Русская Стратегия

      Цитата недели: "Никогда, никакими благодеяниями подчиненным народностям, никакими средствами культурного единения, как бы они ни были искусно развиваемы, нельзя обеспечить единства государства, если ослабевает сила основного племени. Поддержание ее должно составлять главнейший предмет заботливости разумной политики." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1554]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [283]
Архив [770]
Курсы военного самообразования [66]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Тюрьма или репрессированные дети. Часть 1.

    Есть книги, фильмы о детях революции, гражданской войны, о детях в Великую Отечественную войну, но не попадались мне книги и, тем более, фильмы о детях периода репрессий. Хочу поделиться воспоминаниями о своём детстве в тот период жизни нашей страны. На фото мне три года. Через 8 месяцев эта девчушка будет в тюрьме – детприёмнике НКВД. 1937 год. 27-ое октября. Мне три года и 8 месяцев. Папы уже нет. Мама ждёт своей очереди.

    Ночь. Комната освещена лунным светом. Слева у стены большая кровать с панцирной сеткой. Рядом – тумбочка или туалетный столик. Во всяком случае, она выше стола. В правом углу – стол. На нём патефон. У стены – детская кроватка. Посреди комнаты в задумчивости стоит женщина крепкого телосложения, с хорошей фигуркой и толстой темно-русой, почти чёрной косой, спускающейся на плечо. На тумбочке сидит девочка в легкой ночной рубашонке. Вьющиеся блондинистые волосы только-только начали темнеть.

    – Мама, а где папа? Я хочу покататься на плечах. Высоко-высоко!

    Женщина молча подходит и целует дочь в щёчку.

    – Может, ляжешь спать? Поспишь немного, а?

    – Не-а. Давай, потанцуем.

    Мать подходит к столу, ставит пластинку. Звучат «Брызги шампанского». Она берёт девочку на руки, одну ручку в сторону; плавно переставляет ноги в такт музыке.

    – Давай отдохнем немножко? – Сажает дочь на тумбочку, сама садится на кровать.

    Около кровати лежат два узелка. Женщина тупо смотрит на них.

    – А моя мышка живая? — вдруг спрашивает девочка.

    Мать вздрагивает.

    – Какая мышка?

    – Ну, которую я поймала. Как птичка.

    У девочки перед глазами всплывает картина: она принесла папе птичку, чтоб он её изо рта попоил, как птенчика. Мама с папой переглянулись, потом мама убежала и вернулась с коробочкой. Папа сказал: «Это – не птичка, это – мышка, и ты ее совсем задушила. Отпусти её скорей в коробочку». Мама схватила коробочку и унесла, а папа поднял дочку высоко-высоко, посадил на плечи и закружился по комнате. И они дружно смеялись. Воспоминания ушли, стало скучно.

    – Мам, давай ещё потанцуем.

    Женщина переставила иголку, завела патефон.

    – Нет! Давай вальс! Лучше – вальс!

    Мама так же молча, перевернула пластинку. Зазвучал вальс: «На сопках Манчжурии». Они кружились, раскачивались в такт, снова кружились: в одну сторону, потом в другую. Мать устала, а с дочкой что-то случилось. Требует: «Ещё и ещё».

    Стук в дверь. Женщина застыла. Стук всё настойчивее и жёстче. Девочка прижалась к маме, та стоит как парализованная. Слышны какие-то крики. Из другой комнаты выходит старушка – маленький, кругленький колобок. Лет ей не больше 50-ти, личико – приятное. Волосы – седые, косыночка сдвинута на бок. Выглядит как бабушка - старушка.

    – Мань, открыть, что ли? – Идет к двери.

    – Сейчас, сейчас, обождите. Ох, Господи. Царица небесная! Засов заело, никак не отодвину. Ну, куда торопитесь? Никто ж не убегает. Ночь – полночь. Стучат и стучат, – бормочет она.

    Кто-то из пришельцев догадался, толкнул дверь вперёд, и засов отодвинулся.

    – Вот ведь, сами и защемили дверь-то, – начала было старушка, но вошедшие грубо отодвинули её сторону.

    – Почему не открывали?

    – Так ведь ночь, милые. Спали.

    – А свет горел? Музыка играла? Праздновали?

    Тут вступила в разговор женщина.

    – Дочка никак не засыпала, музыку потребовала, – начала оправдываться женщина.

    Их было трое. Молодые, сильные. Все – в кожаных куртках, как комиссары.

    – Рахманова, вы? Мария Максимовна? Собирайтесь.

    Женщина одела кофточку. Повязала косынку на шею, надела берет и остановилась.

    – Ребенка собери.

    Тут вдруг она как очнулась: засуетилась, стала хватать то чулочки, то платьишко. Начинала одевать – бросала. Подошёл, молчавший до сих пор, молодой человек.

    – Не волнуйтесь, не торопитесь, – тихо сказал он.

    – Мы подождём. Потеплее оденьте девочку, да с собой что-нибудь приготовьте. На смену.

    – Спасибо. Я ведь уже всё приготовила, да что-то растерялась. Как-то неожиданно показалось.

    Другие двое уже начали хозяйничать: что-то швыряют из шкафа, что-то кидают. Вышли старики: бабушка и дед. Он – парализованный: в шахте упали крепления и перебили ему позвоночник. Дед идёт, сильно шаркая ногами, к груди прижимает недопитую бутылку вина.

    – Куда прёшь, дед? Тебя тут не хватает.

    – Так простится с дочкой надобно. Пусти, милый. Внученька вон как испугалась. Чего шумите так?

    – Валяй. Валяй к себе, дед. Выхватывает бутылку и швыряет её в окно.

    – Что ж ты делаешь, изверг. Хоть бы горе запить оставил.

    – Иди. Иди, Максимушка, к себе. Не ровен час – ещё и зашибут.

    Женщина с девочкой на руках, взяла два узелка, пошла к выходу; поцеловала в дверях мать, отца и вышла. Бабка вдогонку несколько раз осенила её крестом.

    – Не тому богу молишься, старая. Завтра быть дома, с обыском придем. Ничего не прячь. Не утаивайте – найдем, всё равно.

    Дверь захлопнулась. Женщина на улице огляделась. Стоят две машины: легковая и крытая брезентом – «Чёрный ворон». Мать с ребёнком направилась к заднему борту «Воронка».

    – Вы куда с ребёнком? Ребёнка отдайте. До сих пор девочка молчала, жалась к матери. Тут она обняла её за шею и закричала:

    – Не отдам, не хочу, мамочка, м-а-а-а-м-а!

    Женщина выронила узелки и прижала дочь. Глаза сухие. Губы – сухие. Девочка вцепилась в мать мертвой хваткой. Плачет, осыпает лицо поцелуями. Кричит: «Не отдам, не отдам! Моя мама!» Женщина, облизнув сухие губы, робко предлагает:

    – Может она немного со мной проедет. Я постараюсь её успокоить.

    – Мы сами этого зверёныша успокоим – сказал тот, что вырвал бутылку у деда, и начал оттаскивать девочку.

    Ему стал помогать другой, осторожно отрывая ручки от материнской шеи и, что-то мягко говоря. Тут и мать стала успокаивать дочку.

    – Ну, всё, всё, Лорочка. Тебе нельзя в этой машине. Мы приедем и снова будем вместе. Просто поедем в разных машинах. Тебе будет в той машине удобнее. Специально для детей эта хорошая машина. Девочку уже забрали, а она все шептала: «Приедем и будем вместе».

    – Садись, садись, Рахманова. Поехали. Машины тихонько тронулись.

    День. Время – около полудня. Двор. Справа вдалеке бегают дети. Они поделены на две группы. В одной – дети шумные, подвижные, как обычные дети; в другой – дети молчаливые. Сбились в стайку, держатся вместе тихо, спокойно. Это – дети политических заключенных. Здесь – в детском приемнике НКВД, при тюрьме, они – изгои, здесь элита – это дети уголовников. Вседозволенность, безнаказанность и потакание их выходкам привели к тому, что дети стали проявлять всё больше жестокости и наглости по отношению к другим детям. Задирали они обычно самых беззащитных: маленьких девочек, тихих мальчиков и, конечно, новеньких. Ходили они только группами по 4-5 человек.

    Во дворе были видны два корпуса: длинные одноэтажные побеленные здания. Около одного из них стояла под деревом скамейка. За ней – кустарник. Зелени во дворе вообще было мало: в основном, кустарники и несколько деревьев. На скамейке сидит девочка и смотрит на ворота. Сзади к ней подкрадывается группа ребят. Неожиданно низкими голосами они как бы гудят:

    – А-а-а! Контра недобитая! Сейчас мы тебе покажем, вражина!

    Начинают щипать девочку. То тянут назад, стаскивая со скамейки, то толкают вперед, дергают за волосы. Шапочка слетела и валяется рядом. Девочка изо всех сил держится за скамейку. Трудно: ножки до земли не достают. Вдруг, они резко отбегают. К девочке идет мальчик. Идет спокойно, с чувством собственного достоинства. Он немного старше девочки. Видимо, ему лет 6-7. Подходит к девочке. Садится перед ней на корточки.

    – Ты чья?

    – Не знаю, мамина.

    – А фамилия у мамы есть?

    – Да, Рахманова.

    – И как же тебя звать, мамина дочка?

    – Лорочка. («Р» и «Щ» произносила еще не совсем чисто). А ты кто?

    – Я-то? Я – Польдик. Я буду теперь для тебя, как брат, старший брат, хочешь?

    Девочка радостно закивала головой. Он сел с ней рядом, поднял и надел шапочку, обнял за плечики.

    – Слушай, Лорочка. Во–первых: никого не бойся. Если будут обижать, скажи, что мой брат Польдик быстро с вами расправится. Поняла? Так, вот ещё что. Ты кушала сегодня?

    – Нет. Невкусно, и «эти» лезут в тарелку.

    – Так, Лорочка, будешь кушать всё, что дают и, чтоб до капельки. Поняла? А с «этими» что-нибудь придумаем. Ну, всё, обед, кажется. Ешь всё. Потому, что нужны силы. Мальчик убежал. Подходит высокая, худощавая воспитательница. Она зло сдергивает ребенка за руку со скамейки.

    – Ты что, не слышишь, что обед? Тебе что? Отдельное приглашение? Барское отродье! В следующий раз останешься без обеда.

    – Я больше не буду, тетенька, простите, – тихонько заплакала девочка.

    В столовой стоял длинный стол. По обе стороны сидят дети: с одной стороны – «контра», напротив – дети уголовников. С этой стороны время от времени вскакивал кто-нибудь из ребят и кидал в тарелку ребёнка, сидящего напротив, обглоданную косточку, или камешек, или, что самое ужасное – щепотку соли. Если ребенок из «политических» начинал плакать или пытался пожаловаться, то его вытаскивали из-за стола и тащили в другую комнату для наказания.

    Была и еще одна воспитательница. Это была тихая женщина, ходившая за «злюкой» как тень. Если «злюки» близко не было, она подходила к плачущему ребенку и тихо на ухо говорила: «а ты не мешай, бери ложечкой аккуратно, да хлеба кусай побольше, а то останешься голодным».

    О! Хлеб! Хлеб и сахар противники частенько выхватывали у «контров». Наша девочка оказалась смышленой. Она все отмечала своими зоркими глазками и находила выход. Во-первых, она быстро поняла, что даже, если всё съешь, то очень скоро опять хочется кушать. Поэтому, как только наливали суп, она ставила ручки на стол, защищая тарелку. Как-то раз в руке у неё был хлеб, и его в мгновение ока не стало. Тогда она стала класть хлеб как можно ближе к себе, а то и вовсе крошила в суп. За это не ругали, а вот локти со стола велели убрать: «интеллигенты, называются». Человек ко всему приспосабливается, а дети, наверное, особенно быстро.

    Лоре стало легче жить: ведь она теперь не одна. При первой же возможности она бежала к скамеечке, садилась и, поглядывая на ворота теперь уже больше по привычке, ждала Польдика. В радостном ожидании она шептала как молитву: «У меня есть брат». Он приходил, садился рядом, обнимал её за плечи, расспрашивал, как идут дела. Родители, видимо, много с ним занимались, читали, и теперь ему было, что рассказать этой маленькой девочке, которая почему-то ему сразу понравилась. Он ей рассказывал сказки: и про Красную Шапочку, и про Спящую красавицу, и многое другое.

    – Польдик, а что такое: «контра».

    – Не знаю точно. Мама говорила, что у нас много разных вредителей – это, наверно, они и есть. Хорошо быть взрослыми – им всё понятно. Мама говорила, что из-за вредителей и хороших людей иногда арестовывают. Но товарищ Сталин обязательно разберется. Он умный и добрый. Просто людей много, а времени у него мало: надо подождать.

    – Да, я знаю. Мой дедушка в шахте работал. Вредители лес подпилили, дерево упало на спину дедушке, и теперь он ходить не может – ноги может только по чуть-чуть передвигать. А что такое «уголовники?»

    – Ну, это просто бандиты и воры.

    – А почему ихним детям всё можно: и нас бить, и игрушки не давать, и всё отнимать? А нас за игрушку наказывают.

    – Не знаю, боятся, наверно.

    – Польдик, а я не могу увидеть, кто меня ударил или толкнул. Я повернусь, а они все убегают и смеются.

    – А ты, как повернешься, догоняй того, кто ближе и колоти.

    – А если не он?

    – Какая разница – они все друзья, вот и пусть между собой разбираются. У них ведь как? То один, то другой.

    Длинная, тощая воспитательница невзлюбила Лорочку: может быть потому, что она была девочка тихая, послушная – трудно придраться. Иногда давали свидание с бабушкой. Бабушка приносила передачу: бублики, конфетки, печенье или сухарики. Она побиралась, чтоб прокормить себя, деда и принести что-то внучке. Всё, что она приносила, у девочки отбирали и клали на шкаф. Многие просили, плакали, когда у них отбирали передачку. Лора же переносила это стоически, никогда не попросив ни одного сухарика. Как-то бабушка пропустила свидание.

    – Дедушка помер, внученька. Одна я теперь. Да оно, может, и к лучшему: уж очень он переживал.

    Однако воспитательница нашла, к чему придраться. Лора не могла спать днем, в тихий час. Она засыпала и ночью-то с трудом: не было маминой косы. Раньше, когда мама укладывала дочку, коса ложилась на постельку, и девочка брала ее в руки и теребила, перебирала волосы, пока не засыпала. Стоило выдернуть косу, как ребенок просыпался. Выработалась дурная привычка. Друзья подарили им куницу. И мать, выдергивая косу, быстро заменяла её хвостом куницы, и проблема была решена. А здесь у девочки не было ни маминой косы, ни куницы. Ночью нянечка – добрая душа подходила и утешала и поддерживала, чем могла.

    Постепенно девочка приспособилась: она запускала руку в свои волосы и теребила их, пока не засыпала. А вот тихий час был для девочки тяжелым испытанием. Воспитательницы в тихий час ходили вдоль кроваток и внимательно всматривались в лица детей. Если обнаруживали, что ребенок не спит – его ждало наказание. Наказание было разное для всех. Лора изо всех сил старалась делать вид, что спит: еле дышала. «Злыдня» наклонялась и долго смотрела на глаза. О! Дернулись ресницы и сразу окрик:

    – А! Не спишь, барское отродье! Обмануть хочешь? А ну вставай, контра недобитая. Ишь, маленькая, а хитрая. Садись на горшок. Если до конца тихого часа он будет пустой, пойдешь в карцер.

    Горшок пуст. Карцер. Карцер – это подвальное или полуподвальное помещение. Сырое, темное. Под потолком узкое окно. Оно слегка приоткрыто – вверху образовалась небольшая щель. В левом углу – несколько поломанных стульев, аккуратно уложенных друг на друга. Рядом – две стопки горшков. Посередине стоит стул для наказанных. Девочку ведут, вернее, волокут за руку через всю спальню, потом по коридору, спускаются вниз, открывают дверь и вталкивают в карцер. Она растеряна, испуганно озирается вокруг. Садится на корточки, прислонившись к стене. Начинает потихоньку плакать. Потом встает, идет к стулу, тащит его к окну. Залезает на него, пытаясь дотянуться до окна. Нет. Высоко. Окно начинается как раз на уровне ее головы. Чуть-чуть бы повыше подняться, и можно было бы выглянуть в окно. Она привстает на цыпочки, но ничего не получается. Девочка передвигает стул к середине и ставит его на пятно от оконного света. Залезает на него с ногами, обхватывает коленки руками и сидит так, слегка покачиваясь. Полдник прошел, скоро ужин. Хочется кушать.

    Вдруг откуда-то выскакивает мышка, бегает вдоль противоположной стенки. Девочка оживляется, соскакивает со стула.

    – Мышка, мышка, иди ко мне, не бойся. Я не буду тебя ловить. Иди ко мне. А то я одна и одна. Кушать хочется. С тобой мне не так страшно.

    Мышка поиграла немного в прятки и исчезла. Наконец загремел засов, вошла воспитательница.

    – Выходи, барское отродье, я из тебя упрямство-то выбью.

    Из карцера они вышли на улицу, и она отпустила девочку. На следующий день. Сидят мальчик и девочка на своей скамейке.

    – Польдик, а я вчера в карцере сидела. Сначала было очень страшно, а потом – привыкла. Ты же говорил: главное – ничего не бояться, я и старалась. Хочешь, покажу, где я сидела? Вон то окошечко, видишь? Оно как раз в карцере получается.

    – Ты у меня молодец, сестрёнка. «Главное – не трусь, – говорил папа, – страх парализует мозг».

    – А что такое: «парализует?»

    – Не знаю точно, наверно, они просто перестают думать. Слушай, сестрёнка. Я тебе хочу что-то рассказать, но ты... никогда и никому. Поняла?

    Девочка с готовностью закивала головой.

    – Я ведь папу недавно видел, – начал он таинственным шепотом.

    – Во сне?

    – Нет. По-настоящему. У меня папа летчик. Он летал на самых первых самолетах. Он даже с Чкаловым был знаком. А один раз ночью к нам приехали и его арестовали. Мама куда-то ходила всё время, чтоб доказать, что он не враг, что это – какая-то ошибка. Потом мама перестала приходить домой. А папа вернулся, узнал, что мамы нет и, тоже стал ее искать. Но, мама так и не появилась. А через некоторое время опять приехали и увезли папу, а меня привезли сюда. И вот совсем недавно, когда тебя еще не было, нас – детей, какие постарше хотели отправить в город Хорог, куда-то совсем, совсем в горы. Нас посадили в грузовик, привезли на аэродром, поставили около самолета и велели ждать кого-то. Смотрю: идет летчик и два военных с винтовками. А летчик – это мой папа. Я хотел крикнуть, но не успел. Папа увидел меня и быстро приложил палец к губам. Вот так. И покачал головой. Потом нас посадили в самолет, и мы полетели. Лететь было и интересно, и страшно. Сначала самолет как будто падал вниз. Некоторые плакали, потому что ушам больно, а потом полетели между гор, как по коридору, только очень узенькому. Казалось, что самолет сейчас заденет за гору. А в Хороге нас выпустили отдышаться. Пришли какие-то люди, смотрели списки, спорили. Потом самых старших оставили: наверно школьников, а нас снова посадили в самолет и вернули сюда. А на аэродроме, пока мы около самолета ждали машину, прошел назад мой папа, посмотрел на меня, поднес руку вроде как к уху, сжал в кулак и вот так потряс. Он так всегда делал, когда хотел мне сказать: «держись». И прошел мимо. Зато я теперь знаю, что он где-то здесь, совсем недалеко.

    На следующий день.

    – Лора, я знаешь, что понял? Я понял, что тебе надо делать, когда «злюка» будет к тебе подходить: стараться смотреть на нос с закрытыми глазами. Попробуй. Поняла как? Вот так, направь глаза на нос и замри. Она не сможет придраться, потому, что глаза под веками не будут шевелиться. А еще, на всякий случай, попробуй попить побольше воды в обед.

    – Да я хочу писать, а не получается почему–то.

    Несколько дней прошли спокойно. Обход.

    – Ну вот, научилась спать, барское отродье! А сегодня опять решила меня обмануть?

    Сдергивает одеяло и девочку с кровати. Девочка достает из-под кровати горшок, и обреченно садится. Возвращается «злюка».

    – Ну, какие успехи? Опять пусто? Ну ладно, сегодня я добрая, прощаю. Стели постель.

    Вдруг девочка срывается с места и выбегает из спальни, забегает в горшечную – уборную и буквально плюхается на горшок. Входит «злюка».

    – Так. Значит, там у нее ничего нет, а здесь – полный горшок? – шипит она, задыхаясь от ярости.

    Стаскивает ребенка с горшка и тащит через всю спальню в карцер. Девочка другой рукой пытается натянуть трусики.

    Карцер. Пасмурно. В карцере темнее, чем обычно. Девочка села на стул. Тишина, даже мышек нет. Она сидит тихо, тупо глядя перед собой, как-то отрешенно. Потом начинает громко и горько рыдать. Ее рыдания уже готовы были перерасти в истерику, как послышался стук в окно. Это Польдик пришел. Мгновенно высохли слезы. Она подтащила поближе к окну стул, залезла на него и стала ловить хлеб, который мальчик спускал ей на толстой нитке с проволочным крючком на конце. Потом он спустил ей кусочек сыра. Поднял руку с кулачком. Она тоже подняла кулачок: «держусь» дескать, и помахала рукой. Он тоже помахал и спрятался в угол приямка. Осторожно выглянул, убедился, что поблизости никого нет, выкарабкался из приямка и быстро убежал.

    Девочка повеселела, съела сыр. Она знала, что теперь Польдик всегда будет к ней приходить, и карцер уже не казался ей таким ужасным. Она теперь предавалась мечтам, и время шло быстрее. Она представляла, как «злыдня» уколола её, и она уснула, а Польдик пришел, поцеловал её, и она проснулась. А вокруг заплясали от радости гномики, такие маленькие, как эти мышки. Выскочили три мышки. Девочка стала гоняться за ними. Устала. Села на стульчик. Она уже смирилась с частыми наказаниями через карцер. Но и мыши к ней привыкли. Их становилось всё больше. Стали попадаться крупные особи, возможно – крысы. Этих девочка боялась. И вообще было страшновато и неприятно, когда десятки зверушек лезли на стул. Тогда она забиралась с ногами на стул. Или колотила ногами по ножкам стула. А еще она брала с собой горшок, и им стучала по ножкам. А иногда швыряла в них горшком. Они отбегали ненадолго. Иногда он отламывала кусочки хлеба и кидала им подальше. Так и шли жестокие дни. Однажды:

    – Рахманова! Иди, к тебе пришли.

    Девочка побежала к месту свиданий в ожидании увидеть бабушку. Но там стоял какой-то мужчина лет 22-х с тёмно-русыми вьющимися волосами и карими глазами. На нем были коричневые брюки и тёмно-серый пиджак. Девочка остановилась в нерешительности.

    – Лолахон, Лорочка! – позвал мужчина.

    – Дядечка Рауф! Дядечка, дядечка!

    Девочка кинулась к нему. Он подхватил её, поднял, поцеловал. Девочка ухватилась за его шею, осыпала лицо поцелуями.

    – Дядечка, миленький, хорошенький. Ты пришел забрать меня? Да?

    Мужчина смахнул слезу, осторожно поставил девочку на землю, взял её за руку. Они подошли к скамейке. Он положил большой узелок на скамейку, посадил девочку себе на колени. Она прижалась к нему, ещё на что-то надеясь. Потом немного отстранилась, внимательно посмотрела на него.

    – А ты немножко другой уже. Я даже не узнала, – стала гладить его по волосам, – как у папы, только у него белее.

    – Ну, как ты тут живешь?

    Девочка посмотрела в сторону: там стояли надсмотрщики и «злыдня». Она наклонилась к самому уху дяди и прошептала: «плохо, я, наверно, скоро умру».

    – Что это ты такое говоришь, Лолахон! Так нельзя говорить!

    Девочка смотрела на него и кивала головой.

    – На-ка вот лучше съешь пирожок. Тётя Сония испекла для тебя.

    Девочка с жадностью съела пирожок, потом спокойнее, какую-то булочку. Остановилась, давая понять, что наелась. Он достал немного винограда, конфетку и ещё винограда.

    – Всё. Больше не могу. Почему нельзя всё съесть, а потом долго не кушать. А теперь вот всё ОНИ съедят, – показала глазами на стоящих женщин.

    Пауза затянулась. Говорить было не о чем. Рауф сидел напряженно: боялся, что племянница заведёт разговор о том, чтоб он её забрал. Но, Лора молчала.

    – Ну, Лорочка, мне пора. Я ещё приду.

    – Нет, не придёшь, я знаю.

    Рауф промолчал. Он снял девочку с колен, посадил на скамейку рядом с собой. Посидел несколько минут, решительно встал, поцеловал девочку и пошел к проходной. Девочка безучастно сидела и смотрела ему вслед. Рауф остановился, повернулся, чтоб помахать ей на прощанье. Мгновение и, девочка, соскочив со скамейки, подбежала к дяде, обхватила ручонками его ноги, и, буквально, заголосила:

    – Дядечка, миленький, хороший! Забери меня отсюда. Дядечка, добрый дядечка! Дядечка, родненький, возьми меня, пожалуйста, миленький! А то я умру!

    Рауф опять смахнул слезу. Девочка обхватила его ноги и прижалась к ним лицом. Он потихоньку высвободил одну, переставил её. Лора ещё сильней ухватилась за вторую ногу. Он попытался её передвинуть, но ребенок тащился по земле вместе с ногой. Земля была сухая, пыльная. Брюки и ботинки у дяди были запылённые. Девочка в каком-то трансе всё причитала и причитала, взывая к дядиному милосердию. Вдруг она встрепенулась, как бы найдя решение вопроса.

    – Дядечка, родненький, миленький, возьми меня – я тебе ноги мыть буду, туфли мыть буду. Я ноги буду тебе мыть! Ноги буду мыть.

    Мужчина стал беспомощно озираться, подскочили надзирательницы, оторвали девочку от ноги, и повели на заплетающихся ножках. Девочка совершенно обессилела, и одна из женщин не выдержала, взяла ребенка на руки и отнесла в спальню. Обедать Лора отказалась.

    «Злыдня» комментировала:

    – Ну, конечно, налопалась гостинцев. Как в неё столько поместилось? Вроде и живот-то маленький.

    Весь тихий час она пролежала как в бреду. На полднике выпила только компот, а половинку булочки спрятала: она уже готовилась идти в карцер. Но, как ни странно, ни в тихий час к ней не придрались, ни – после. Девочка немного осмелела и, когда «злыдни» около шкафа не было, решилась у тихой воспитательницы попросить что-нибудь из передачи.

    – Не могу, девочка, мне попадет. Ты же не хочешь, чтоб меня посадили в карцер? Ты же добрая, правда?

    На скамеечке опять мальчик и девочка.

    – А ко мне вчера дядя приходил – папин брат. Он, когда учился, у нас жил. Знаешь, он не захотел меня забрать. Нельзя, наверное.

    – Нет. Просто он – плохой дядя. Сколько я тут знаю: если находятся родные, им всегда отдают детей.

    В очередной день свиданий пришла бабушка. Девочка рассказала ей про визит дяди.

    – Нет, Лорочка, он – неплохой человек, просто он, наверно, побоялся, что, если он тебя заберёт, то и его посадют. Спугался.

    – Бабушка, ты мне гостинцы не носи: ОНИ их сами съедают, нам ничего не дают. А тебе денежку, когда ты побираешься, тоже дают? Ты ничего такого не покупай, а купи мне собачку. Уж её-то ОНИ не съедят.

    – Господи, что удумала. Это ж какую собачку?

    – Чтоб она меня защищала. Игрушку такую, бабушка.

    Опять свидание.

    – Ну, что? Принесла собачку?

    – А как же, вот смотри какая!

    Бабушка разворачивает сверток и достает фарфоровую статуэтку собачки. Это – охотничья собака – борзая, видимо, белая в коричневых яблоках, или наоборот. Собака в позе: готова к прыжку. Статуэтка длиной всего сантиметров 12. Вся в динамике. Девочка расцеловала бабушку и собачку. И всё приговаривала: «уж ее-то Они не съедят, не съедят» – и тихонько, по-заговорщицки, смеялась. Ни в этот раз, ни в последующие дни, бабушка ничего из еды не приносила. Лора не расставалась со своей драгоценностью ни днем, ни ночью. И, странное дело: никто не пытался её отобрать: ни воспитатели, ни, даже самые наглые и хулиганистые дети. Эта собачка явилась для Ларисы каким-то талисманом, оберегом. С появлением собачки стали реже придираться во время тихого часа. Она реже бывала в карцере.

    Но иногда она вообще не понимала: за что? За что её посадили в карцер? После нескольких бабушкиных визитов её посадили за то, что бабушка перестала носить съестное. Но девочка продолжала предупреждать бабушку, чтоб та не тратилась, и кушала сама. Прошло больше года. Девочка подросла, повзрослела, поумнела, благодаря общению с Польдиком. Но и он подрос – 8 лет. Его увезли в какой-то интернат, где есть школьные классы. Всё произошло неожиданно, так что они не смогли нормально проститься.
    Нет теперь у неё лучшего друга – как жить?

    – Миленькая моя собачка, теперь мы одни с тобой, совсем одни.

    За этот год всё случалось: и тумаки, и углы, и лишения обедов или ужинов. Случались и карцеры, но гораздо реже. Но и бабушка стала ходить реже, так что девочку часто одолевали приступы тоски. Однажды ночью, когда она была вся в слезах, к ней подошла нянечка.

    – Ну. Что ты опять плачешь? Ты же уже взрослая девочка. Ну, случилась беда, так не у тебя одной – смотри вас сколько! И маленьких опять сколько привезли – надо их поддержать. Тебе же Польдик помог?

    – Да, нянечка. Мне сон приснился: пришли мама и папа. Папа с большим букетом желтых цветов, а у мамы – букет красных цветов, как маки, только это – не маки, просто я не знаю, как они называются. Очень красивые. Постояли, посмотрели на меня и ушли. А я стала их звать, и проснулась. Я еще во сне заплакала, а потом просто не смогла остановиться.

    – Хочешь, я тебе разгадаю твой сон? Папу ты не скоро увидишь, может, и вообще не увидишь. Смирись. А мама тебя очень любит и скоро она придёт за тобой. А... знаешь, что я тебе по секрету скажу? Только ты – никому. Вон там, за нашими окнами тюремный дворик и, когда у вас тихий час, там гуляют женщины. Может и твоя мама ходит и смотрит на наши окна и думает: «Где - то там моя доченька, пошли ей, господь, здоровья». (Ой, ну так говорят, иногда).

    – Да я помогаю маленьким, и утешаю, и помогаю одеваться, а то им за это попадает сильно.

    – Я знаю: ты – добрая девочка. Ну, спи, а то не выспишься. Ты и так – слабенькая.

    Лариса Азимджанова

    https://bessmertnybarak.ru/article/tyurma_ili_repressirovannye_deti/

    Категория: История | Добавил: Elena17 (06.09.2017)
    Просмотров: 59 | Теги: пресутпления большевизма, россия без большевизма, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 583

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru