Русская Стратегия


"…Нельзя любить и нельзя гордиться тем, что считаешь дурным. Стало быть, национализм предполагает полноту хороших качеств или тех, что кажутся хорошими. Национализм есть то редкое состояние, когда народ примиряется с самим собой, входит полное согласие, в равновесие своего духа и в гармоническое удовлетворение самим собой…" (М.О. Меньшиков)

Категории раздела

История [2331]
Русская Мысль [303]
Духовность и Культура [416]
Архив [1055]
Курсы военного самообразования [98]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

НАШИ ПРОЕКТЫ

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 6
Гостей: 5
Пользователей: 1
mvnazarov48

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Дмитрий Краинский. «Меня тянет к русским...» Записки. 1926-1932 гг. Сербия. Харьковский институт благородных девиц. Часть 1

     

    Ко дню памяти (13 марта) известного русского правоведа, общественного деятеля, публициста, музыканта, Черниговского губернского тюремного инспектора Дмитрия Васильевича Краинского (23.10/5.11.1871-13.03.1935)  мы помещаем фрагменты записок из XIV тома, посвященного Харьковскому институту благородных девиц во время нахождения его в Сербии.

    Свои дневники (в соответствии с досоветской орфографией и по юлианскому календарю) Д.В. Краинский (см. о нем подробнее:  «Хотелось бы вернуться домой, увидеть своих и послужить Родине» вел непрерывно с 1903 г. Из-за болезни автора они прервались 9 (22) октября 1934 г.

    Впервые они были изданы в 2016 г. (См. здесь: Краинский Дмитрий. Записки  тюремного инспектора

     

    Деление XIV тома на части, подготовка рукописи к публикации, названия частей - составителей (О.В. Григорьева, И.К. Корсаковой, А.Д. Каплина, С.В. Мущенко).  Орфография приближена к современной.

     

    + + +

     

    ЗАПИСКИ. Т. XIV.

    1926-1932 гг.

    СЕРБИЯ.

    ХАРЬКОВСКИЙ ИНСТИТУТ БЛАГОРОДНЫХ ДЕВИЦ.

    Часть 1.

     

    1926 год начался для меня безпокойно. Решимость изменить условия жизни переменили мое настроение. В начале марта, когда потеплеет, я решил на риск ехать в Сербию (Нови-Сад или Белую Церкву) и устроиться там в качестве учителя музыки. В Хорватии мне ни за что не хотелось оставаться. Мрачная жизнь средневековья в связи с враждебным отношением католического населения к русским людям, тянут меня к перемене места жительства. Мне жаль только расставаться с братом, с которым мы вместе пережили катастрофу, но он теперь женат, и наши пути расходятся.

     

    На днях я получил еще два урока музыки. Это прибавило в моем бюджете 300 динар в месяц, но за то лучшая и можно сказать единственная серьезная моя ученица Злата Мушич перестала брать у меня уроки. Отец объявил ей, что она уже достаточно хорошо играет и этого довольно с нее. Злата плачет и говорит, что мечтала поступить в музыкальную школу. Мой класс стал для меня не интересным. Это придает мне решимости, и я энергично ищу путей к новой жизни. Заручившись письмами, я жду теплого времени, чтобы двинуться в путь искать по белому свету счастья. К осени надо устроиться, чтобы холод не застал меня врасплох. Я не люблю февраль месяц. В этом году он особенно холодный и скучный. К счастью я имею возможность ежедневно играть на рояле и усердно подновляю свой репертуар, чтобы не ударить лицом в грязь на новом месте.

    Как всегда, перед отъездом грустно. Невольно вспоминаешь пройденный путь и отдаешь себе отчет в прошлом. Меня тянет к русским. Мне хотелось бы давать уроки русским детям. В занятиях с иностранцами не вижу смысла. Нет идеи. Не для себя работаю я с ними. Не для своих готовлю их. Мне надоело говорить по-немецки и на хорватском языке. Хочется заговорить по-русски.

    Сараевский кадетский корпус и Донской институт мне уже отказали. Из Земунской музыкальной школы ответа еще нет. Как член Императорского Русского музыкального общества и бывший преподаватель Черниговского музыкального училища, я, конечно, имею много шансов устроиться по своей специальности, но об этом придется думать на месте.

     

     

    Мой брат прав, говоря, «Попробуй. Провалишь - вернешься обратно. Твои ученицы от тебя не уйдут». Но я думал иначе. Мне хотелось найти смысл в работе и видеть ее результаты, а вовсе не работать ради только денег.

     

     

    Новый Бечей, Югославия, 1922г. Харьковский институт императрицы Марии Федоровны. Ген. Врангель с "приготовишками" и первым классом. Правее ген. Врангеля начальница института М.А. Неклюдова.

     

    Мне и в голову не могло прийти, что в это самое время идут разговоры обо мне у начальницы Донского института Н.В. Духониной с начальницей Харьковского института М.А. Неклюдовой.

     

    М.А. Неклюдова

     

    Оказалось, что М.А. Неклюдова уже давно ищет преподавателя музыки для института. Узнав от Mme Духониной, что я хотел бы занять место преподавателя в Донском институте, где вакантного места нет, Mme Неклюдова тотчас послала мне письмо с предложением приехать в Нови-Бечей. Это соответствовало моим планам и я, конечно, тотчас же послал прошение. Условия были таковы: За 24 ученицы я получаю 1000 дин. в месяц и за счет института комнату и стол. Мне это было особенно приятно, так как семью Неклюдовых мы знали хорошо по Харькову, и наши родители были хорошо знакомы.

     

     

     

    Н.В. и Д.В. Краинские. Хорватия.

     

    5 марта рано утром я выехал через Загреб в Нови-Бечей или как еще недавно назывался этот городок (или вернее село) «Турски-Бечей». Мне было тяжело расставаться с братом, с которым мы жили в беженстве более пяти лет. Вместе мы служили в армии генерала Врангеля. Вместе пережили крымскую катастрофу и вместе коротали жизнь в беженстве. Мне жаль было и нашей музыки. Я не сомневался, что Н.В. забросит теперь свою виолончель

    Меня проводили на вокзал, и что было особенно приятно это то, что брат взял лошадей у крестьянина Галенича, и без кучера мы поехали на вокзал.

     

     

    Мой брат, жена его, Валя и я «се возили» (т. е. ехали) на станцию без посторонних свидетелей. Таня осталась дома - это были все русские, живущие в Кашина. Утро было уже не холодное. Мартовская погода была отличная. В Сесветах я встал с повозки и забежал на кладбище, чтобы проститься с могилой Н.В. Любарского. Это была единственная русская могила на кладбище. Жаль мне было Николая Васильевича, так печально закончившего свою жизнь на чужбине.

     

    И вспомнилось мне, как мы в жестоком бою на Кубани обещали друг другу в случае смерти сообщить домой и отослать родным документы и письма, которые были при нас. Я исполнил свой обет, но только не на поле брани закончил свою жизнь Н.В., а буквально сгнил физически и морально на чужбине. Не боялся Н.В. пули. Точно предчувствуя безславную смерть среди чужого народа, он хотел быть убитым, и в этом отношении он служил нам примером. «Не наклоняйтесь», говорил он мне, когда я инстинктивно нагинался под жужжащими пулями. «Это смысла не имеет».

     

     

    С чувством глубокой грусти я преклонил колена у могилы близкого человека. «Это последний тебе русский человек, которого видит теперь твоя могила на чужбине. Прощай».

            

    Н.В. Краинский

     

     На вокзале я простился с братом. Бог знает, когда и при каких условиях мы встретимся вновь. Ему тяжелее, чем мне. Я еду в свою среду, к русским. Он остается один среди чужих, враждебных России народов. Впрочем, мы привыкли прощаться и идти в темное будущее без надежды, без страха и сожаления.

    Рис. Д.В. Краинского

     

    Всего на одиннадцать километров мы отъехали от Кашина, но я уже забыл о нем, как чужом не нужном мне в жизни. Начинается что-то новое, неизвестное, будущее. Возврата к прошлому, только что забытому, уже нет. Там остался только мой брат, которого я оставил, как оставляют соратника на поле битвы.

    Постепенно исчезли с горизонта темно-синие горы. Впереди открывалась степь, освободившая точно от оков мое самочувствие. После полудня в вагоне ІІІ класса публика начала часто меняться и понял, что это уже нечто другое, чем было в Хорватии. Здесь были другие люди - сербы, швабы, цыгане, турки в национальных костюмах и какие-то люди в звериных шкурах (овчина на вывороте). Это были люди чужие мне, но в них я не чувствовал себе врагов как в Хорватии, потому что и сами они были чужие в этом вновь вскроенном государстве. Я почувствовал облегчение, и мне даже приятно стало среди этих простых людей. По-видимому, и большевизма здесь было меньше. По крайней мере, в течение всего пути в вагоне не было слышно разговоров о политике и призыва к уничтожению господ.

    Это были все хорошие признаки. Я вырвался, наконец, из атмосферы злобного философствования простонародия, зараженного идеями уничтожения культуры. Господа воруют. Господа ничего не делают. Их нужно уничтожить, а имущество их передать бедным. И это повторяет каждый рабочий, каждый мальчишка, каждый селяк, угрожая не только интеллигентному человеку, но и состоятельному купцу, лавочнику и чиновнику. И эти несчастные не находят ничего другого как подлизываться и подделываться к простонародию. Эта убогая культура современного большевиствующего уклада жизни невыносима, и я почувствовал необыкновенный душевный покой, когда понял, что эта смесь народов в вагоне настроена иначе.

    Сидящий против меня мадьяр, разговорившись со мною, без всякого вызова с моей стороны, начал восторгаться величием русской культуры, с которой он познакомился, будучи военнопленным в России и, сравнивая с ней убогость современной жизни, с презрением констатировал торжество во всей Европе темных, некультурных сил улицы. От него я узнал, что местность, куда я еду, принадлежала до войны Венгрии и называется Банатом, которая считается теперь житницей всей Юго-Славии. Там, сказал он, мне будет хорошо, потому что народ там богатый и больше занимается хозяйством, чем политикой, хотя и там есть села, зараженные большевизмом.

    Другой мадьяр, тоже интеллигентный, познакомившись со мною, пригласил меня пойти по вокзал выпить пива. Он подтвердил, что в Новом-Бечее мне будет хорошо. Одно только смущало меня. Подойду ли я по своим убеждениям и взглядам к подрастающему поколению - к той учащейся молодежи, которая представляется мне вовсе не тою, которую я знал.

    Новая жизнь дает и новые формы. Несомненно, что дети, отданные в иностранные учебные заведения, получают воспитание совершенно иное, чем это было в России. Это будут люди чужие, не знающие нашей русской жизни. Загребский гимназист VII класса Всеволод Волков цинично заявил мне: «Вы человек устарелых взглядов. Теперь на смену Вам идет новое поколение с целым миром новых понятий, изменить которые не в состоянии никакая сила. Вы витали в сфере неосуществимых идеалов. Вы работали для других и не сумели постоять за себя, когда пришлось столкнуться с реальною опасностью. Мы пощады не знаем и живем для себя. Сентиментальность только губит людей. Надо думать о себе и только о себе. Ваш царь - Николашка - был глуп - это знают все, а министры воровали и мы расплачиваемся за их грехи. Мы будем устраивать жизнь иначе».

    И это говорил русский гимназист хорватской гимназии, выехавший из России 12-ти лет. Мы, конечно, не принимали у себя больше этого негодяя и поняли все, когда отец его, почтенный человек, рассказывал нам, что он с ним не только грызется, но и дерется чуть не каждый день. В своем эгоизме он дошел до уродства, говорил его отец. Будучи гимназистом, он служил вместе с тем в страховом обществе и зарабатывал иногда до 2000 динар в месяц. И что же! Семье он не помогал, несмотря на бедственное положение ее (отец бывший предводитель дворянства играет в военном оркестре на виолончели). Будучи отлично одет, В. Волков равнодушно смотрел на дырявые башмаки своей девятилетней сестры и безчувственный к полуголодной жизни своей семьи, чуть ни ежедневно покупал себе всевозможные яства (сыр, колбасу, шоколад) и держал это в своем чемодане под ключом. Вечером, когда все улягутся спать, он сядет на корточки возле своего дивана и поедает эти запасы, не обращая внимания на жадные взгляды из-под одеяла своей маленькой сестры. Это был молодой человек нового поколения. Это был представитель нарождающихся, не знающих пощады существ, которые пришли в мир, как завоеватели нового режима.

    Ничего святого у этакого рода людей нет. Авторитетов они не признают. Уважения и почтения к взрослым у них нет, а политически и социально они воспитываются так, что уже с детства критикуют все, принимая на веру все разговоры и болтовню, источником которых является современная, убогая, социалистическая пресса. Никаких идеалов, никакого содержания в жизни. Никаких духовных и умственных запросов у этих подрастающих людей нет. Одно они хорошо знают, что нужны деньги, а какими путями идти к этой цели, для них безразлично. Вот это то, что я видел и понял. И думается мне, что если не вполне, то в некотором отношении я прав. Шофер, комиссионер, служба в кафане, в кино и вообще легкий труд, сделались идеалом молодых людей.

    Рис. Д.В. Краинского

     

     

    Подрастающих девочек я знаю в этом отношении меньше, но кажется мне, что не надо быть особенно дальновидным, чтобы не быть на страже и в этом отношении. Падение нравов не может безследно пройти в деле воспитания подрастающего поколения. Шимми, чарльстон, бебикопф, короткие юбки, накрашенное лицо, автомобиль, купальные костюмы.... вот идеалы современной молодежи.

    И вот я боюсь, что с этим я не примирюсь, и работа моя в женском учебном заведении не удовлетворит меня.

     

    С такими мыслями я подъезжал к Новому-Бечею. Как устроится моя жизнь? В этом сомнения у меня не было. Не об устройстве личной жизни в наемной комнате, ни об удобствах и комфорте жизни думал я. Я хочу поставить дело преподавания музыки на солидных началах и повести дело так, чтобы действительно дать учащимся серьезное музыкальное образование. Удастся ли мне это? Удастся ли мне самому систематически заняться музыкой и найти в этом отдохновение и удовлетворение.

    Я был в отделении вагона один. Ничто не мешало мне думать. Никто кроме кондуктора, который проходил иногда через вагон не отвлекал мою мысль от напряженной работы. Прошлое, т. е. жизнь в Кашина, как бы не существовала, а будущее еще не наступило. Я чувствовал себя в пространстве. А может быть все устроится проще, чем я думаю. Интересно, что со времени оставления своего дома, у меня выработалась поразительная и своеобразная психология. Я никогда не тороплюсь в дороге. Не все ли равно, сидеть ли на вокзале или в поезде, или у себя в наемной комнате. Конечно, в комнате удобнее, но ведь это не уйдет от меня - торопиться нечего. И сейчас я медлителен в движениях. Еще почти целая ночь впереди.

     

    Около 3 часов ночи поезд медленно подходил к станции Нового-Бечея. Усталости я не чувствовал, хотя не спал ни минуты. Вероятно, прилив энергии придавал мне бодрости. На дворе было холодно. Сильный ветер свистел и задувал в окна вагона. Вся местность была присыпана снегом. Бечей встречал меня не приветливо. Еще вчера в Хорватии была хорошая погода. Тем не менее я чувствовал себя отлично. Я люблю провинцию. Железнодорожный вокзал был маленький - провинциальный, но извозчики и даже чей-то автомобиль указывали на некоторую культурность Бечея. Я с удовольствием сел на извозчика и по шоссе покатил к своему новому местожительству в Сербии.

    http://ruskline.ru/analitika/2018/03/13/menya_tyanet_k_russkim/

    Категория: История | Добавил: Elena17 (13.03.2018)
    Просмотров: 53 | Теги: мемуары, россия без большевизма, русское зарубежье
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1055

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru