Русская Стратегия

      Цитата недели: "Вся наша русская культура, выраженная русским языком, корнями своими держится Православной Веры. Без Православной Веры жители России превращаются в русскоязычный народ, а русский человек в русского язычника. Да поможет нам Господь избежать эту жалкую участь." (Митр. Виталий (Устинов))

Категории раздела

История [1568]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [286]
Архив [775]
Курсы военного самообразования [67]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 7
Гостей: 7
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 1.

    http://gorod.tomsk.ru/uploads/59841/1306430333/kersnov_1957.jpg

    Через головы местных акул

    Прежде я никогда не плакала. Когда умер отец, ко­торого я боготворила, мне было не до слез: надо было спасать маму, чуть было не умершую с горя. Спасать не только ее жизнь, но и рассудок, которого она чуть не лишилась - так велико было ее горе...

    Кроме того, что греха таить, Румыния была страна средневековая, феодальная, и когда главою семьи оказалась девушка, то многие акулы ринулись в на­дежде поживиться. Папа - юрист-криминолог и «джентльмен до кончиков ногтей» - отнюдь не был об­разцовым хозяином-земледельцем. Все хозяйство -забота о земле, о работе - давно было моей обязан­ностью, и я всегда была рада и горда, что он мог спо­койно читать в шезлонге в своем саду, который он так любил; рядом с ним - мама, v его ног - любимая собака, и кругом мирная картина: вековые дубы, лужай­ка, сад, виноградник... Я гордилась тем, что могу дать ему возможность отдыхать, а не биться как рыба об лед: нелегко было вести хозяйство, когда из ничего надо было создать что-то. Кто видел, с какими труд­ностями приходилось встречаться мне? Папа, как ан­глийский король, «царствовал, но не управлял»*. Зато он пользовался неограниченным кредитом у местных богачей - скупщиков зерна: денег он брал сколько хотел, а расплачивался, когда реализовывал урожай, то есть к весне.

    Умер отец в самый разгар осенних полевых работ, и кредиторы предъявили к оплате векселя раньше, чем покойника в гроб положили. Но они просчита­лись: вместо того, чтобы подписать кабальные обя­зательства, я через головы местных акул заключила сделку с Государственным федеральным банком, обязавшись поставить для экспорта зерно самой вы­сокой кондиции. Один Бог знает, сколько мне при­шлось для этого потрудиться!

    Но это было потом. А пока что, едва похоронив отца, я сразу же расплатилась со всеми долгами и в дальнейшем ни разу не воспользовалась кредитом, который мне предлагали местные финансовые тузы. Но для того, чтобы доказать, что я твердо стою на но­гах, мне пришлось не на шутку проявить «глазомер, быстроту, натиск».* Горе должно было молчать, было не до слез.

    «Странная война»

    Слезы не приносят облегчения. Они лишь расслаб­ляют, от них лишь подкашиваются ноги и туман за­стилает глаза. Необходимость борьбы, напротив, встряхивает, заставляет напрячь силы и обостряет взор.

    Я решила твердо стать на ноги, добиться незави­симости и для этого прежде всего обзавелась иде­альным сельскохозяйственным инвентарем лейпциг-ской фирмы «Эдельвайс», пожалуй, лучшей в мире.

    К чему я это вспоминаю? Для того, чтобы объяс­нить, как это могло случиться, что повседневные хо­зяйственные заботы отвлекли мое внимание от грозных событий, потрясавших Европу. Нет, я непра­вильно выразилась. Я внимательно следила за сгу­щавшимися на горизонте тучами, но недостаточно вдумывалась в смысл событий: повседневные забо­ты заслоняли собой горизонт, и создавалось обман­чивое впечатление, что гроза пройдет мимо.


     


    В Европе разгоралась непонятная для нас «стран­ная война». Обе стороны топтались, стоя друг про­тив друга, и показывали одна другой кукиш в карма­не. При поверхностном осмотре казалось, что «лава застыла», но подземные удары заставляли настора­живаться.

    Как-то не верилось, что, кроме Запада, существу­ет еще и Восток. Наверное, оттого, что там происхо­дило слишком много непонятного. Особенно с 1937 года. А тому, чего мы не понимаем, мы не верим. Толь­ко этим я могу объяснить свою близорукость!

    Я работала с каким-то упоением, с остервенени­ем. И результаты уже сказывались: я акклиматизиро­вала новые виды злаков (шестирядную рожь, безос­тый ячмень, кукурузу «Чинквантино»), поставляла отделению народного хозяйства (Camera Agricola) сортовые семена, за что они мне предоставляли трак­тор для вспашки земли. Одновременно «встала на рельсы» ферма племенного скота - свиньи Ланкас­тер и овцы-метисы Каракуль.

    Могла ли я больше внимания уделить отдаленным раскатам грома, будучи уверена, что гроза пройдет мимо?

    Роковой год

    Шел 1940 год. В марте я внесла последние деньги за инвентарь: хозяйство было чисто от долгов и процветало. Наступил июнь месяц.

    27 июня, вернувшись вечером с поля и управившись с хозяйством, я подсела к маме - попить чаю. Лампу не зажигали: за окном горел закат - любимое «освещение» моей мамы, и мы сидели у открытого окна, пили не спе­ша чай и слушали радио. Девять часов. Из Бухареста передают последние новости: «Из Лондона сообща­ют...» Вначале - о положении на фронте, весьма пе­чальном для Франции: немцы без всякого сопротивле­ния шагают на юг; в Савойю вторглись итальянцы, но были отброшены; в Греции...

    И вдруг тем же монотонным голосом диктор продол­жает:

    - Советский Союз высказал претензию на террито­рию Бессарабии. Смешанная комиссия в составе (имя­рек) генералов вылетает в Одессу для урегулирования этого вопроса...

    Мама подносила ко рту чашку. Рука ее задрожала, и чашка со звоном опустилась на блюдце. Я помню ее растерянный взгляд:

    - Как же так? Что же это будет?

    До меня, кажется, не дошло то, что мы услышали. Или показалось чем-то несерьезным - очередной «ут­кой».

    - Что будет - увидим. А пока что пей чай! - сказала я невозмутимо.

    Теперь даже трудно себе представить, что сердце, которое должно было быть вещуном, ничего не возвестило. Как будто еще совсем недавно в прибалтийских республиках не произошло нечто подобное и как буд­то мы не могли догадаться, во что это выльется! Одно лишь несомненно: в этот вечер мы в последний раз усе­лись за стол безмятежно... Чай мы не допили и из-за стола встали в подавленном настроении. Мама расстро­илась, а я... О, я не имела ни малейшего представления о том, что нас ждет. Ночью по Сорокской горе непре­рывной вереницей шли автомашины с зажженными фарами. Мы думали, что это румынские. Нам и в голо­ву не пришло, что в Бужеровке наведен понтонный мост и что это советские танки и бронемашины.

    Не имела я ни малейшего представления о том, что в нашей жизни произошел крутой поворот и что все при­вычное, незыблемое оказалось уже где-то за чертой го­ризонта!

    Утром, отправляясь в поле на пропашку сои, я за­шла к маме и, поцеловав ее, сказала:

    - Когда встанешь, послушай-ка, какие новости со­общат по радио.

    Не пришлось прибегать к помощи радио! "Новости» явились сначала в виде советских самолетов. Один при­землился неподалеку от нашего поля. Еще несколько таких же небольших самолетов с ревом пронеслись, на бреющем полете, на запад,

    Бросив работу, я поспешила домой. По дороге че­рез деревню Цепилово проходили грязные, защитного цвета бронемашины, небольшие танкетки. То тут, то там стояли они у обочины дороги. Черные лужи смазочного масла виднелись на дорожной пыли, и изма­занные бойцы что-то чинили.

    Одна машина вышла из строя на перекрестке, непо­далеку от нашего дома. Из нее текло что-то черное, и деревенские парни, подталкивая друг друга локтями, хихикали и острили:

    - Как овечки: где стал, там и лужа...

    Они шушукались, посмеивались, подталкивая одного немолодого уже мужичка, пока он не шагнул вперед и не спросил:

    - Что ж это вы, ребята? Только что границу пере­шли - и сразу на ремонт?

    На что механик буркнул сквозь зубы:

    - Мы уже три месяца в походе...

    Дома я мамы не застала: она ушла в город за ново­стями. Я пошла туда же. За сорокским мостом, метрах в 50-ти выше него, под откосом лежала опрокинутая машина. Рядом - труп солдата, укрытый плащ-палат­кой. Лицо покрыто каской. На обочине сидел унылого вида солдат с винтовкой.

    - Как это случилось? - спросила я.

    - Горы-то какие! Разве выдержат тормоза? Я удивилась: какие же это горы? Маленький уклон! Но ведь в мире все относительно!

    «А где здесь у вас ба-а-а-рин?»

    Встреча с нашими новыми хозяевами состоялась на следующий день. Воскресенье. В поле работ нет. Я отпустила в город не то на митинг, не то на парад своих рабо­чих - мальчишку Тодора и бездомного старика пьяни­цу дедушку Тому, приблудившегося как-то в ненаст­ную зимнюю пору к нам, да так и оставшегося при хозяйстве. А сама я, задав корм всем находящимся дома животным, занялась огрынжами.*

    Работа грязная, неприятная: пыль, соломенная тру­ха и навоз сыпались мне на голову и, смешиваясь с по­том, текли по лицу ручьями.

    Вдруг со стороны леса появилась группа всадников, военных. Один из них, подъехав ко мне, обратился с нескрываемой насмешкой:

    - А скажи-ка, где здесь у вас ба-а-а-рин? Я внимательно осмотрела его и его весьма неказис­тую лошаденку, воткнула вилы и, смахнув тыльной сто­роной руки пот с лица, не спеша ответила:

    - Барин - это я!

    У них был такой оторопелый вид, и поэтому я, что­бы вывести их из неловкого положения, продолжа­ла:

    - А что вам от меня нужно?

    - У вас тут стог сена. Мы его возьмем для конной артиллерии.

    Трудно сказать, что руководило мной. Было ли это желанием порисоваться, удивить? Или я решила, что лучше самой отдать, чем ждать, пока отберут, или подсознательно чувствовала, что таким путем я хоть что-то сохраню? Не знаю... Помню только, что я ду­шой тянулась навстречу этим людям: ведь это были свои, русские. Не осточертевшие румыны. И я ска­зала:

    - Это сено лесное, неважное; есть у меня в трех верстах отсюда хорошее полевое сено. Чистый пы­рей. И его много!

    Они переглянулись.

    - Это очень похвально, что вы идете нам навстре­чу. Кто же нам укажет, где это сено?

    - Я поеду с вами. Мама! - обратилась я к маме, вы­шедшей на кухонное крыльцо. - Мама, я съезжу с конноартиллеристами, выдам им сено!

    Я пошла, чтобы умыться, а четверо конников подъ­ехали к дому:

    - Мамаша, дайте напиться!

    Мама вышла с кувшином красного вина и круж­кой. Она ласково и немного смущенно их угощала, наливая чуть дрожащей рукой холодное ароматное вино.

    Когда я, наскоро приведя себя в порядок, выходи­ла из дому, в коридорчике между столовой и кухней мама меня остановила и, поцеловав, сказала:

    - Ты обратила внимание, как он сказал «мамаша»? Мне он стал сразу близок, как сын, ведь и мой сын где-то там, на чужой стороне...*  Даст ли ему там кто-нибудь напиться? «Мамаша!» Они, право же, очень славные ребята, не так ли?

    Что я могла ей сказать? Я сама хотела верить, что это так...

    С такими ли героями

    Суворов перешел Альпы?

    Я удивлена. И немного разочарована. (Меня жда­ли еще долгие годы, полные удивления и разочарова­ния, но это позже.)

    Едем размашистой рысью. Я - без седла, на моло­дой вороной кобыле Свастике (названной так отнюдь не в честь Гитлера, а просто у нее на лбу белое пят­нышко, напоминающее свастику). До могилы Мари­на все шло хорошо. От могилы - крутой спуск. Я, не меняя аллюра, устремляюсь вниз, перескакивая во­домоины. На половине спуска оглядываюсь. Моих спутников нет... Удивленная, останавливаюсь. Вете­ринар, политрук и старшина - далеко позади. Они спешились и ведут своих коней в поводу. Вот те на!

    Вспоминаю машину, у которой не выдержали тор­моза на совсем пустяковом (с моей точки зрения) уклоне. Позже, уже осенью, видела, как растерянный солдат разогнался вниз от синагоги по тропинке, что вела из Верхнего города в Старый город, в Сороках. Он не мог остановиться и бежал, испуганно повто­ряя:

    - Вот она, страна Бессарабия!

    Оказывается, все это были жители Полтавщины. У них местность равнинная, и наши холмы кажутся им горами!

    Диспут под стогом сена

    Сено подсчитали, обмерили, реквизировали.

    - Сейчас выдам вам расписку.

    - Зачем? Сено оплате не подлежит. К чему распи­ска?

    - Чтобы с вас это же сено вторично не потребова­ли.

    - Неужели и такое может случиться?

    Мотаю на ус...

    Сидим под стогом сена. Жарко. Легкий ветерок. Как пахнет нагретое сено!

    Завязалась оживленная беседа. Вернее - словес­ная дуэль. Политрук и я. Ветеринар улегся под сто­гом и уснул. Странно! Он спит, но почему-то время от времени приоткрывает глаза и делает мне какие-то знаки. Не то подмигивает, не то предупреждает. Не пойму! Как далека была я от мысли, что можно поплатиться, высказывая свои взгляды. Это в XX веке! Никогда бы этому не поверила!

    А чтобы мог пострадать не только тот, кто говорит, но и тот, кто слушает и не бежит тотчас, чтобы доне­сти... Нет! Такого, наверное, и в самые дикие време­на инквизиции не было!

    Сколько горьких уроков получила я с тех пор, сколько знаний приобрела... Пожалуй, «приобрела» -не то слово. «Выстрадала» - вот как надо сказать. Но тогда, в тот ясный летний день, когда все мои «уни­верситеты» были еще впереди, - было простительно всего этого не знать...

    Политрук говорил о непогрешимости партии. Я его просила объяснить, отчего в непогрешимой партии могли оказаться такие грешники, как Тухачевский, Уборевич, Якир - «имя же им легион», - и в чем крите­рий непогрешимости? Политрук воспевал коллекти­визацию, притом добровольную; я спрашивала, как перевести на русский язык понятие «добровольная» и чем объяснить голод 1933 года, о размере которо­го в то время я имела очень неверное представление, так как могла допустить возможность голода лишь на необитаемом, бесплодном острове, при кораблекру­шении, а не в самой хлебородной в мире стране.

    Я спрашивала, какой общественный или государ­ственный орган контролирует поступки Сталина и ка­ким путем народ может ограничить его власть и не дать ей превратиться в самодержавие?

     Домой я возвращалась шагом. Мне нужно было ра­зобраться в нашей беседе. Политрук явно разочаро­вал меня: ни на один из моих вопросов он не дал ис­черпывающего ответа!

    Отчего, однако, ветеринар спал? И так странно?

    Кукона и дудука

    К нам - к маме и ко мне - крестьяне нашего села (и не только нашего) имели привычку шли по всякому пово­ду. К маме шли все обиженные или считавшие себя та­ковыми: неправильно ли обложили налогом вдову или обошли пенсией старуху, cucona (кукона, то есть ба­рыня) найдет способ помочь. Неполадки в семье или не могут поделить наследство? Кукона посоветует. Кто устроит способного ребенка бедных родителей учить­ся за казенный счет? Разумеется, кукона! А если имел место жандармский произвол или вымогательство (увы, в Румынии это было нередко), то обиженные и обез­доленные знали прямую дорогу к куконе.

    Славная моя старушка! Будучи уже на пороге смер­ти, сохраняла она страстную любовь к справедливо­сти и безграничную доброту; даже в 85 лет она вспы­хивала от негодования, когда узнавала, что кому-то, обиженному, отказали в помощи! Излишне и гово­рить, что в те годы, под властью румын, мама была как бы негласным депутатом, призванным защищать всех обиженных.

    Ко мне обращались реже, и обычно в двух случаях. Во-первых, если нужно было обзавестись хорошими семенами (желание видеть у всех посевы сортовыми семенами было моей слабостью, и я зачастую в ущерб себе всячески старалась их распространять). И во-вто­рых, если какое-либо событие захватывало врасплох: «Дудука (барышня) - ученая, она много книг прочла! Она должна знать!» Может быть, от множества прочи­танных книг в голове и получается ералаш, но ко мне нередко заходили и старики, и молодежь и за стаканом вина или кружкой чая обсуждали то или иное собы­тие. Что ж удивительного в том, что с первых же дней советской оккупации (принято говорить - «освобож­дения из-под власти бояр и капиталистов», но отчего не назвать все своими именами, ведь только вор не го­ворит «я украл», а «я позаимствовал») ко мне вереницей приходили из села люди:

    - Что же это будет, дудука? Что нас ждет? Я была настроена оптимистически... или хотела сама себя в этом убедить, ведь легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым!

    - Что будет? Разумеется, со временем мы это узна­ем. А пока что можно сказать лишь одно: пусть каж­дый занимается своим делом и делает его хорошо. Не поступай плохо - и никто тебя не обидит! Теперь у нас советские законы; значит, будем подчиняться советс­ким законам. А мы - земледельцы. Наше дело - выра­щивать хлеб, и делать это нужно как можно лучше!

     
     «Что это за базар?!»

    Возвращаюсь я однажды с поля. Дело было в пер­вых числах июля.

    В комнатах пахнет нафталином.

    - Мама! Это что здесь такое?!

    Мама явно смущена. Сундук открыт. На кровати, на стульях разложены шерстяные вещи - нехитрое мамино рукоделие: шаль, чепчики, чулки, носки, коф­ты, свитера - из кроличьей и овечьей шерсти. И от­борные каракулевые смушки*.

    - Мама! Что за базар?!

    - Видишь ли, ко мне приходила Нина Димитриевна и посоветовала кое-какие зимние вещи отвезти в город... А вдруг решат, что у нас слишком много? Ведь могут забрать, как излишки, и оставят нам по одной лишь смене.

    - Фу, мама, стыдись! Неужели мы должны красть собственные вещи? У нас нет ничего, приобретен­ного нечестным путем, и ничего мы не будем делать тайком, как злоумышленники, у которых совесть не­чиста! Стыдись! Я этого от тебя не ожидала!

    - И я так думала, но... Впрочем, ты, наверное, права. И с этими словами мама опять сложила все свои чепчики и кофточки.

    Разумеется, мама была не права: «всего лишь по од­ной смене» нам не оставили.
    Нас выгнали из дома босиком с непокрытой голо­вой.


    Румынский солдат

    Время неумолимо бежало. Прошла первая неделя июля. Работала я как одержимая. Искала ли я в фи­зической усталости защиту от подспудного беспо­койства, порожденного какой-то неуверенностью? Не знаю...

    Поздно вечером я ужинаю. Целый день работы в поле дает о себе знать: приятная усталость, удовле­творенность после хорошо выполненной работы и волчий аппетит. Ужинаю возле, открытого настежь венецианского окна при лунном свете. Лампу я не зажгла: луна такая яркая! На ужин жареная картош­ка, хлеб, вино.

    Открывается дверь - на пороге румынский солдат.

    - Сева! Ты ли это? Слава Богу!

    - Вот в этом-то я не так уж уверен, все ли слава Богу? Что тут происходит? Как наши? Я - прямо к тебе.

    - Да все хорошо! Чего это у тебя такой расстро­енный вид?

    - Все хорошо, говоришь ты... пока? А может быть, так, как у того янки, который, падая с сорок второго этажа и пролетая мимо тридцатого, успел крикнуть своему товарищу: «Пока что все о'кей!»

    Узнаю его историю. По окончании агротехничес­кой школы, 17-ти лет, он пошел волонтером в артил­лерию. Образованный, смышленый парень вскоре получил звание сержанта. Их часть стояла в Оргееве. Неожиданное появление советских танков и при­каз уходить в Румынию застали их врасплох. Офи­церы (на то они и румынские офицеры!) бросили свою часть на произвол судьбы и расторопность сер­жанта. Севка всегда был мальчиком практичным, лю­бящим порядок. Он сжег брошенные начальством ар­хивы, бросил походные кухни и пекарню, которые почему-то волокли в Румынию. Зато орудия с бое­припасами в целости и сохранности привел к мосту в Унгенах. Но тут на него нашли сомнения: он не хо­тел в Румынию, а как дезертировать без разрешения? Он привык, удирая с работы или с практического урока, спрашивать разрешения у старшего брата Сережи. Как быть? Следуя доброй привычке, он по­дошел к тому офицеру, которому передал на грани­це приведенную им артиллерийскую часть, и попро­сил разрешения дезертировать. К счастью, это был не румын, а венгр. Он внимательно осмотрел вытя­нувшегося перед ним во фрунт мальчика и спросил: «Ты кто? Румын?» - «Нет, русский». - «Так и ступай к русским!» Севка бросил свой наган в обозную повоз­ку, пустил коня на мост, хлопнув его по крупу, и по­шел пешком обратно.
    - Вот я и не знаю, хорошо ли я поступил?
    - Разумеется, хорошо! Ты же - русский! Здесь ты дома!

    Разве бы я поверила, скажи мне кто-нибудь, что ни ему, ни мне в России не будет ни дома, ни роди­ны?!

    Не хочу краснеть за свои поступки

    Я вела себя, как страус. Только вместо песка пря­тала голову в работу. Но даже я не могла не заме­тить, что атмосфера становилась все более и более душной, наэлектризованной. Ползли какие-то слухи. Все чего-то ждали. И - боялись. Когда ко мне в пер­вый раз пришел какой-то субъект и предложил про­дать ему корову, я его попросту прогнала. Но за ним следом стали все чаще приходить люди, порой даже неплохие, и на все лады начинали меня уговаривать:

    - Распродавай все, что можешь: скот, свиней, хлеб... Сегодня это твое, завтра им станут распоря­жаться другие, а послезавтра это имущество будет для тебя петлей на шее и клеймом!

    Мне это надоело. Ничего незаконного я не делала и делать не буду. Я подчиняюсь закону и оставляю

    за собой лишь одно: право смотреть людям в глаза и не краснеть за свои поступки.

    Я пошла в сельский комитет и заявила:

    - Давайте-ка пришлите своих уполномоченных ко мне! Я хочу, чтобы видели и взяли на учет все, что у меня есть. И я считаю себя за все в ответе: что будет сочтено излишком, что надо будет внести в фонд сов­хоза или колхоза - будет мною сдано сполна! Я не знаю нашей Конституции, но я знаю закон совести и не хочу кривотолков.

    Гриша Пынзарь с понятыми, по моему настоянию, пришел и убедился, что у меня все как на ладони. Все переписали, обмерили. И я успокоилась.


    Митинг, решивший нашу судьбу

    В субботу, 9 июля, у нас в Цепилове был митинг. Я не пошла: была занята прополкой свеклы, что рос­ла на опушке леса.

    Издалека до нас долетали взрывы смеха, галдеж. Изредка свист.

    Вечером ко мне пришли несколько пареньков.

    - Ой, смеху было! Собрались мы. И вот приехали какие-то начальники. Стали всяко-разно говорить: «Мы, вас освободили, раскрепостили. Теперь у вас будет новая, счастливая жизнь! Вот у нас в колхо­зах получают даже по 2 килограмма на трудодень». Мы чуть со смеха не повалились! Чтобы мы за 2 ки­лограмма хлеба работали, да на своих харчах! Тог­да выступили Спиридон Мотрук и Леня Волченко. Они бедняки: ни кола ни двора - им и говорить ловчее. Их-то никто не попрекнет, не заподозрит! «Да что вы, - говорит Спиридон, - зачем мне ваши 2 ки­лограмма в колхозе? Я пойду косить к нашей барыш­не и получу 50 килограмм в день. И накормят меня пять раз от пуза, а вечером кварту вина вдобавок!» И все поддержали: «Верно, - говорят, - не нужно нам ваших двух килограммов! Мы своим курам боль­ше насыпаем!» На том и кончилось...

    Увы! Я тогда и не поняла, что именно на этом окон­чилось все мое благополучие, все мои труды и на­дежды! Отныне судьба моя была предрешена. Впро­чем - нет: предрешена она была куда раньше. А теперь все было лишь ускорено и обставлено са­мым впечатляющим образом.

    Проекты, расчеты - наивные до слез!

    Воскресенье, 10 июля. Ясный, летний день. Жар­ко. Еще несколько таких дней - и надо будет при­ступать к уборке хлеба. У меня 20 гектаров отбор­ной пшеницы «Белая Банатка». Сорт очень хороший. Но имеет один недостаток: если он сегодня созрел, то сегодня его и убирай. Завтра он будет уже осы­паться. Но кто будет убирать?

    Сколько раз в жизни мне приходилось замечать, что легче всего обмануть того, кто хочет быть об­манутым. Вот и сейчас: я отказывалась видеть правду и цеплялась за веру в справедливость, в закон. Прежде всего, рассуждала я, нужно понять, какие у меня права и в чем заключаются обязанности. И самое главное - пшеница не должна осыпаться. Кто же может указать мне, ясно и точно, как эти со­мнения разрешает закон, которому я решила безо­говорочно подчиниться, не затаив в душе ни тени лукавства? Очевидно, представитель закона. А по­скольку власти у нас были пока что лишь военные, то решено было сходить к военному прокурору.

    Было воскресенье. Лошади должны были отдох­нуть хорошенько: предстояла страда - самая напря­женная рабочая пора. Погода замечательная, и мы с мамой решили утром, по прохладце, сходить пеш­ком в город.

    Как мы с ней шли последний раз в жизни по этой так нам хорошо знакомой дороге и о чем говорили, в памяти у меня не сохранилось. Мы просто шли че­рез сельский выгон, затем - садами, где начинала созревать вишня. Вот дорога пошла петлять через виноградники, вниз. Блеснул Днестр - широкая се­ребряная лента. Отчего-то эта панорама так мне за­помнилась, что и сейчас, через четверть века, мне кажется, что все это я видела вчера!

    Больше по этой дороге не суждено нам было хо­дить. И никогда уже не было на душе так ясно и спо­койно.


    Зачем прокурор лгал?

    И вот - мы у прокурора. Низкая комната - учитель­ская в бывшем лицее, LiceuI Xenopol.*

    За письменным столом - коренастый, симпатичный с виду военный, почему-то в фуражке. Я изложила ему все свои сомнения, все, что мне неясно. Как я реши­ла, так и поступила, ничего не скрывая и не умалчи­вая.

    Диалог был приблизительно таков. Для начала я пе­речислила до мельчайших подробностей все, что у меня есть. Не сочла нужным скрывать, что нас счита­ют помещиками - по крайней мере, так мне сказали те конноартиллеристы, которые реквизировали сено.

    Особенно я подчеркнула, что главный вопрос, ко­торый должен быть безотлагательно решен, это судь­ба 20 гектаров пшеницы, которая пропадет, если ее своевременно не убрать.

    - Какие же вы помещики? - пожал плечами проку­рор. - 46 гектаров, крестьянский дом в 3 комнаты. Это не помещичье, а кулацкое хозяйство. Не скрою: все­го этого вам не оставят, да вы и сами не захотите, так как налоги были бы для вас непосильны! Дом и сад -безусловно ваши, живите, трудитесь, обрабатывайте то, что вы в состоянии обработать собственными ру­ками, не используя наемный труд. Пару лошадей, со­ответствующий инвентарь - это по вашему выбору; корову или даже две вы также отберите, какие вам нравятся. Ну а мелкий скот: овцы, свиньи и разная там птица - это, безусловно, ваше...

    - Понятно! И все же - главный вопрос: кому уби­рать пшеницу? Пусть она не моя, но пропадать она не должна! Ведь это народное богатство!

    - Это вы правильно заметили! И за то, чтобы оно не пропало, вы в ответе. Собирать пшеницу должны вы.

    - Ладно! Собрать нужно... Но как расплачиваться с уборщиками?

    - А как у вас принято расплачиваться?

    - Зависит от желания косарей. Чаще всего - от ско­шенной десятины: скосить, связать, сложить в крес­ты и подгресть. Можно - за пятый сноп; иногда за косу 3 пуда, то есть 50 килограммов в день. Харчи всегда мои. Иногда люди предпочитают за деньги, так как в это время года зерно дешевое, и если у человека сво­его хлеба довольно, то предпочитают получить день­гами. Но теперь это вряд ли возможно: денег мне взять негде. Да и неизвестно, какие деньги будут у нас в ходу.

    -Да, это трудно решить... Что же, по-вашему, де­лать? Пшеница должна быть убрана!

    - Что ж, за уборку дам пятый сноп. Так или иначе, пшеница будет в сохранности. А дальше вы укажете, как и что полагается делать.

    - Желаю вам с мамашей полного успеха! Всегда об­ращайтесь к нам и можете рассчитывать на помощь.

     Я очень рад видеть с вашей стороны желание трудить­ся для общей пользы!

    С крепким рукопожатием мы расстались. Как да­леки мы были от мысли, что в ту минуту, когда этот человек - юрист, представитель закона, символ спра­ведливости - так обнадеживающе жал мою руку и желал успеха, было уже решено - с его ведома - на­глядно расправиться с нами, помещиками!


    «С тобой я ничего не боюсь!»

    Мы вышли из прокуратуры и остановились у крыльца. После полутемной комнаты солнце осле­пило нас.

    - Как все странно! - сказала мама. - Прокурор, кажется, очень славный, сердечный человек. И все же все это так необычно, что голова кружится! Сколько перемен! За ошибки надо платить... Не мы делали эти ошибки, а наши предки - все это дворян­ство, помещики царских времен! Они были эгоистич­ны и неразумны, они не могли, а может быть, и не желали заботиться о народе - дать ему образова­ние и хороших чиновников, а не тех взяточников и картежников, о которых писал Чехов! Сколько было совершено ошибок! Мы с тобой никого никогда не обижали. А папа? Он был идеальный, кристально-чистый человек, наделенный гражданским муже­ством. Своим отцом ты можешь только гордиться!

    И все-таки мы с тобой должны теперь расплачивать­ся за всех этих Победоносцевых и Сухомлиновых, за всех тех, кто не сумел создать великую Россию и довел страну до великих потрясений! Заметила ли ты: при прежней царской России главой нашей се­мьи был папа; когда мы переехали в Румынию, папа держался в стороне, а роль главы перешла ко мне -я знала в совершенстве язык, могла бороться с ру­мынскими бюрократами, защищать наши интересы и добилась в этой борьбе победы. Теперь же, при советском строе, главой становишься ты: молодой строй - молодежи открывается дорога! Иди смело по ней! А я с тобой ничего не боюсь и верю, что с тобой я как у Христа за пазухой и что все будет хо­рошо! Идем же домой. И знаешь что? Сделаем се­годня на обед вареники с малиной! Вишни пока что зеленоваты... Свежая сметана у нас есть, а сахар сейчас купим: полкилограмма на сегодня нам хватит. В мой ридикюль больше и не войдет.

    И мы пошли, оживленно разговаривая, домой. Ста­новилось жарко, и мы избрали дорогу чуть более длинную - через лес. Если бы мы прошли обычным путем, через деревню, то мы увидали бы, как выго­няют из дома дядю Борю - младшего брата моего отца... Впрочем, что могли мы сделать? Отвести удар мы не могли. Что легче: видеть, что над тобой зане­сен топор, или получить удар неожиданно?

    Короче говоря, занесенного топора мы не видели.


    Вареники с малиной

    Из лесу через сад и пустынный двор мы прошли в дом и переоделись. Мама сняла траурное платье и шляпу с вуалью, накинула легкий серенький ха­латик, надела туфли-шлепанцы и принялась за тес­то для вареников; я сбросила сапоги, взяла решето и направилась в сад - нарвать малины.

    Какая была крупная, сочная у нас малина!

    С полным решетом возвращалась я из сада, при­танцовывая и подсвистывая какой-то пичужке, ка­жется овсянке.

    Это были последние в нашей жизни счастливые минуты...

    Какая крупная, душистая малина! И вообще, как хороша жизнь, как ярко солнце на чистом, голубом небе! Наверное, мама уже раскатывает тесто. Ма­лину нужно засыпать сахаром...

    Кто взял у меня из рук решето с малиной? Не по­мню... Вот мама стоит в халате, перепачканном му­кой; в руках, вымазанных тестом, черная сумочка. Зачем? Что это за люди? Чужие, незнакомые... Все молчат. Или я просто не слышу? Такое чувство, буд­то меня стукнули по голове. Не больно... Но я ни­чего не понимаю. И небо уже не голубое.

    Как мы прошли с мамой через сад - не помню. Поняла я все, лишь когда мы очутились возле папи­ной могилы. Теперь я поняла: нас выгнали.

    Это не ария Дубровского *, это обухом по голове!

    Ни стона, ни слезы не проронила мама, опустив­шись на колени и припав лицом к нагретой земле. Я опустилась с нею рядом и поцеловала крест...

    Сколько времени прошло? минута? час? Не знаю...

    Кругом нас - женщины. Много женщин. С деть­ми на руках. Вот Анисия со своей новорожденной. Вот Аксиния Ротарь, на руках у нее Василика, тоже мой крестник, - тот самый Василика, который упал в чугун вареной тыквы. Как он мне искусал руки, когда я оказывала ему скорую помощь! Да, врач сказал, это было чудо, что он остался в живых, и то лишь благодаря тому, что я сразу отвезла его в больницу.

    А женщины отовсюду бегут, бегут. Что им нуж­но, всем этим женщинам? Я встаю.

    - Идем, мама!.. - И помогаю ей подняться на ноги.

    Что тут произошло! Боже мой! Женщины заго­лосили, срывая с головы платки. Те, у кого на ру­ках были дети, побросали их на папину могилу. Вопли и рыдания баб, писк перепуганных ребятишек... Сквозь эту какофонию прорывались лишь от­дельные выкрики:

    - Кукона такая добрая - нам всем как родная мать! Последние пришли времена - конец света! Где это видано - из родного дома выгнать! Не замолить такого греха: на нас всех падет проклятие! Не бу­дет добра ни нам, ни детям нашим! Проклятие па­дет на всех нас! Могилы разверзнутся от такой не­справедливости!

    Женщины ползали на коленях, хватая маму за край халата:

    - Сними с нас проклятие! Не будет нам и детям нашим счастья!

    Я тащила маму под руку. Она шла, не оглядыва­ясь, не пролив ни единой слезинки. Возле папиной могилы остались женщины - большинство на ко­ленях, простоволосые, провожающие нас воплями и причитаниями.

    У нас с мамой слез не было.

    И вдруг мне вспомнилось: несколько дней тому назад мама разбила свою чайную чашку - простень­кую, беленькую - и неутешно плакала:

    - Из этой чашки я пила, когда рядом со мной был мой Тоня!

    И слезы лились рекой. Мама была неутешна. А ведь это была только чашка!

    Какой мерой измеряется горе? И что такое сле­зы?


    О tempora, о mores! *

    И вот мы снова в Сороках... Но как все изменилось! Когда мама, бывало, приезжала в Сороки - на своей рес­сорной бричке, нагруженной с верхом разного рода де­ревенскими подарками: кому индейка, кому корзина фруктов, крынка сметаны, ком масла или сотня яиц, -все встречали мою маму с распростертыми объятиями, ведь все знали, что, кроме этих мелочей, будет и что-либо покрупнее: воз дров, мешок отборной муки, кар­тошка...

    - Почему вас давно не видно?!

    - А к нам когда?

    Когда же Александра Алексеевна пришла пешком, в сером халатике, шлепанцах на босу ногу и с непокры­той головой, то вдруг оказалось, что места ни у кого нет:

    - Ах! К нам из деревни родственники приехали...

    - А у нас на постое военные...

    Казалось, что горе, нас постигшее, заразно, и все, бо­ясь заразиться, захлопывали перед нашим носом две­ри. Лишь одна старушка, Эмма Яковлевна Гнанг-Добровольская, предоставила в мамино распоряжение маленькую каморку.

    - Мне 86 лет, - сказала старушка. - И, кроме Бога, бояться некого! Вы всегда были у меня желанной гос­тьей; располагайтесь и сейчас, как у себя дома.

    Категория: История | Добавил: Elena17 (28.05.2016)
    Просмотров: 120 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, геноцид русских, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 584

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru