Web Analytics


Русская Стратегия


"Не нынешнему государству служить, а — Отечеству. Отечество — это то, что произвело всех нас. Оно — повыше, повыше всяческих преходящих конституций. В каком бы надломе ни пребывала сейчас многообразная жизнь России — у нас ещё есть время остояться и быть достойным нашего нестираемого 1100-летнего прошлого. Оно — достояние десятков поколений, прежде нас и после нас. И — не станем же тем поколением, которое всех их предаст." А.И. Солженицын

Категории раздела

История [2573]
Русская Мысль [321]
Духовность и Культура [437]
Архив [1157]
Курсы военного самообразования [101]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Б.Турчанинов. ДОЧЬ ПЕРВОПОХОДНИКА (Эпизоды ранней юности). Часть 3

    Весна 1921 года.

     

    Занятия в "школе" прекратились. Прекратила свое существование к наша гимназия, которая стала называться почему-то "Совтрудшкола". Не стало "Шкрабов" (школьных работников), сиречь учителей.

     

    Почти два года проучился я с девочками, эти годы оставили свой отпечаток на характере и поведении. Еще до определения меня в женскую гимназию я был приучен сначала в семье, потом в гимназии Цесаревича к аккуратности, личной дисциплине, гигиене, вежливости и просто элементарным правилам приличия. Находясь в силу сложивших­ся обстоятельств среди девочек и девушек, повторяю, почти два го­да, я выработал в себе особую выдержанность, предупредительность, подтянутость и даже некоторое рыцарство, проявлявшееся иногда в защите девочек от хулиганов, а то и просто от других озорниц.

     

    В задушевных беседах в свободное от занятий время девушки ча­сто и откровенно говорили, что им нравится в мальчиках и что не нравится, о своих сокровенных желаниях, мечтах, в которых часто было много фантазии, причем очень красивой фантазии (не в пример нынешним).

     

    Откровенен был с ними и я, сходились вкусы, мнения, оформля­лись дружеские отношения до того, что я бывал во многих домах сво­их соучениц, как "подруга-товарищ", - и только. Ибо в сердце моем место было занято Лилей, дочерью первопоходника, и это знали все.

     

    Были и некоторые неудобства. Например, часто бывало, что вдруг мне говорили: "повернись и не оборачивайся" или: "закрой глаза", а то и просто бесцеремонно даже и Лиля подходила сзади и пальцами обеих рук закрывала мне глаза и уши, приговаривая: "тебе этого слышать и видеть нельзя". Если я возражал, настаивал на ра­венстве, то мне говорили: "все-таки ты мужчина". И я успокаивался и был доволен этим признанием.

     

    Самые милые беседы происходили в доме осиротевших девочек. Часто вечерами, на их тахте, они наперебой рассказывали многое, что помнили о своих маме и папе, о том, как они когда-то жили где-то далеко на Кавказе. Об этом всегда со счастливой улыбкой вспоми­нала Лиля, кое-что помнила и Женя, все вместе с горячей детской любовью вспоминали о многом милом, проведенном вместе с папой, ко­гда он был ранен, о том, как мама читала им письма папы и расска­зывала им много интересного о нем и о себе и о бабушке и о дедуш­ке, которого дети не помнили, но о котором много знали. Лиля всег­да с гордостью говорила, что он, дедушка, был тоже офицер, такой, как папа и даже старше. Забравшись с ногами на тахту, уютно устро­ившись, она говорила, сестренки с сугубым вниманием смотрели ей в рот, иногда что-то дополняя или спрашивая. В эти милые досуги я был весь внимание и был всегда хорошим слушателем. Я понимал их, особенно Лилю, я знал, что у нее было много подруг, но не было ни одной особенно близкой. В том положении, когда не было родителей, и особенно матери, она переживала какое-то одиночество, одиночест­во без особо близкой души, с кем можно было бы поделиться. Бабушка была старенькая, сестры были молоденькие. Я это чувствовал, знал, понимал и стал - вернее, делал все возможное, чтобы стать - "под­ругой-товарищем", а вернее личным другом. Лиля это видела и цени­ла.

     

    - о -

     

    И ВОТ СВЕРШИЛОСЬ...

     
    "И как развенчанный герой,
    С которого корона пала,
    Все увлекая за собой,
    Упал ты звонко с пьедестала..."
     

    Свершилось то, чего мы часто и не ожидаем. Нелепо и безжалост­но было смято все. Нежные лепестки трогательной, чистой и распус­тившейся любви были оборваны и брошены... по моей оплошности.

     

    Была осень 1921 года.

     

    Так же улетали в теплые страны журавли, по ночам был слышен гогот гусиных косяков, опадали пожелтевшие листья, мрачнело море, и вокруг всего этого - полная разруха всего и везде. Начинался го­лод, безработица, бесправие всех перед грубой нерусской силой.

     

    Совершенно случайно, в доме одной из моих соучениц, отец ее, который был инженер-механиком и в настоящее время работал старшим механиком на парусно-моторной шхуне, узнав, что я ищу работу, пред­ложил мне службу на этой же шхуне в машинном отделении, вместе с ним. Обязанности несложные - быть судовым юнгой, главным образом, помогать ему, а там видно будет. Условия заманчивые: одежда, пита­ние, деньги, на берегу в морском магазине по мореходной книжке соotветствующий паек.

     

    Согласие дал, конечно, с радостью. Во-первых, в семье чувст­вовался некоторый недостаток, во-вторых в глазах замелькал мир приключений, чужие неведомые берега, страшные бури и тому подобное, что помещается в голове пятнадцатилетнего юноши.

     

    Шхуна уходит в рейс послезавтра в десять часов утра. К вось­ми надо быть уже на пристани, готовым к работе на ней. В этот же день Василий Иванович, как звали отца моей соученицы, в управлении военного порта все и оформил, так как ему было дано капитаном суд­на право найти себе в машинное отделение смазчика и юнгу для раз­ных работ.

     

    Родители, видя решимость, с какой я стал собираться, отпусти­ли меня. Кроме того, была неожиданная возможность побывать во мно­гих портах Черного моря, где я мог повидать многих знакомых и уз­нать о судьбе родных и близких, которые ушли с конницей по берегу во время оставления Белой армией Черноморского побережья.

     

    Лиля лежала в больнице, заболела сыпным тифом. Женя и Олечка тоже были больны, и бабушка не позволяла их навещать, все же на другой день я и еще несколько девочек и мальчиков пошли в больни­цу. В середину нас не пустили. Я взобрался по стене к окну, кото­рое мне указала сестра. На кровати у стенки я увидел ее стриженую голову и до неузнаваемости похудевшее лицо. Помахал ей рукой с воздушными поцелуями, на ее лице было какое-то подобие улыбки.

     

    А через двадцать четыре часа я был уже в море, знакомился и осваивался со своими новыми обязанностями. Наука смазывания частей и заливки масла в подшипники нефтяного двигателя "Болиндер", а также надраивания его медных и стальных частей - была несложная, как и другие обязанности юнги, вроде чистки днем лами ходовых ог­ней, заливки в них керосина, заправки фитилей, а с заходом солнца - зажигание их и укрепление в положенных местах всего судна, убор­ка машинного отделения и многое другое.

     

    Надо сказать, что я был немало смущен, когда в первый день, вступив с Василием Ивановичем на борт шхуны, увидал матросов в по­лосатых тельняшках, в форменках, бушлатах военного флота, с беско­зырками на головах, на которых по георгиевским лептам было отштам­повано: "Свободная Россия", "Кагул", "Бесстрашный", "Буревестник", "Три Святителя" и другие; было несколько черных лент с надписями "Слава", "Свобода", "Гвардейский экипаж" и еще что-то.

     

    Через несколько дней, в Сухуме уже, боцман выдал мне полный комплект белья и такого же, как и у всех, обмундирования по моему росту. Была выдана и бескозырка с георгиевскими лентами, на кото­рой было "Двенадцать апостолов", а потом заменили на "Черноморский флот". Любопытно знать, что в то время весь "Черноморский флот" новой власти состоял из нашей шхуны и еще двух таких же однотипных.

     

    Так я стал матросом.

     

    Плавание между портами Черного моря требует особого описания. Откровенно говоря, мир, в котором я очутился и пробыл сравнительно долгое время, затмил понятие, бывшее дотоле о мире приключений. Были бури, были дни полного штиля, было холодно, было жарко, было голодно, было всласть, было не приведи Господи как страшно, когда отпетые "краса и гордость революции" очутизшись не у дел, под буш­латами крестились, а кое-кто, вроде в шутку, Николу-покровителя на помощь призывал, когда шхуну с носа накрывал весь в пене от злобы очередной шквал с свистящим ветром, гнавший не брызги, а це­лые каскады воды по всей палубе до самой кормы, а все крепление жалобно скрипело и стонало, готовое дать гибельное расхождение "по всем швам* - тогда беда.

     

    Но Бог миловал этих "озорников", а вместе с ними и меня.

     

    Старый боцман, попивая чаек в носовом кубрике, усмехаясь го­ворил:

     

    - Не дрейфь, братишки! Посудина при царе строена, выдержит!

     

    Реплик не было.

     

    За год почти плавания я повидал много людей на берегах, мно­гое узнал от них о тех, от которых родные и близкие ждали хоть ка­кой-нибудь весточки. И это плавание лично мне принесло несчастье.

     

    Долго я не был дома. И когда наша шхуна подходила к нашей га­вани, на берегу было начало ранней весны 1922 года, наливались почки на деревьях, зеленела травка на горах, появлялись первые подснежники, в кустах щебетали стаи птиц, все так же светило и со­гревало солнце рождающуюся весну, но была угрюмость на лицах людей. Новые, неведомые дотоле времена вступали в свои права.

     

    Заработанные тяжелым трудом деньги, паек и кое-что, привезен­ное из "дальних краев", помогли семье скрасить "новые времена", а привезенные, залитые в разных местах бушлата "весточки" доставили радость нескольким семьям, в том числе и нашей семье, и сделали еще более радостным приближающееся Светлое Воскресенье.

     

    С радостным чувством исполнения чего-то хорошего я пошел к Эменовым.

     

    Был ранний вечер. Поднялся по ступенькам на всегда открытую веранду с еще большим, вспыхнувшим чувством радости от предстоя­щей встречи после многих дней и ночей - пережитых, передуманных и наконец понятых. Обо всем я горел желанием поскорей рассказать Лиле и моим маленьким сестренкам, как я уже про себя называл Женю и Олечку.

     

    Им всем я принес большую коробку, содержание которой тогда было "на вес золота" - были там и сладости, и красивые вещи из Грузии и Аджарии.

     

    Первую я увидел сидящую за столиком Олечку. Поставив коробку на пол, к ней я протянул руки... Девочка повернула головку и, как бы не узнавая меня, страшно закричала, соскочила со стула и бросилась к двери в гостиную, из которой выбежала Лиля. Я только успел рассмотреть несколько отросшие волосы на ее голове, "как у мальчика", худенькое лицо... Она успела на пороге подхватить чуть не упавшую, кричащую Олечку. Сделав еще один шаг, я прирос к полу веранды от всего того, что вдруг случилось...

     

    Я никогда не забуду посветлевшего лица Лили, готового к улыбке и даже радости (об этом я узнал много позже), но вдруг все сбежало с лица после того, как взор ее на несколько секунд остановился на мне. Ее лицо побледнело, глаза сделались огромными, как-то дернулся ее маленький рот, еще крепче ее маленькие руки прижали к себе Олечку, она стала пятиться к двери, и вдруг из ее груди вы­рвался не крик, а стон, похожий на вопль страшной боли.

     

    - Мамочка, мама, матросы, папа, бабушка... - и бросилась вглубь квартиры. Уже в дверях я увидал, как маленькая Олечка об­хватила ручками шею сестры и что-то тоже закричала, кажется, не­что похожее на "метлосы"...

     

    Я буквально остолбенел... и вдруг вспомнил глубокую осень 1919 года, берег, нашу гавань, в ней крейсер "Генерал Корнилов" и такой же страшный истеричный крик "Матросы!...", и так же стояв­ших в недоумении двух корабельных гардемарин, патрульных комен­дантского надзора.

     

    Из дверей кухни выбежала Женя. При виде меня она, очевидно, сразу же поняла причину крика Лили и Оли и тоже опешила и дрожащими губами, с испуганным лицом, только и сказала: "Уходи из нашего дома..." - и исчезла за дверьми.

     

    Я был просто уничтожен. Оглядев себя, я вдруг понял свою страшную оплошность - ведь я пришел в ненавистной этой семье мат­росской одежде, в одежде убийц отца этих трех детей-сирот.

     

    Тогда никто, кроме моих родителей и самых близких, не знал, что так надо было, это была ведь совершенно случайно подвернувшаяся возможность найти, узнать что-либо о пропавших без вести. Уз­нать о судьбе многих, о ком душой болели близкие им люди. Тогда об этом откровенно говорить, даже в среде своего круга людей, бы­ло уже нельзя, ибо это было бы смерти подобно для многих. И все же Лиле я бы рассказал, но она тогда была больна, потом я ее не видал, а сейчас, когда я к ней пришел, я рассказал бы все от начала до сегодняшнего дня, но... не только слушать, но и видеть меня она не хотела, не могла. Перед нею был матрос. Все это стало так понятно мне. И было поздно.

     

    Вышла бабушка. Посмотрела на меня, на мое растерянное лицо и только сказала:

     

    - Идите себе с Богом и не пугайте детей.

     

    Я ушел, поняв, что сейчас не время для объяснений. Да и, при­знаться, я сам был близок к истерике или готов был расплакаться самым горьким образом.

     

    - о -

     

    Недоразумение выяснилось лишь только через год. Тогда, когда Лиля стала невестой...

     
    "И вот свершилось, ты уже чужая,
    И мы должны расстаться навсегда..."
     

    В то время мы уже жили далеко за городом, ведя трудную жизнь в борьбе за бытие и существование, полное невзгод и частых непри­ятностей.

     

    Как-то случайно встретились, и Лиля сама мне рассказала, как "девочки в тот вечер, успокоившись около бабушки, решили, что пусть он эту одежду снимет, оденется, как раньше, и пусть прихо­дит".

     

    Вернувшись домой, одежду я снял, оделся, как раньше, но не пошел. Все переживал случившееся, думал... на другой день была страшная гроза с ураганным ветром, сильным ливнем. Никто из домов не выходил.

     

    А еще день спустя, при стихшей погоде наша шхуна ушла в но­вый рейс. Так разошлись наши пути, и разными дорогами пошли маль­чик-гимназист и девочка, дочь первопоходника.

     

    Нелепо? А разве мало нелепостей лежит на наших путях? Ох, как много!

     

    - о -

     

    Через много лет наши пути случайно скрестились. Взрослые лю­ди дружески встретились и встрече были рады. О многом друг другу поведали... И Лиля вкратце рассказала.

     

    "Смерть папы в восемнадцатом году, которого мы так любили, была для нас большим горем. Смерть мамы была для нас троих и ба­бушки еще большим горем, и если бы не участие и помощь окружающих нас тогда людей, нам было бы очень тяжело... Наконец, мальчик-гим­назист, который был нам очень близок, которого Женя и Олечка со­всем уж считали своим братом... вдруг стал... матросоы. Что скры­вать? Для нас это было тоже очередным горем, а для меня особенно.

     

    Ведь эта форма, вид приводили нас в неописуемый ужас - они ведь папу убили, а потому и наша мама так рано умерла.

     

    А потом "матросик" уплыл и больше никогда не вернулся к нам. В конце 1923 года к нам опять приехал тот офицер, который в 1919 году на Пасху привез страшную весть о смерти нашего папы. С ним был его сын, бывший юнкер инженерного училища. Работал техником на каком-то заводе, хорошо воспитанный, милый молодой человек. Стал у нас часто бывать, мы к нему привыкли. Его отец вынужден был уехать, он остался одинок в нашем городе. Через несколько ме­сяцев я стала его женой.

     

    Горе настигло меня опять. Через несколько лет не стало мужа. Однажды в обычное время он не пришел домой. В те времена такие, как он, часто домой не приходили и исчезали навсегда.

     

    Остался сын, надо его растить, хорошо учится. Я работаю в конторе управления порта. Леня замужем. Олечка живет у нее, кончает школу среднего образования. Напишу им о нашей встрече, будут рады, тебя ведь часто вспоминали."

     

    Многое вспомнили. На прощанье пожали друг другу руки, пожела­ли благополучия и расстались навсегда.

     

    Жизнь ее, дочери первопоходника, сложилась трагично и печаль­но"...

     

    - о -

     

    Бывший гимназист Цесаревича умолк. Поднялся и только сказал:

     

    - Пожалуйста, не задавайте мне никаких вопросов, я страшно устал. Если хотите, опишите, пусть это будет моим маленьким вен­ком на могилы тех, кого уже нет в живых."

     

    Как мог, как умел, как запомнил - я все записал. А написав, прочел "Реквием" Анны Ахматовой и подумал: "Какое ужасное испыта­ние легло на плечи беззащитного, ни в чем не виновного поколения русских людей!"

     

    За что?

     

    "Первопоходник" № 9 Октябрь 1972 г.

    Категория: История | Добавил: Elena17 (05.04.2018)
    Просмотров: 171 | Теги: россия без большевизма, раскулачивание, мемуары, преступления большевизма
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1238

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru