Русская Стратегия

      "Белая идея, по внутреннему существу своему не только глубоко нравственная, но даже религиозная идея. Она знаменует собой борьбу не только за Национальную Россию, но за вечные, общечеловеческие начала... Это брань Света с тьмою, Истины с ложью, Добра со злом, Христа с его противником Антихристом." (Митр. Анастасий (Грибановский))

Категории раздела

История [1974]
Русская Мысль [266]
Духовность и Культура [355]
Архив [933]
Курсы военного самообразования [87]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

НАШИ ПРОЕКТЫ

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Б.Турчанинов. ОТЕЦ ИОАНН. Ч.1.
    "Господи Боже, склони Свои взоры 
    К нам, истомленным суровой борьбой..."
    Благодарственный молебен.

    Тихая, прямая улица с двумя рядами разросшихся акаций шла прямой стрелой от Нахичеванского базара и уперлась в ограду обширного двора Софиевской церкви. Вдоль ограды вкруговую липы и тоже акации, в перемежку с кустами сирени, а между ними скамеечки, такие одинаковые, какие можно всегда видеть на всех улицах, почти у каждых ворот.

    Запах цветущих деревьев и сирени был слышен далеко вокруг ограды и вместе со свежим ветерком вливался в открытые окна и двери храма и смешивался с голубой пеленой ладана, что струйками поднимался ввысь от кадила в руках священника.

    У левого притвора стоит группа людей, держащих в руках зажженные свечи, и, внимая словам молитв священника, крестятся, у некоторых шевелятся губы, взирая на большое распятие, стоящее несколько слева. Острые лучи солнца чуть позже пали на всю группу, и когда батюшка окроплял стоящих святой водой, преломлялись на мгновение радугой, отчего становилось еще радостнее людям, искренно считавшим это хорошим предзнаменованием. Небольшой хор пел так проникновенно и душевно, что порой мой гимназический рот расплывался в блаженную улыбку, а порой, стараясь это делать незаметно, я кулаком вытирал начинающие ручьем бежать слезы. Искоса поглядывая по сторонам, я замечал, что то же было и у взрослых.

    Это был благодарственный молебен по случаю съехавшихся на короткий срок всех, кто так или иначе благополучно вернулись после первого и второго походов за Русь Святую...

    Петя не улыбался, и слез на его лице заметно не было; да это и понятно, он ведь уже несколько месяцев офицер, произведен в корнеты сразу после первого похода. У него левая рука еще на перевязи, осколками гранаты у него оторваны три средних пальца, Как он будет теперь играть на пианино мелодии своего любимого Шопена - не знаю. Ему недавно исполнилось восемнадцать лет. Такой же и Борис, мой тезка, только он тогда, кажется, был уже капитаном-корниловцем, ему пошел двадцать пятый год, а мне тринадцатый. Рядом стоит его сестра Аня, сестра милосердия Корниловского ударного полка. Она недавно вышла из госпиталя после ранения в грудь пулей, а спасла ее ласточка-брошка, что была под кожаной тужуркой на гимнастерке. Ане тогда было не больше девятнадцати лет.

    Леся, двоюродный брат мамы, крестится, поднимая правую руку левой, при чем морщится от боли, отчего всегда приветливое его лицо с неизменной улыбкой принимает плачущий вид, становится жалко его.

    В 1915 году, в морском бою с турецкой эскадрой на Черном море, он, находясь в штурманской рубке, был ранен осколками разорвавшегося снаряда в шею и правое плечо, ключица и еще какие-то косточки были перебиты. В первом Кубанском походе он был ранен пулями в эти же самые, как он говорил, турецкие места.

    Несколько впереди стояли мои мама, отец, бабушка, Володя-хорунжий, тоже недавно произведенный, мамина сестра Галя - она Володина невеста, а пока сестра милосердия Николаевской клиники.

    Были еще несколько офицеров и сестер, друзья наших по походам; их родные и дома были далеко от наших мест.

    После прочтения Евангелия была ектения... и проникновенным голосом, внятно и тихо седой батюшка прочел: ..."Благодарите со страхом и трепетом, яко раби непотребнии, Твоему благоутробию, Спасе и Владыко наш, Господи, о Твоих благодеяниях, Иже излиял еси изобильно на рабех Твоих..."

    Справа, опираясь на палочку седой полковник, часто с трудом опускающийся на колени и очень тихо, чуть слышно подпевающий хору "... благодарни суще недостойнии раби Твои Господи..." - с трудом с колен и поднимался. Его нога была ранена в Японскую войну, а в первом Кубанском походе, который он проделал на коне и рядом с конем, нога, как он выражался, "стала ныть и выть", а после похода, слезая с седла, он стал уверять, что "разучился по суше ходить" и с палочкой уже не расставался. Тогда ему было уже больше шестидесяти лет. - Мой дедуган Николай Николаевич Турчанинов.

    Молебен кончился. Когда я, почти последний, приложился ко Кресту, отец Иоанн тихо мне сказал: "Иди в Алтарь, подожди там". Так бывало почти всегда, когда я бывал в церкви. А бывал я часто. В Алтаре я стоял у узкого окна, на подоконнике стояло блюдо с оставшимися просфорами, которые после службы обыкновенно раздавали немногочисленным, но всегда на паперти находящимся нищим.

    На отдельной тарелочке лежали несколько просфор с вынутыми частицами, пропитанные сладким красным церковным вином, тут же сбоку лежали наши семейные поминальные кнИжечки. Одну я развернул: на последней страничке "о здравии" стояли имена всех, кто сегодня молился, вознося благодарение Господу Богу за благополучное возвращение с полей брани.

    Войдя в Алтарь и кратко помолившись у Святого Престола, отец Иоанн подошел ко мне. Я первый, как всегда, поцеловал его худые щеки с небольшой бородкой, всегда пахнувшей ладаном и еще чем-то приятным, поцеловал и руку его, которой он меня перекрестил.

    Снимая облачение, он сказал мне завернуть просфорки с тарелочки и вынести нищим - сегодня всем по одной на двоих, "ты сам там и считай, кому с кем поделиться". Этим я и занялся.

    Это был мой другой дедушка, моей мамы отец - Отец Иоанн, священник Свято-Софиевской церкви, которая была недалеко от нашего дома.

    Сегодня о нем мои воспоминания.

    Своего дедугана-полковника, со стороны отца, я любил шумно и бурно. Так, например, бывая у него, входя в его кабинет или, как он называл, "собственную канцелярию", я во всю мощь своих легких кричал: "Здравия желаю, де-душ-ка!" На что тоже следовал не менее громкий ответ: "Здорррово внук...". Он подбрасывал меня своими сильными руками, щекоча душистыми бакенбардами - такими, какие были у Императора Александра Второго - а затем следовали бравурные марши на его граммофоне.

    Я любил слушать, как мой военный дедуган играл на маленьком, стареньком пианино и пел своим бархатным баритоном солдатские песни, песни чисто русские. Изредка выходили мы с охотничьими ружьями в степь и, за отсутствием какой-нибудь дичи, начинали стрелять, что называется, "в белый свет", окутывая себя пороховым дымом. Дедуган потом смеялся и говорил: "Разогнали мы с тобой всех жуков, кузнецов, ящериц и пауков, а птицы - так те попрятались и, глядя на нас, но..ками {?} только качали и думали: вот дурни - один старый, а другой малый Я тоже смеялся. Весело было у него бывать, всегда что-нибудь придумает.

    На большом дворе воинского присутствия были казармы и конюшни казачьей полусотни. Когда он, с нагайкой в руке, проходил по конюшням и зычным голосом обрушивался за непорядки на дежурных казаков, то все кони начинали ржать и стучать подковами по настилам, а вахмистр и урядники начинали так оглушительно кричать на казаков в казармах, что несколько еврейских лавочек, недалеко находившихся, быстро закрывали окна и запирали двери. Через час порядки были наведены, и Господин полковник на выгоне за казармой играл с казаками в лапту.

    А лавочки, где казаки все брали в долг, открывали свои окна и гостеприимные двери.

    Дедушку же, маминого отца, священника Софиевской церкви, я любил тихо и ласково за его трогательную любовь к нам, за его тихий, спокойный голос, за его удивительную доброту ко всем и особенно к нам, детям, своим и чужим. Он всегда как-то умел нас чем-нибудь заинтересовать, занять, чему-то незатейливому научить, что-то занимательное рассказать.

    Он научил меня, а потом брата молиться, и не просто, а со смыслом - каждый вечер перед сном поблагодарить Бога за все, что Он нам послал, прося простить, что вольно или невольно сделал плохого, ибо то есть грех, и, наконец, просить Бога не оставить нас и на завтрашний день, а молитва "Отче наш" должна сопровождать нас всех всегда и всюду.

    Очень убедительны были его поучения не обИжать птиц, животных и, конечно, людей. Уроки по Закону Божьему он помогал мне учить, давая всегда правдоподобное всему объяснение, причем не для ответа на хорошую отметку, а для применения в повседневной жизни, как полагается христианину.

    Он был, как нам тогда казалось, чрезмерно добр, в любое время дня и ночи, в любую погоду он спешил туда, где он был нужен и где его ждали. В годы гражданской войны, уже будучи старым человеком, большую часть своего времени проводил в Николаевской больнице у постелей раненых, помогая докторам, сестрам, раненым и часто умирающим.

    Он помогал нуждающимся и за стенами своего храма и за стенами Николаевской больницы, но об этом дальше.

    Два моих дедушки. Два разных человека по своей деятельности, жизни, характерам. Но одинаковые в своей Человечности с большой буквы, в вере православной, преданности России, за нее и жизни свои отдавшие.

    Если о дедугане (Турчанинове) я написал несколько рассказов-воспоминаний, то о дедушке (Кобышанове) я ограничился несколькими фразами в рассказе "Терновый венец". И вот сейчас, когда я уже сам дедушка, вспоминая его, я вдруг понял, как много пережито было моим милым, тихим дедушкой. И жизнь, и дела его, что помню, я обязан запечатлеть для будущих поколений, как один из незаметных эпизодов далекого нашего прошлого.

    Юнкер Ивась (1877 год)

    "В душе отвага. В очах - огонь.
    Подруга - шашка. При ней темляк.
    Седло с набором. Горячий конь.
    Удал казак!..."

    - Гей, Ивась, ты где был вчерась? - С этим громким вопросом через открытые настежь ворота, гремя шашкой и уздечкой в руках, на конюшню явился юнкер Павел Кудлатов.

    - У Кудлатого в гостях! - в тон ответил Ваня, дежурный юнкер по конюшне второй полусотни.

    - Врешь! - отпарировал Кудлатов. - Меня вчера дома не было.

    - Знаю, что не было, а я без тебя был. Посидел около твоей табуретки, поскучал, вздохнул и сюда пришел, тебя, милый друг, ожидаючи. Я ведь в курсе событий и твоих продвижений: вчера, ведь, по слухам, ты вне очереди на кухне что-то стряпал, а сегодня вне очереди меня сменишь, а куда тебя судьба забросит завтра, так про то сотник знает.

    Друзья, перекидываясь шутками, обошли конюшню. Юнкер Кудлатов Павел принимал у юнкера Кобышанова Ивана дежурство,

    С момента определения в училище эти два молодых казака подружились и с тех пор, уже скоро год, делили вместе свои радости и печали, а порой и редкие рубли, получаемые так же редко из своих родных куреней.

    До моих дней сознательной жизни дошло, что насколько черноглазый юнкер Кудлатов был шумный, балагур, громадного роста, необыкновенной силы, часто нарушающий общий уставной порядок и всегда с видом невинного ягненка оправдывающийся с подкупающей расстроенной физиономией, с трудом осваивающий теорию военных наук, - настолько голубоглазый юнкер Кобышанов был всегда ровный, нешумливый, среднего роста, пример дисциплинированности и высоких баллов по всем дисциплинам военного училища.

    И, как парадокс, черноглазый в глубине своей души мятежной сожалел, что он не такой, как его голубоглазый друг, и, наоборот, Ваня Кобышанов порой ловил себя на мысли, что ему хотелось бы быть кое в чем похожим на своего друга Павлушу. Возможно, что это и было одной из причин обоюдного уважения и искренной дружбы.

    Жизнь в училище была суровая, день юнкера был уплотнен до предела, но Ваня точно, размеренно преодолевал все трудности, выкраивая даже время, чтобы лишний раз побыть на конюшне со своим "Гаруном", который тихо ржал, увидя приблИжающегося Ваню: сахар от утреннего чая был ежедневным лакомством.

    Ваня серьезно и упорно готовился к званию офицера Всевеликого Войска Донского. Его отец, сотник, был уже более шести месяцев в экспедиции отдельного отряда Кавказской армии на турецкой территории, так же был и старший брат, в прошлом году окончивший это же училище.

    Но пути Господни неисповедимы. Случилось нечто, изменившее в дальнейшую судьбу юнкера Ивася, как звали его все в его сотне.

    - о -
    На Тихой улице Нахичевани.
    "Ты судьбине не перечь,
    Не кручинься слезно:
    Всем придется в землю лечь
    Рано или поздно..."
    (Из казачьей песни)

     

    В парадную дверь небольшого дома постучался приехавший в пролетке с дочерью Таней штабс-капитан Верховодов, офицер одного из Кавказских полков, с печальной миссией от командира отдельного отряда Кавказской армии. Таня осталась ждать его в пролетке, тревожно глядя на отца, стоявшего, опираясь на палку, у открывающейся двери. Встретила его Елена Дмитриевна Кобышанова, уже пожилая женщина с серьезным лицом, сразу помрачневшим, когда она увидела сурово-печальное лицо гостя.

    Пригласив его в маленькую гостиную и предчувствуя что-то недоброе, так как не было обычного, ожидаемого: "привет от мужа, сына..." и другого, что полагалось бы сказать при обыкновенной оказии, она прямо опросила, строго глядя в глаза как-будто растерявшегося офицера:

    - Говорите, что случилось... Ранен?.. Убит?.. Кто?...

    Верховодов, держа фуражку в левой руке, правой, повернувшись к образам, перед которыми светилась лампадка, перекрестился и глухим голосом произнес:

    - Убиты оба...

    …………………………..

    Таня Верховодова много лет спустя, когда уже и ее отец умер, прочла в его походной тетради, как после его слов Елена Дмитриевна, с широко открытыми глазами, вся побледневшая, пошатнулась, опустилась на рядом стоящий стул с прИжатыми к груди руками и только тихо произнесла: "... что вы... Гришенька... Костик мой..."

    Григорий был муж. Константин - сын.

    ……………………………

    Примерно через пару часов, уходя из этого дома уже с дочерью Таней, когда все уже было рассказано и сказано, штабс-капитан, сам потрясенный всем пережитым, запомнил твердо сказанную у порога Еленой Дмитриевной фразу:

    - Ну, а Ивася теперь я никому не отдам...

    - о –

     

    Во блаженном успении...

    Ивась только что вернулся с небольшого пробега полусотни, со стрельбой из винтовок, рубкой лозы и, делясь впечатлениями и результатами пробега с друзьями, быстро чистил свои винтовку, шашку, спеша пробраться на конюшню к своему "Гаруну".

    Ивась очень привязался к своему коню, верховую езду любил с малых лет. Потом увлекся джигитовкой, в своей полусотне был лучший "рубака" лозы, глины, был одним из лучших наездников в преодолении разных препятствий, но это первенство держал Павел Кудлатов на своем огромном "Булате". Сегодня он "перепрыгнул"всех и во всем, за что сотник его даже поблагодарил, а за какие-то вчерашние "художества" всыпал ему наряд вне очереди. Все это было предметом многих шуток.

    Ивась был очень удивлен, когда один из офицеров училища вскоре после обеда в особо вежливом тоне попросил его явиться с ним к начальнику училища, который хочет его видеть.

    Здесь пробел. Сам Ивась плохо запомнил, как он, приведя себя порядок, явился в кабинет начальника училища. Как его встретил старик генерал, окруженный несколькими офицерами, один из которых был пехотный штабс-капитан, опирающийся на палочку, и как ему после не продолжительной путаной беседы сообщили о геройской смерти отца и брата в бою с турецкими аскерами; о награждении их посмертно Георгиевскими крестами.

    Он только помнил, что в эту ночь он не раздевался и не спал, также помнил, что никто его не тревожил и ни о чем не спрашивали. Несколько часов ночью он провел на конюшне у своего коня, был на плацу, в училищной маленькой церкви, в которой почему-то всю ночь был священник, который дал ему выпить воды, смешанной с церковным вином.

    На другой день в этой маленькой церкви была отслужена первая панихида. И когда старенький священник возгласил: "...во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, приснопамятным воинам Григорию, Константину... и сотвори им вечную память"... - и когда хор и все, находившиеся в этом маленьком храме, запели, Ивась закрыл лицо руками и впервые за пережитые сутки горько заплакал.

    Сочувствие и участие в его горе приняли все, от Начальника училища с его старенькой женой-генеральшей до казаков, обслуживающих училище.

    -------------------

    Дни так же текли рекой неудержимой, сменялись один другим. Ивась знал, что мать уже оповещена о случившемся, ждал ее приезда, об этом было от нее короткое письмо. На квартире Начальника училища, куда его пригласил генерал, его познакомили с прибывшим штабс-капитаном Верховодовым и с его дочерью Таней. Здесь Ивась много прослушал о боевых подвигах его отца и брата. Верховодовы жили в Новочеркасске.

     

    "Спокойна совесть,
    исполнен долг..."

    Елена Дмитриевна приехала к генералу прямо из дворца Войскового Атамана, с копией прошения на Высочайшее имя, уже посланного е Санкт-Петербург, с просьбой освободить ее последнего, младшего и единственного сына Ивана Кобышанова от обязанности продолжать учиться в училище на звание офицера. Мотивы - ввиду смерти на поле бра за Веру, Царя и Отечество ее отца сотника Нефедова (следовало указание места и даты), ее мужа сотника Григория Кобышанова и ее старшего сына хорунжего Константина Кобышанова.

    Ее желание определить сына Ивана в духовную семинарию и видеть его молитвенником о деде, отце и брате и о всех, живот свой положивших за други своя, поддержал и правящий архиепископ Дона.

    Вскоре пришел ответ. Просьбу дочери, матери и жены героев уважить, но при условии согласия ее сына, юнкера Ивана Кобышанова.

    Ваня очень любил мать, безоговорочно признавал ее авторитет, возражать ей не стал. Мать тогда была для него единственным близким и родным человеком. Переживая сам, он понимал ее переживания. С грустью расстался с училищем, с друзьями, с своим "Гаруном" и привычным укладом.

    Через несколько лет, по окончании духовной семинарии, Ивась женился на Тане Верховодовой, дочери штабс-капитана, который привез в его дом весть о смерти отца и брата.

    Вскоре молодой священник отец Иоанн был определен в один из Донских полков полковым священником на лагерный период, в районе одной станицы недалеко от Новочеркасска.

    "Первопоходник" № 4 Декабрь 1971 г.

    Категория: История | Добавил: Elena17 (01.02.2018)
    Просмотров: 64 | Теги: мемуары, россия без большевизма, белое движение
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 832

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru