видеть в самом сердце Сибири такую родную кар­тину: чистенькие, побеленные хаты, крытые аккурат­ными ржаными снопами-околотами; возле хаты -садочек, обнесенный затейливым плетнем. Лишь подой­дя ближе, видишь свою ошибку: хаты - обыкновенные рубленые избы, но оштукатуренные и побеленные (извести в тех краях нет, и для побелки используют белую глину, за которой ходят за 30 верст!); снопы на крыше не ржаные, а из соломы яровой пшеницы, а садочки отнюдь не вишневые, в них растут черемуха, смороди­на, малина, кислица. И - цветы. Сейчас их, положим, нет, но хозяйка с гордостью показывает, какой высоты у нее бывают подсолнухи и мальвы.

    Село основано выходцами с Украины еще во второй половине прошлого века. Язык, на котором они гово­рят, русский, вернее «сибирский», но в произношении угадывается украинский налет. Хотя изнутри стены не побелены, из-за тараканов и клопов, неразлучных спут­ников деревянных построек, но они чисто выскоблены и вымыты. И повсюду рушники с родным украинским узором.

    Категория: История | Добавил: Elena17 (09.09.2016)
    Просмотров: 131 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 584

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru