Русская Стратегия

      Цитата недели: "Вся наша русская культура, выраженная русским языком, корнями своими держится Православной Веры. Без Православной Веры жители России превращаются в русскоязычный народ, а русский человек в русского язычника. Да поможет нам Господь избежать эту жалкую участь." (Митр. Виталий (Устинов))

Категории раздела

История [1568]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [286]
Архив [775]
Курсы военного самообразования [67]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Тюрьма или репрессированные дети. Часть 2.

    Спальня. Это – большое помещение: широкое и длинное. Кровати стоят в три ряда: один ряд – спинками к глухой стене; другой – посередине; третий – спинками к стене с окнами. Остекление практически ленточное: окно к окну. Подоконники узкие, расположены немного выше спинок кроватей. После этой ночи прошло несколько дней. Тихий час. Воспитательницы проверили: все ли спят и ушли в свой кабинет. Неожиданно Лора вскакивает, пробегает по своей кровати, перепрыгивает на кровать среднего ряда, чуть ли не наступая на лежащего там ребенка, потом – на кровать, что у окна, на спинку кровати. Звон разбитого стекла, и девочка исчезает по ту сторону стены. В спальне – крик испуганных детей. Шум. Прибежали воспитательницы. Им показывают на окно. Они к нему подбегают, но – высоко, ничего не увидеть. Они выбегают из спальни, кого-то зовут на помощь.

    Арестантки ходят по кругу. Разговаривать запрещено. Вдруг звон разбитого стекла, и из окна вываливается ребенок. Конвоиры оттесняют женщин к противоположной стене. Свисток – прибегают новые конвоиры. Они следят, чтоб никто из заключенных не подошел к ребенку. Два конвоира склонились над девочкой. Один из них взял девочку на руки и унёс.

    – Жива? Жива? – шумят женщины. – Да, скажите же вы, антихристы!

    – Да жива, жива, утихомирьтесь. Порезалась маленько. Ну и ну! Разом не видели, чья это такая прыткая? Нет? Ну, так стройтесь. Давай, давай, друг за другом. Концерт окончен.

    Девочку передали воспитательницам. Сначала её отнесли в чистую комнатку – медпункт, положили на кушетку. Прощупали руки, ноги – всё цело.

    – Вот, барское отродье! С такой высоты грохнулось, и хоть бы одно ребро сломала. Целёхонькая, контра. Ещё за неё отвечать придётся: «не доглядели».

    – Да, ладно, что вы на неё взъелись? А девчонка-то молодец, смелая. И как это она догадалась, что там женщин выгуливают?

    Вот так дочка! Счастливая мать. Хоть бы встретились скорее.

    – А что была там её мамка, не знаете?

    – Нет, наверно, а то бы не удержалась. Она, наверно, в другой заход попадала.

    – Не повезло женщине, а то бы дочку повидала. Ну, всё. Забирайте свою попрыгунью. Слушай. Уйми свою злобу. Будь ты с ней помягче – ведь ребенок совсем.

    Девочка лежала с закрытыми глазами. Что-то, где-то немного болело, даже приятно. Рядом были добрые люди, и ей было очень спокойно, и совсем не хотелось отсюда уходить. Но тут ОНА подошла к девочке.

    – Вставай, отдохнула и хватит. Пошли – скоро полдник.

    И они пришли в какую-то тёмную маленькую, незнакомую комнату. ОНА стала что-то кричать, махать кулаками. Девочка была ко всему безразлична. Только где-то стало больнее и очень захотелось спать. Очнулась она в своем «любимом» карцере, лежащая на полу. Было больнее, чем раньше. «Наверно, когда я заснула, то упала со стула, и поэтому всё болит», – подумала девочка. Вокруг бегали мышата, но совсем близко не приближались. Подбегут к какой-то линии и назад: туда – сюда. Иногда сядут за этой невидимой чертой и смотрят. У Лоры не было сил шевелиться. Наблюдая за мышатами, она увидела, какие они хорошенькие: глазки блестят, носик черненький, ушки.

    – Вы не будете меня кусать? Я вам хлебушек давала, а теперь у меня ничего нет. Только страшных, больших не подпускайте, ладно?

    Она снова впала в забытьё. Потом очнулась и стала вспоминать лица женщин, которых успела разглядеть. И снова – забытьё. Очнулась в белой, чистой комнате на белоснежной постели. Солнце било в комнату. «Я, наверно, умерла, и теперь я на небе, в небесном доме». Послышались шаги. Вошла женщина в белоснежном халате и таком же чепчике.

    – Ну, здравствуй. Я доктор. Меня зовут Лидия Ивановна. Я буду тебя лечить, а ты будешь меня слушаться: пить все лекарства и хорошо кушать. Договорились? Ну, вот и хорошо. А скажи мне, Лорочка, ты помнишь, обо что ты ударилась, когда упала из окна?

    – Я не ударилась. Там была мягкая трава, много травы, и мне не было нигде больно. Больно стало в карцере: наверно я со стула упала, когда уснула.

    – Так. Странно. Что за «карцер»? Ну, ладно, разберемся. А как ты сейчас себя чувствуешь?

    – Хорошо, только ноги не слушаются: не могу ни стоять, ни ходить. Это пройдет? Я боюсь. Мне трудно с горшочка слезть. Без тети Клавы не могу.

    – Всё будет хорошо. Я тебя вылечу – будешь бегать. Спи, набирайся сил.

    Всё хорошо. Немного скучно одной, но приходит т. Клава, приносит вкусную еду, немножко поговорит. «Конечно, у неё работы много», – думала девочка, полная надежд на лучшее будущее. Но беда уже подстерегала её. Кабинет врача. За столом друг против друга сидят: Клава медсестра, и врач.

    – Клава, ты знаешь, что такое «карцер»? Я давно слышала. И детей оттуда приносили. Всё больше с простудными заболеваниями: лёгкие, бронхи. Раз, правда, был ребёнок, покусанный мышами. Я разбираться не стала, не моё это дело.
    Да ты помнишь: сделали столбнячный укол, помазали зелёнкой, да и отпустили. А с этой девочкой что-то не так. Думаю, «карцер» тут не при чём. Похоже, что её избили. Только ни кому пока. Но, понимаешь, нет ни синяков, ни царапин, ни ссадин. Загадка. И как в этом случае лечить? И с ногами что-то странное. Думаю, это связано с черепно-мозговой травмой. Но опять: ни шишек, ни дырок. Знаешь, Клава, глянулась мне эта девочка. Прямо из ума не выходит.

    Снова палата. Девочка лежит, рассматривает тень от дерева на стене. Стук в окно. Девочка смотрит в окно, но ничего не видит. Снова стук. Девочка вскарабкивается на тумбочку, видит в окне руку. Рука исчезает, появляется вновь. Две руки и... бабушкина голова. Окно высоко и бабушка всё никак не могла на чем-то удержаться. Теперь она увидела внучку, уцепилась за что-то и держится обеими руками.

    – Бабушка! – выдохнула девочка. – Бабушка, – тихо произнесла она.

    Опыт подсказал ей, что громко кричать не следует.

    – Лорочка, ты как? – Стекло одинарное – слышно хорошо. – Ты помнишь, как тебя звать?

    – Помню.

    – Как? Скажи.

    – Лорочка.

    – А маму как звать?

    – Мария Максимовна.

    – Молодец, внученька. А папу?

    – Ариф. Ну, бабушка, я всё помню.

    – Молодец. А фамилия как?

    – Рахманова. Бабушка, как ты живёшь?

    – Ой! – Она исчезла, потом снова появилась. – От мамы записочку получила. Всё, всё. Скоро приду.

    И она исчезла. Девочка перебралась на кровать, закрылась одеялом, откуда был слышен её смех. Как давно она не смеялась. Волна радости какой-то необузданной захватила её. Она то подушку клала на лицо, то подкидывала, то клала голову под подушку лицом вниз. Крутилась, сбила простыню, стала её поправлять, боясь наказания. Наконец, она успокоилась и стала думать:

    – Как хорошо! Бабушка нашла меня. Теперь она будет приходить. Как хочется кому-нибудь сказать! Может врачу? Нет, она, наверно, не очень добрая. Раз бабушку не пускают, значит, нельзя, чтобы про неё знали. Может под большим, большим секретом сказать т. Клаве? Нет. Пусть лучше это будет моим большим, большим секретом. Только моим.

    Бабушка стала появляться с завидной регулярностью. Видимо где-то нашла лазейку, а потом и подставку какую-то приспособила и, несмотря на то, что была она маленькая и кругленькая, ловко взбиралась к окну. Иногда, она быстро уходила, а иногда задерживалась подольше.

    – Лорочка, как тебя звать, помнишь? – неизменно начинала она.

    – Так, бабушка, слушай. Я – Лорочка, мама моя – Мария Максимовна Рахманова, папа – Ариф, а ты – Фёкла Ивановна. Правильно?

    Иногда, чтоб продлить удовольствие от общения с бабушкой, она отвечала на каждый вопрос отдельно. Получалось, как игра.

    – Молодец, Лорочка, не забывай. Я от мамы получила весточку. Она здорова. Только по тебе скучает, ждёт, не дождётся, когда вы увидитесь. Теперь уж, наверно, скоро. Не век же так вот мучиться. Ох-ох-ох, царица небесная. Ну, мне пора. Долго нельзя. А то заметят – беда будет.

    Палата. В углу у двери стоит вешалка. На ней всегда висит полотенце. Заходит Клава с кружкой и тазиком. Снимает полотенце.

    – Доброе утро. Давай умоемся – скоро завтрак.

    – Тетя Клава, оставь, пожалуйста, мне полотенце. Пусть у меня на кровати висит.

    Клава уходит, оставляя полотенце. Девочка вешает его на спинку кровати. Клава приносит завтрак, даёт таблетки. Уносит завтрак, приходит со шприцом и делает укол. Приходит врач, слушает, крутит ноги. Вздыхает.

    – Скажу, чтоб сняли с этой стороны решетку с кровати, чтоб ты могла сама слезать на горшок. Старайся сесть и встать сама, но без Клавы пока не слезай.

    Девочка весело закивала. С тех пор, как появилась бабушка, девочка повеселела. Отвечала всегда с улыбкой. За всё благодарила и тоже с улыбкой. Кабинет врача.

    – Клава, как тебе Рахманова?

    – Хорошая девчушка. А что? С ногами плохо? Будет ходить?

    – Будет, конечно. Лечить надо лучше. Нужных препаратов для уколов у меня нет. Надо бы ванны всякие, массаж – тут надо подумать. Да я вот о чём. Понимаешь, не выходит она у меня из головы. Хочу удочерить её.

    – Ой! Лидия Ивановна, господь с вами, у неё же мать есть.

    – В этом-то и проблема. Но я решила, и сделаю. Вот, что, милая. Ты, как бы между прочим, говори ей, что мамы у неё нет – умерла, мол. Что Лидия Ивановна её любит и вылечит. Что она будет хорошей мамой.

    – Я не смогу, Лидия Ивановна. Простите, грех это.

    – Так ты что ж? В Бога веришь? А, если я доложу, куда надо?

    – Да нет, не верю я. Просто так говорят. Просто я хотела сказать: плохо это. При живой-то матери.

    – Не твое дело – судить меня. Что ж твой бог мне детей не дал? Значит самой надо, – Вдруг она резко изменила тон. — Ну, что мне делать, если запала она мне в душу. Что делать? Хочу такую дочку – и всё тут.

    Палата. Девочка скатывает полотенце в валик, укачивает мнимого ребёнка. Кладёт на постель. Ложится рядом, обнимает свою «дочку», разговаривает. Слышит шаги, быстро разворачивает и вешает полотенце. Входит врач. Приветствует девочку, начинает гладить её ножки, массирует.

    – Лорочка, ты только не очень огорчайся. Кажется, твоя мама умерла. И у тебя нет теперь мамы, теперь я буду твоей мамой. Хочешь?

    Девочка явно не поверила. Она посмотрела на врача широко открытыми, полными слёз, глазами. Отрицательно покачала головой.

    – Ты, что же, не хочешь выздороветь, чтобы ходить на своих ножках?

    – Хочу.

    – А кто тебя вылечит? Я – доктор, я – могу. Будешь бегать, прыгать, если будешь звать меня мамой. Договорились?

    Девочка отрицательно покачала головой.

    – Я знаю: моя мама живая. Знаю.

    – Ну, погоди. Ещё мамочкой звать будешь. Погоди, посмотрим, кто кого.

    Кабинет врача.

    – Я уже в детприёмнике дала понять, что девочка умерла. Пусть разбираются, может, кого и накажут. И следователь обещал внушить Рахмановой, что её дочка умерла.

    – Да в тюрьме ничего не утаишь. У них – своя почта. А как узнают?

    – Ну, это у них там – своя почта. А мы – здесь. У них связи с нами нет. Я уж и документы начинаю готовить. Главное, чтоб девчонка стала меня мамой звать. Она оказалась упрямой. Да мне, как раз такие и нравятся – переломлю.

    – Э-э-э. Насильно мил не будешь.

    – Ну, ну, поговори мне. Ты внушаешь ей, что я теперь её мама?

    Клава промолчала. Палата. Девочка внимательно смотрит на дверь. Стекло на двери задёрнуто занавеской. Сверху – щель. Снаружи – всё видно, а из палаты – ничего не видно. Девочке запрещено скручивать полотенце. Убедившись, что никто не подглядывает, она сделала «дочку» и стала с ней разговаривать, и не заметила, как вошла врач.

    – Так, опять не слушаешься? – отбирает полотенце. Скажи: «мама, дай мою куклу». Ну! Получишь назад. А завтра я тебе настоящую куклу принесу, хочешь?

    Девочка замотала головой.

    – Дрянная девчонка, – другим тоном. – Почему ты не хочешь назвать меня мамой?

    – Потому, что вы – злая, а моя мама – добрая, – выкрикнула в отчаянии девочка и уткнулась в подушку.

    – Ну, ладно, ты у меня ещё запоешь.

    Она повесила полотенце на вешалку и вышла, хлопнув дверью. Наступила ночь. Девочка не могла уснуть, гадая, что же теперь будет. В тревожном ожидании прошел день.

    Тюремная камера. Много женщин. Кто – вышивает, кто – читает, кто – с кем-то беседует. На железной кровати сидят Мария и Матрёна Антоновна. Это теперь уже две подружки, почти сёстры: они уже больше года спят вместе на одной узкой железной кровати, т.к. на всех арестантов кроватей не хватает.

    – Ну, вот, видишь, я же говорила, что жива Лорочка.

    – Я не понимаю, Матрена, зачем ему (следователю) это было нужно?

    – Да, ирод он просто. Его мёдом не корми, лишь бы помучить нас. Чтоб он сдох! Я вообще ничего не знаю про Амку. Где моя дочь, что с ней? Давай перекинемся в шахматы, чтоб мысли в голову не лезли.

    Достают лист бумаги, склеенный из нескольких листов для увеличения толщины. Лист расчерчен на квадратики как шахматная доска. Расставляют фигурки из хлебного мякиша и начинают игру. Открывается окошко. Голос конвойного: «Рахманова, с вещами к следователю». У Марии всё внутри оборвалось. Положила вышитую здесь скатерть, две накидки на подушки (она научилась здесь делать ювелирную работу: филейная называется – очень кропотливый труд – самое то для таких мест пребывания). Положила в узелок личные вещи, попрощалась со всеми. С Матрёной прощались со слезами:

    – Увидимся ли когда? Не забывай. И... прости, если, что не так.

    Надзиратель и конвойный торопят. Надо идти, а там, что бог даст. Сжала сердце в кулак и... пошла. Следователь посадил её на табурет у двери. Молчит. Чего-то ждет. Нагнетает обстановку. Выстукивает пальцами что-то по столу, изображая игру на пианино. Что-то мурлычет. Мария сжала пальцы рук до боли. Сжала зубы. В мозгу одна мысль: терпи, не дай ему повода для радости. Терпи!

    Наконец, он не выдерживает.

    – Ну, что, Рахманова? Поедем в Сибирь или не будем упрямиться: отречемся «от старого мира»? Ха-ха-ха. От мужа, конечно? Не хочешь? Ну и не надо уже. Значит так: переводят тебя в Сибирь. Хватит, даром хлеб есть – надо и поработать. Так, не только дочь, но теперь и мать больше не увидишь.

    Мария окаменела и только тупо смотрела, как он постукивает пальцами по столу. Это её раздражало, вызывало злость. «Так не дам тебе, проклятый, порадоваться. Не дам».

    – Ну, иди, распишись.

    Мария подошла к столу, подписала какие-то бумажки.

    – Забирай бумаги с собой и, пошла вон! Увести! — зло бросил он.

    Мария на деревянных ногах вышла из кабинета. Слева, из кабинета выходит другой следователь. Он тоже вызывал подследственных на допрос, но в основном спрашивал о здоровье, есть ли жалобы, а иногда и утешал. Следователь весело подошел к Марии, похлопал по плечу:

    – Ну, Рахманова, дождалась своего часа? Что-то радости не вижу. Я же говорил, что скоро освободят. Теперь вот свободна. Маму увидишь, с дочкой встретишься. Не пойму, что с тобой?

    Мария протягивает ему бумажки и хриплым голосом говорит: «Сибирь» и показывает глазами на кабинет того следователя. Этот же берет бумаги, читает, протягивает Марии:

    – Ты, что, Рахманова, не читая, подписала? Кто ж так делает? Смотри: это справка об освобождении: «за отсутствием состава преступления», а это – пропуск на выход. Уяснила? Так, что поздравляю.

    Мария стала оседать, и только прошептала: «А что же он?»

    – Да, пошутил, видно. Держите же её, – и подхватил её вместе с конвойным.

    Мария захлебнулась в рыданиях. Начиналась истерика. Выплеснулось нервное напряжение. Подбежал второй конвойный, поволокли её к выходу. Там стояла скамейка. Усадили, дали воды, немного успокоили и выпроводили за ворота. Свобода! Теперь надо искать мать: из той же квартиры её выгнали. Потом, забрать дочку. Куда?

    Палата. Клава приносит еду, но, ни слова не говорит. Посуду забирает только, когда ставит другую еду. Уже несколько дней с Лорой почти не разговаривает, в глаза не смотрит. Так проходит несколько дней. И бабушка уже два дня не приходит. Сегодня Клава принесла ужин какая-то повеселевшая.

    – Ну, вот и дождалась маму. Кушай быстрее.

    «Ну вот, теперь ОНА явится, и будет опять говорить, чтоб я её мамой звала», – думала Лора.

    Пришла Клава, взяла ее и куда-то понесла. В коридоре стояла тихая воспитательница с узелком. Девочку посадили на топчан и стали переодевать. «Опять – карцер», – обреченно подумала девочка. Вся поникла: ей уже совсем туда не хотелось – отвыкла.

    – Всё равно не буду её мамой звать, – сказала она тихо.

    – Чего ты бормочешь? Одевайся сама – ты же можешь. Как ты выросла – ничего не лезет. Давай быстрее – мама ждёт. Что-то не пойму, ты не рада, что ли? Ты ж за мамой скучала.

    Девочка сидела пассивно и думала о своём. «Всё-таки отдают ЕЙ. Что теперь будет? Даже бабушку больше не увижу». Она стала сопротивляться.

    – Не хочу ни к какой другой маме. У меня одна мама! – и она горько заплакала.

    Воспитательница застыла, удивлённо глядя на плачущую девочку. Такое в её практике случалось впервые. Зато Клава всё поняла и попросила женщину отойти немного, и стала шёпотом говорить:

    – Лорочка, успокойся и послушай меня очень-очень внимательно. Твою маму, твою родную маму отпустили, и она пришла за тобой. Сейчас тебя отведут к ней, а ты вся зарёванная. Я говорю правду. Мама ждёт тебя в приемнике, и вы пойдёте домой, – и совсем тихо, в самое ухо, – а про Лидию Ивановну забудь, прямо сейчас. Ладно? – И уже громко. – Мы сейчас быстро будем готовы.

    Теперь девочка начала лихорадочно натягивать чулочки, поглядывая на Клаву, ещё не совсем поверив. Одевшись, она несколько шагов сделала самостоятельно, но начала оседать.

    – Э, да её на руках придется нести.

    Клава молча взяла девочку, донесла до ворот, поцеловала и передала в другие руки. Вот и детприёмник. Спальня. У шкафа воспитательница что-то завозилась, подошла с узелком, взяла её за руку, повела. Девочка другой рукой цеплялась за кровати, чтоб легче было идти.

    – Ну, хватит, держи узелок, давай понесу.

    – А где моя собачка?

    – Здесь, здесь она, в узелке.

    Девочка засунула руку в узелок, пошарила, наткнулась на что-то твердое, прижала к себе узелок. Женщина взяла её на руки, донесла до двери. За этой дверью полутемный коридор, по которому её столько раз водили в карцер, а теперь там – мама.

    – Там, на скамейке сидит твоя мама. Ты сможешь пройти несколько шагов?

    Она открыла дверь, поставила Лору на пол.

    – Ну, иди, милая.

    Девочка стояла как вкопанная. На скамейке сидели две женщины. Она не могла разглядеть: какая же из них – мама. Наконец, одна женщина не выдержала. Подходит к девочке, становится на колени.

    – Лорочка, доченька, не узнаёшь меня? Посмотри – это же я, Лорочка!

    Тут девочка опомнилась. Кинулась, обвила шею ручонками, прижалась щекой к щеке, и зашептала, можно сказать – заголосила, если можно голосить шёпотом:

    – Мамочка, мамочка, родненькая. Я знала, знала. И мне бабушка говорила. Я ждала, ждала. Я так тебя ждала. Я чуть не умерла. Мамочка моя, мама. Я столько терпела, столько терпела. Никому тебя не отдам, никому.

    Все женщины плакали. Воспитательница рыдала: она-то знала, о чём говорит ребенок. Подошла нянечка. Тоже утёрла слезу, подошла к матери, что-то ей шепнула, стала помогать подняться с колен, и вместе с вцепившейся девочкой посадила её на скамейку.

    – Доченька, отпусти шею, дай я хоть на тебя посмотрю. Ой, какая ты стала взрослая, не узнать, – приговаривала она, осыпая личико дочери поцелуями.

    – Всё, Мария, пора идти. Темно уже, а путь не ближний. Дома намилуетесь.

    Мария всех поблагодарила, попрощалась, и они вышли. На улице темень. 10-е декабря! Прошел дождь, и было очень мокро, лужи везде. У Марии на руках дочка – страшно поскользнуться. Потом глаза попривыкли, а вот силы – уменьшились. Мария стала часто поскальзываться, спотыкаться.

    – Маша, давай я немного понесу Лору, а ты отдохнёшь.

    – Да, наверно. Боюсь упасть. Лорочка, иди к тёте. Пусть она немного тебя понесёт. Я тоже слабая, устаю быстро.

    Девочка молча ещё сильнее сжала шею. Прошли ещё немного.

    – Не могу, хоть убейте. Лорочка, давай попробуем по-другому: перебирайся на закорки. Нина, подсади её повыше, а то она меня задушит. Ну что, дочка, пошли?

    Прошли ещё немного. Лора сползает по спине вниз. Периодически её подталкивают вверх. Мария – руки за спиной – поддерживает под попу. Не помогает.

    Нина начала уговаривать:

    – Лорочка, ты маму любишь? Ты хочешь, чтоб она с тобой упала и умерла? И тебе маму не жалко? Большая девочка, а не понимаешь, что маме трудно. Она же будет рядом. А давай, я буду тебя нести, а ты маму будешь за руку держать?

    И девочка неожиданно согласилась. Идти так было не очень удобно. Особенно тяжело было идти по булыжной мостовой: с мокрых камней ноги соскальзывают то в одну, то в другую сторону. То, что приходится идти, вытянув руку, за которую крепко держится Лора, создает дополнительные трудности. Мария немного отдохнула и снова взяла дочку. Стал накрапывать дождик. Нина открыла зонтик и держала его над Марией. Широкая дорога кончилась. Дальше – пустырь. Летом здесь базар. Верхний слой земли ногами, копытами превращен в пыль. Теперь эта пыль превратилась в липкую, скользкую грязь. Надо идти аккуратно по тропинке, где глина под большим количеством прошедших ног уплотнилась, и представляет собой хоть скользкое, но плотное покрытие.

    Но Мария устала, и ноги не слушались, расползались, и, если попадали в грязь, то там застревал калош и надо, стоя на одной ноге, его выдергивать. Опять Нине надо брать девочку, но теперь за руку держаться невозможно.

    – Лорочка, ты же будешь сидеть у меня, и смотреть назад, на маму. Если она будет отставать, ты мне скажешь, и мы пойдем медленней, или подождем её. Уже скоро придём.

    Девочка согласилась. А тут к счастью «дождь покапал и прошел». Вот показался длинный барак.

    – Ну, слава богу, добрались, наконец. Я уж думала, Маша, никогда эта чертова дорожка не кончится. А всё-таки, надо было меня послушаться: пошли бы завтра утром. И сил было бы больше, и видно всё. Может до обеда, пока документы оформляли, и подсохло бы.

    – Прости, Нина. Не могла я. Итак, за эти три дня извелась. Спасибо тебе.

    – Да ладно, чего уж там. Разве я не понимаю. Просто ночь потерпела бы, так не намучилась. Да, открывай быстрее. Она, хоть и маленькая, и худенькая, а тяжёленькая, – добавила Нина, смеясь.

    Она посадила Лору на сундук рядом с бабушкой.

    – Ну, как тебе новое жильё? Не то, там ваша спальня. «Наш уголок я уберу цветами», – запела она. Ну, так как? Нравится тебе? Зато все вместе.

    – А это – наша, наша комнатка? Замечательная спичечная коробочка!

    Женщины засмеялись. Бабушка сидела, безучастно глядя в стену. Руки безвольно опущены на колени, крупные слёзы катятся и катятся по лицу. Девочка на коленках подползла, обняла бабушку. Та никак не реагировала. Девочка забралась к ней на колени, стала размазывать слёзы по щекам. Старушка, наконец, подняла руки, обняла девочку и стала с ней качаться.

    А женщины продолжали разговор.

    – Это всё, что тебе из конфискованного отдали?

    В комнате: кровать, стол, табуретка, сундук и странный шкафчик.

    – Так мне больше и поставить-то некуда. Главное – кровать вернули: теперь таких не купишь – с панцирной сеткой. И перины не надо. А сундук они и не брали. Так, что мамино барахло сохранилось.

    – Маша, какой странный шкафчик, никогда таких не видела.

    Шкафчик прямоугольный. Стороны по 80см. Высокий. Крышка – в виде красивого резного карниза.

    – О! Этот шкафчик очень удобный: низ глухой. Можно ставить кастрюли на одну полку, продукты – на другую. Остальное, видишь, с 3-х сторон застеклено. Тут и посуду, и книжки, и статуэтки какие можно поставить – всё видно. Но главное, Нина, он с секретом. Представляешь, таскали и туда, и сюда и не догадались. Думаешь, наверху просто карниз, просто украшение? Нет. Это – потайной ящик. Я смотрю – шкаф пустой, а они его еле тянут. Как все ушли, думаю: дай-ка посмотрю, что ж там такое тяжелое? Хочешь, покажу?

    Она залезла на табуретку, выдвинула ящик-карниз. Нина охнула от неожиданности. Мария вытащила небольшой, но очень тяжелый, чемоданчик. Он был из тонкой фанеры, обтянутой серо-голубым, блестящим под муар материалом, похожим на тонкий дерматин. Внутри – отделения; перегородки по контуру обклеены таким же материалом. В каждом отделении пластинка.

    – Да, фундаментальная упаковка. Что это?

    – Речь Молотова!

    – Вот это – да! Береги, со временем ей цены не будет. Ну, Ариф. Ха-ха-ха. Самую большую ценность спрятал. А ещё что?

    – Ну, там альбом с открытками городов. Несколько фотографий, действительно ценных для меня теперь: мамины старые фотографии с отцом, братом. А ещё завалялась любимая фотокарточка Арифа в компании в Кисловодске. Там, он рядом с Вильгельмом Пиком – это генеральный секретарь компартии Германии. Ариф очень гордился, что подружился с ним. Ещё фото, где я с 5-ти месячной Лорой и его сестрой. Вот всё, что осталось от прежней жизни. Ой, самое главное чуть не забыла. Здесь лежит черновик его заметки в газету. Он же был назначен наркомом пищевой промышленности. Вот он анализирует состояние дел, делает выводы, что и как надо в первую очередь предпринять. А после его ареста вышла его статья, только перевернута: его предложения – это, якобы, то, что надо было делать, а недостатки? Так, это он специально так делал, чтоб навредить республике. У Арифа не было фамилий, а тут – его фамилия. Статью написал его «друг», которого сместили в связи с появлением человека с образованием. Вот и отомстил. Я статью берегу. Выйдет – будет знать, кого «благодарить». Я ходила в редакцию. Хотели у меня забрать мои бумаги якобы, чтоб разобраться. Однако я во время сообразила, что у них-то всё в деле есть.

    – Ой, Ниночка, задержала я тебя. Может чай поставить? Мать-то не догадалась. Спасибо, тебе. Я без тебя не справилась бы.

    Нина от чая отказалась. Попрощалась и ушла. Бабушка отошла от шока. Засуетилась. Лора перебралась на кровать. Она совсем засыпала. Мария что-то достала, перекусили всухомятку и легли спать. Бабушка на сундуке, мать с дочкой на кровати. На этой кровати они вместе проспят до замужества Лоры. А пока Лорочка запустила ручку в густые мамины волосы, хотела спросить, где коса, но не смогла – уснула безмятежным сном.

    Завтра – новый день! Завтра начинается новая жизнь!

     

    Эпилог

    1945 год. Очередь за керосином. Керосин разливают из бочек, которые стоят в бетонированной прямоугольной яме. В яму люди спускаются по довольно крутой металлической лесенке. Немного поднявшись, человек аккуратно поднимает ёмкость с драгоценной жидкостью, люди сверху подхватывают её и ставят на образовавшуюся площадку. Получивший свою порцию керосина, поднимается из ямы, а следующий по очереди – спускается вниз. Очередь двигается медленно, новости все обсуждены.

    Жара. Кто отходит ненадолго в тень единственного деревца, кто сидит на перевернутом ведре, кто – на жухлой траве. Мы с мамой тоже устали. Мы сидим по очереди на ведре. Из очереди выходит пожилая женщина, подходит к нам, берёт меня за плечи, всматривается в лицо.

    – Ну, конечно. Лорочка, это ты? Рахманова? А вы – мама Мария Максимовна. Правильно? Вот видишь – узнала я тебя. А ты меня не узнаёшь? Ну-ка, присмотрись. Детприёмник помнишь? А сон свой?

    – Ой, нянечка, нянечка! – наконец я узнаю её.

    Объятия, поцелуи.

    – Мама, мама – это моя миленькая нянечка. Она – самая добрая, – говорю я маме.

    – Ну, вот и свиделись. Большая -то какая стала. А муж как? – обратилась она к маме. – Ничего не известно? Так я Лорочке и сказала: папу скорей всего скоро не увидишь: цветы желтые – к разлуке, мудрость народная говорит, а мама – с красными цветами, тебя любит, и скоро вы встретитесь. Правда, не очень скоро получилось: да и на том спасибо богу.

    – Так про сон – это правда? А я думала: фантазирует дочка, – говорит мама. – Ты постой тут. За этой тётей очередь? Хорошо. А мы отойдем пока – побеседуем.

    Какая-то женщина встала с камня и позвала их. Камень большой, плоский. Нянечка села на камень. Мама устроилась напротив на своем ведре, и началось: то – смех, то – слёзы, то – объятия. Вот и нянечкина очередь подошла, но она подождала нас. Некоторое время нам было по пути. Дальше пути наши расходились. Остановились. Распрощались, как самые близкие родные. Нянечка поцеловала меня.

    – Расти, девочка здоровой, умной и доброй. Ты знаешь: сколько горя причиняют злые люди. Прощай, дорогая, может, ещё когда и увидимся. Мир тесен.

    В отношении папы нянечка оказалась права – мне с ним никогда не встретиться. А вот одна очень странная история, связанная с ним, произошла в 1954-ом году. Загадочная история. Мы: Рэна – землячка, с которой мы жили в одной комнате в общежитии, Нина – моя названая сестра и я. Мы с Ниной считались сёстрами, потому что наши мамы, находясь в следственной тюрьме, 18 месяцев спали на одной кровати валетом. Матрёна Антоновна была полной (кругленькой) женщиной, и как они с мамой помещались на одноместной железной тюремной кровати – мне не понятно. Мы ехали на каникулы домой в Сталинабад (н. Душанбе).

    С нами в купе ехал мужчина, который сразу сказал нам, что он возвращается домой, освободившись из заключения. Нас это не порадовало, и мы его сторонились. Ехать долго, 5 суток. Среднюю полосу проехали – стало жарко. Поезд тащил паровоз. Ужасно коптил – просто куски сажи садились на нас. И мы по ночам ходили купаться в туалет – там, кстати, раньше душ был. Днём, конечно, вода теплее, но желающих много – толком не помоешься. Двое уходили мыться, третья оставалась в купе. Потом одна возвращалась, и третья шла ко второй. Все мы заметили, что наш попутчик на меня всё время подозрительно смотрит, даже – пристально. Девчонки старались меня с ним одну не оставлять.

    Однажды он остановил меня:

    – Задержись, девочка. Не убегай, не бойся меня: я был политический, теперь вот реабилитирован. Мне надо с тобой поговорить. Я долго к тебе приглядывался, и этим, видимо, вас напугал. Просто ты очень похожа на одного человека – моего друга. Тебя звать – Лора? Лариса?

    – Ну, вы же слышали. Да, Лора.

    – А фамилия Рахманова? – я насторожилась. – А отца твоего звали Ариф? Верно? А мама Мария, Маруся. Мама жива? Замуж не вышла? Отца ждет. Передай ей, пусть не ждет. Мы работали с ним в Соликамске на соляных копях. Подружились. Он был замечательный человек: умный, добрый и сверхпорядочный. Только очень нервный. И он никак не мог взять в толк: как это его, самого преданного Родине, могли обвинить во вредительстве. Он писал Сталину и не раз. Он очень страдал от несправедливости. Потом его куда-то перевели, и мы с ним больше не виделись. Я просидел 18 лет и выжил. А он, я думаю, и 2-х лет не выдержит. Там – бороться за правду бессмысленно, надо просто приспосабливаться и выживать. Он этого делать не умел. Ну, всё, беги. Девчонкам не стоит этого говорить.

    1990-й год. СССР уже не существует. Таджикистан – новое государство. Идет война за власть. Русских выживают и вырезают: «иди на своя Россия». И русские уезжают, те, у кого есть, где осесть. Вот и мы пытаемся. Муж пока в Душанбе, а я тоже «пока» прописалась в Луге у свекрови.

    При оформлении пенсии, мне сказали, что надо бы собрать документы о репрессированных родителях, реабилитировать их и, в дальнейшем, себя, чтоб получать соответствующие льготы. Я поехала в Душанбе и подала запрос в архив Таджикского МВД. Получила данные о маме, о себе и об отце. Из их справки следует, что отец в 1939 году был расстрелян, уже как контрреволюционер. В справке не написано, где расстрелян. Но на мой вопрос о месте расстрела, сказали: «раз документы на него здесь, значит, здесь, в Таджикистане приговор и привели в исполнение». А как же Соликамск? Загадка. К сожалению, разгадать её практически невозможно. Да и так ли это теперь важно?

    Несколько слов о Польдике. Подростком я всё мечтала: вот встретимся, обязательно поженимся. Я всё переживала, что отчество у детей будет какое-то странное: Польдиковна. Уже, будучи бабушкой, когда я в миллионный раз смотрела оперетту «Сильва», меня вдруг осенило: «Лео, Лео... польд». Леопольд – его звали. Леопольдик или просто – Польдик.

    Лариса Азимджанова

    https://bessmertnybarak.ru/article/tyurma_ili_repressirovannye_deti/

    Категория: История | Добавил: Elena17 (14.09.2017)
    Просмотров: 44 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 584

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru