Русская Стратегия

      Цитата недели: "Кто не знал ещё недавно, что наше государство есть государство Русское – не польское, не финское, не татарское, тем паче не еврейское, а именно Русское, созданное Русским народом, поддерживаемое Русским народом и не способное прожить полустолетия, если в нём окажется подорвана гегемония Русского народа? Теперь эту азбучную истину забыли чуть не все." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1658]
Русская Мысль [241]
Духовность и Культура [309]
Архив [813]
Курсы военного самообразования [71]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 11
Гостей: 11
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Глеб Анищенко. История одной семьи. Архангельские (2)

    6. Софья

    СОФЬЯ МИХАЙЛОВНА АНИЩЕНКО (20.7.1900–19.3.1945) – последний ребенок в семье. По возрасту Зое и Ольге она вполне годилась в дочери.

    Соне Архангельской, ровеснице века, «жизнь перебило» еще и до «рассвета». К революции она только-только успела окончить гимназию в Сумах. А там – те же самостийники, гетман, немцы, белые, красные… И не было уже в живых Михаила Егоровича, который мог послать детей в любой университет Европы… И пришлось гимназисточке, с внушенными ей, но лично не опробованными представлениями о прежней жизни, встраиваться в жизнь новую.

    В 18-м окончила курсы машинисток в Ракитном[9], там и стучала на машинке на сахарозаводе. Там в 1925-м познакомилась со своим будущим мужем.

     

    Иван Антонович Анищенко (30.4.1894–19.2.1962) – белорусский крестьянин (у малороссов эта фамилия начинается с «О»). Родился в селе Круговец Поповской волости Гомельского уезда Могилевской губернии (60 верст от Гомеля). У Анищенок было прозвище «Цыгане» – дед И.А. украл из табора цыганку и женился на ней. В начале ХХ века семья перебралась в новую деревню, которую после революции назвали Лениндар. На этом месте не было водоема, но были родники. Около них нарыли несколько прудов (назывались «копанки») и основали деревню. Лениндар входил в Круговецкий район, теперь – в Добрушский.

    У моего прадеда Антона Анищенко было три сына (по старшинству): Григорий, Иван, Афанасий. Незадолго до революции Григорий и Иван решили завести свое производство. Распределили роли: Григорий поехал в Канаду (тогда много белорусов уезжало на заработки в Северную Америку) зарабатывать деньги на предприятие, а Иван должен был получить техническое образование, чтобы потом вести производство. Так и сделали. И.А. поступил в институт в Вильно и окончил его по специальности инженер-химик.

    Но тут грянула революция: планы частного предприятия лопнули, и Григорий остался в Канаде. Семья пыталась всячески скрыть само его существование: родственники за границей – пятно на биографии. Но в 1960-е годы (когда наступило потепление между СССР и Западом) в Лениндар брату Афанасию пришло письмо из Канады от Григория: он был владельцем ниточной фабрики. Лениндарцы уверяли, что, не открывая конверта, отдали его в сельсовет, боясь обвинения в связи с капиталистами. Тогда откуда узнали про фабрику?.. Я в свое время пытался разыскать Григория, но безуспешно.

    Иван же остался в СССР со своим образованием. После института служил инженером на хлебозаводе в Черкассах. В Малороссии и встретил Софью Михайловну. Венчались они в Сумах, в Троицком соборе.

    В связи с детским приютом я упоминал И.Г. Харитоненко. Так вот, Троицкий собор построил его сын Павел Иванович – миллионер, крупнейший сахарозаводчик России и один из самых значительных благотворителей. В частности, он участвовал в финансировании цветаевского Музея изящных искусств (ныне ГМИИ им. А.С.Пушкина) в Москве, памятника Богдану Хмельницкому в Киеве[10]. Имя Харитоненко я слышал с детства, но бывая в здании Британского посольства на Софийской набережной[11], даже не подозревал, что особняк этот построил для себя именно он. (По словам королевы Елизаветы II, «особняк на Софийской набережной – самая красивая британская резиденция в мире».)

    Павел Харитоненко, уроженец Сум, сделал этот город столицей своего «сахарного королевства». И как украшение этой столицы задумал возвести грандиознейший собор (рядом с домом Архангельских – Троицкая, 24-а). В создании его принимали участие А.В. Щусев, М.В. Нестеров, К.С. Петров-Водкин. Но довершить начатое Павел Иванович не успел – умер в 1914-м. Да и вообще, было не до храма: началась одна война, потом другая… В саду около собора в 1919-м в братской могиле захоронили тела 22-х белогвардейцев (в 60-е при постройке хрущобы ее разрыли, кости долго лежали не захороненными). А храм так и стоял неосвященным. Маргарита Викторовна Сергиенко – автор замечательной книги о Троицкой и Псельской улицах в Сумах – пишет по этому поводу:

     «Коллекционеры говорят, что, согласно “Сумскому вестнику», собор был освящен в ноябре 1917 года. Но старожилы считают, что он так и не был освящен. На паперть подбросили мертвого младенца, чем собор осквернили. Есть легенда, что В.А. Харитоненко[12] дала 1 000 руб. Д.Л. Калениченко для его венчания в новой церкви с Ксенией Викентиевной» [13].

    И далее автор книги продолжает историю сумчан:

    «В 1914 году Давид Львович Калениченко и Ксения Викентиевна Носович венчаются в новом (неосвященном) соборе, что явилось плохим предзнаменованием. Так и случилось».

    Плохим предзнаменованием венчание в неосвященном храме стало и для моих деда с бабкой: семейная жизнь не сложилась. Но это было потом. А 17-го мая 1926-го г. в Сумах во флигеле на Троицкой родился их первый ребенок – моя мать Наталия Ивановна Анищенко (в семье ее звали Талочка).

    В том же году Анищенки переехали в Москву. И.А. служил в Наркомате тяжелой промышленности. Сначала снимали комнатку в Богородском у монахини Наталии возле Преображенского храма (Токарный пер, 3-1; переулок упразднен в начале 1970-х гг.).

    Село Богородское (между Ростокиным, Сокольниками, Преображенкой, Черкизовым) когда-то было известно на Москве как живописнейшее дачное место, где снимали дачи Шишкин, Чайковский, Бородин, Балакирев. Но в 1887-м г. известный банкир Лазарь Поляков построили там завод по производству калош – «Богатырь» (после революции он покраснел и стал «Красным богатырем»; сейчас закрыт), и место превратилось в рабочий поселок деревенского типа.

    Несколько ранее в Богородском возвели храм (тот самый, около которого снимали комнату Анищенки) – деревянную церковь Преображения Господня (кладбищенская часовня XVII века Успения Пресвятой Богородицы, по которой и получил название район, давно уже не существовала). В 1879-м село было включено в черту Москвы.

    Богородский храм знаменит тем, во-первых, что это – единственная сохранившаяся в Москве деревянная церковь. А во-вторых, – единственная церковь, которую после революции спасли от закрытия рабочие.

    В 1917-1949 гг. настоятелем храма был протоиерей Алексий Добросердов. Батюшка необычный: он вел большую духовно-просветительскую работу среди рабочих завода «Богатырь». Тогда это было редкостью: духовенство, как правило, сторонилось рабочих. «Пролетарский» батюшка мог себе позволить то, что строжайше запрещалось атеистической властью: ходил по Богородскому в подряснике с наперсным крестом, благословляя направо и налево. Когда большевики решили снести храм, масса рабочих стеной встала вокруг него. Храм так никогда и не закрывался, действует поныне.

     

    Итак, Анищенки переехали в Москву в 1926-м году. Во время НЭПа шло, как я уже упоминал, кооперативное строительство жилья, и Наркомат, где служил И.А., предлагал своим работникам купить квартиры в полностью благоустроенных каменных домах. Многие так и сделали (некоторые из этих красных домов и сейчас стоят рядом с заводом «Красный богатырь»), но И.А. отказался из-за крестьянской тяги к земле: купил участок там же, в Богородском и построил свой дом (Андреево-Забелинская ул., 30). Переехали в него почти на четырехлетие дочери Наталии – 18-го мая 1830-го. И.А. завел корову, насадил довольно большой фруктовый сад. Но главной его страстью было цветоводство: не просто сажал цветы, а выводил новые сорта гладиолусов и георгинов. Постоянно участвовал в выставках, был известным цветоводом. Три выведенных им сорта гладиолусов были официально названы в честь его внуков: «Олечка Анищенко», «Танечка Анищенко», «Глебушка Анищенко». На участке всегда были собаки, на крыше – голубятня. Часть комнат дома сдавалась.

    Ивану Антоновичу я крайне обязан не только сортом гладиолусов: он спас меня от Сталина. Когда генеральный секретарь ЦК ВКП(б) умер, мне еще не было и пяти месяцев от роду. Моя мать, захваченная общим поклонением вождю, решила, что я должен обязательно увидеть Сталина хотя бы в гробу, и собралась нести младенца в Колонный зал. Но дед сказал: «Нет, ты сама, дура, иди, а внука я не дам». Так никто и не пошел, обошлось без нас... Известно, что прощание со Сталиным вылилось в грандиозную давку со многими жертвами. Естественно, в первую очередь пострадали маленькие дети. А меня спас дед.

    Еще до переезда у И.А. и С.М. родился второй сын – Николай Иванович Анищенко (1928–1990; его дочери: Ольга Смит, г.р. 1949 и Татьяна Разумова, г.р. 1952). Но, повторяю, семейная жизнь не заладилась: в 1937-м Анищенки развелись.

    Иван Антонович вскорости женился во второй раз – на своей старой знакомой еще по Малороссии. Вторая жена И.А. Евдокия Ивановна Стасенкова (14.03.1902–08.11.1985) была человеком замечательным. Происходила, как и И.А., из белорусской крестьянской семьи. Ее отец был весьма зажиточным хозяином, довольно крупным поставщиком хлеба. Однако, накопив достаточно денег, прекратил заниматься земледелием: всего не заработаешь. Продал свое деревенское хозяйство, переехал в Гомель, где построил большой, богатый дом недалеко от дворца князя Паскевича, и записался в купцы 2-й гильдии. Но торговлей, кажется, всерьез не занимался. Большую часть денег тратил на воспитание и образование детей.

     Воспитывал их и сам. Евдокия Ивановна вспоминала такой эпизод. Ее братья покупали всякие западные привозные штучки и говорили отцу: «Вот как замечательно за границей все делают, а у нас так не умеют!» Мудрый отец отвечал: «Забудьте про то, хлопцы, главное, чтоб русский мужик хлеб растил – он это гарно умеет делать, – а за наш хлеб всяких штучек горы навезут».

    В Е.И. был влюблен молодой улан. Когда он уходил на Германскую войну, они дали друг другу клятву верности. Но улан исчез бесследно в военно-революционном потоке. Евдокия Ивановна очень долго ждала, из-за этого в первый раз отказала Ивану Антоновичу. Она так об этом рассказывала и в старости, что, похоже, любила этого улана всю жизнь.

    В 1919-м Гомель был захвачен двумя восставшими против Советской власти полками Красной армии. Возглавлял их бывший царский штабс-капитан меньшевик Владимир Стрекопытов. Лозунг восставших был: «Россия без коммунистов и жидов».

    Отец Евдокии Ивановны спрятал в подвале своего дома большую группу гомельских евреев, боявшихся погромов. Но через какое-то время Стрекопытов разместил в этом же доме часть своего штаба, насколько я понимаю, его охрану (сам штаб был во дворце): Е.И. рассказывала, что на их дворе стояли пушки и пулеметы. Так и жили несколько дней: вверху – стрекопытовцы, а внизу – евреи. Евдокия Ивановна в свои семнадцать лет бегала к пушкам смотреть, что происходит вокруг. Красные это дело видели в бинокли и после взятия Гомеля расклеили листовки о розыске любовницы Стрекопытова. Слава Богу, не нашли эту «любовницу»… А вот отца арестовали за помощь восставшим. Освободили его только по ходатайству делегации гомельских евреев во главе с раввином.

    По Е.И. никто бы не сказал, что она происходила из крестьян: была человеком интеллигентным, начитанным. До конца дней оставалось искренней и последовательной христианкой, каждое воскресенье ходила в храм. В Богородском это было опасно (Е.И. долгое время работала бухгалтером в школе рядом с домом) и приходилось ездить в Воскресенский храм в Сокольниках. Там ее и отпевали. В старости уже трудно было самой добираться до храма, и я по праздникам с вечера привозил Е.И. к себе в Лефортово, а утром она и в 80 лет отстаивала всю обедню в церкви Петра и Павла. Именно Е.И. (вместе с сослуживицей матери Александрой Ивановной Кулинич) тайно крестили меня во младенчестве.

    Что еще более удивительно, Е.И. во все годы Советской власти относилась к ней прямо враждебно и своих взглядов практически не скрывала. Мало кто в те времена мог на такое осмелиться. Уже в старости слушала западные «голоса», читала «Архипелаг ГУЛАГ», запрещенный в СССР.

    У Ивана Антоновича и Евдокии Ивановны был сын Леонид Иванович Анищенко (10.11.1937–24.4.1990; его дети – Иван Анищенко, 1965–2012 и Екатерина Егорова, г.р. 1975). Леня был типичным богородским мальчишкой военных и послевоенных лет. Таким оставался в душе до конца жизни. Я упоминал, что у деда была голубятня – на ней Леня и вырос. Потом пристрастие к голубям несколько видоизменилось: он стал отлавливать и покупать певчих птиц. На всех стенах висели клетки. Видимо, именно это и было его настоящим призванием. Говоря о птицах, Леня, в общем-то очень немногословный, превращался в поэта. Даже когда просто находился около них, источал какое-то эстетическое вдохновение.

    Судьба сложилась драматично с самого начала. На выпускном вечере какой-то парень пристал к Лениной девушке, возникла потасовка. Побитый парень позвал своих дружков, которые и отмутузили Леньку. Тот побежал домой (жил бок о бок со школой), взял трофейный пистолет своего дядьки (брата Евдокии Ивановны Александра) и прошил одному из своих обидчиков икру. Те заявлять не стали, но собирались жестоко отомстить. А Леня в это время сдружился со шпаной из соседнего района Ростокино (она была «покруче» нашей богородской), которая вызвалась заступиться за него. Сходка двух группировок состоялась в местном центре общения – клубе кожкомбината и завершилась вполне успешно: дело решено было замять. Леня тем временем поступил в МИСИ и преспокойно учился на первом курсе. Но тут арестовали (за другие прегрешения) кого-то из этих ростокинских. Он раскололся и пошел вспоминать все, что знал, в том числе и Ленькину историю вытащил на свет. Естественно, последовали арест и три года лагерей.

    Мог получить и гораздо больше. Во время допросов Леня утверждал, что нашел пистолет на свалке. Следователь же уговаривал назвать хозяина вальтера, уверяя, что это значительно скостит срок. В конце концов уговоры подействовали. Обрадованный следак сунул обвиняемому протокол, а сам вышел заварить чай. Леня рассказывал, что когда он уже взял ручку, чтобы подписать свои показания, вдруг услышал голос: не делай этого! Сколько потом ни старался обескураженный следователь, Леня все отрицал. Потом, уже в лагере, зка ему объяснили, что следствие выводило дело на статью о преступлении, совершенном группой лиц. Если бы Ленька признался, что знал, чей это пистолет, то получил бы значительно больший срок, да еще и «посадил» бы дядьку за незаконное хранение оружия.

    В лагере Леня работал на стройке, там же и продолжил, выйдя на волю. Но мать ему сказала: «Если останешься работягой, то тебя сначала будут называть Ленькой, к старости дорастешь до дяди Лени. А вот Леонидом Иванычем тебе никогда не быть. Иди, учись!» Как ни странно, аргумент подействовал: Леня снова поступил в оставленный им не по своей воле МИСИ, окончил его и работал прорабом на многих стройках Москвы. Стал все-таки Леонидом Иванычем.

    В конце 80-х мы с ним делали ремонт в квартире отца Димитрия Дудко. Вернее, делал Леня, а я был на подхвате. Ремонта там не было с момента въезда – несколько десятилетий. Леонид Иваныч трудился голый по пояс, демонстрируя шикарные лагерные татуировки во все тело (помню, баба была, вроде русалки). А у отца Димитрия дома всегда крутилось множество его духовных детей. На это раз был какой-то полусумасшедший, который долго ходил вокруг Леньки. Оказалось, татуировки разглядывал. А потом начал громко так сетовать: почему, мол, любимый духовный отец допускает к ремонту неправославных уголовников. Длилось это долго, Леня терпел. Потом вдруг соскочил со стремянки и придавил этого православного дурачка каким-то железобетонным взглядом. Длилось все меньше минуты при полном молчании: дурачок скукожился и исчез навсегда. Я понял, за счет чего Леня выстоял на следствии, выжил и сохранил себя в лагере.

    Возвращаюсь к Архангельским. Софья Михайловна после развода с мужем поменяла комнату в его доме на две крохотные тоже в Богородском, неподалеку и переехала туда с детьми – Талочкой и Колей. Улица называлась (по бывшему домовладельцу) Шестаковсковской (д. 4, кв. 2). В 57-м ее переименовали в улицу Барболина. Этот Барболин – сокольнический трамвайщик – из разряда Добрыниных, Люсиков Лисиновых и т.д. – никому неизвестных большевиков, погибших во время революции в Москве и давших свои имена переназванным московским улицам. После застройки района в 1970-е гг. улица, на которой я родился и рос до семи лет, перестала существовать. Однако бессмертное имя Барболина не исчезло, а перекочевало в совсем другой район – на 4-ю Сокольническую. По иронии судьбы, на ту самую, где в 30-е года снимала комнату Галина Архангельская (она-то к этому времени уже умерла).

    Дом на Шестаковсковской был не дом, а конструкция из двух бараков, расположенных буквой «Г». Стояли они «на земле», без фундамента, подпирались столбами под крышу, чтобы не упали. Зато была завалинка – насыпь из шлака, обитая тесом – для теплоты. Хотя особого тепла не было: всю зиму мне не разрешали ходить по полу (он был, как ледяной), с кровати – сразу на двор. Раньше в этих сараях располагался купеческий мучной склад, а после революции его поделили на комнатенки для семи семей (в нашей «палочке» от «Г» – 4, в другой – 3). Уборная была одна, вернее, две: одна для всех, а вторая – персональная, для сапожника Ивана Филатовича Павельева. Такая привилегия полагалась ему как инвалиду без двух ног. Ноги он потерял в войну, но не на войне: в 41-м во время зимнего голода в резиновых сапогах полез воровать морковь на совхозное поле, появился сторож, и пришлось И.Ф. целую ночь лежать в сапогах на снегу – обморожение и гангрена. А не лежал бы, так посадили б. С Филатычем мы были друзьями, и я, единственный на весь дом, имел право ходить в его персональный клозет. Это по большой нужде, а для малой была ива. Удивительное дело! Когда я через двадцать лет после нашего переезда, приехал в Богородское, то там не осталось не только дома и окружавших его деревьев, но и самой улицы – вразброс высились многоэтажки. А та самая ива стояла – цела и невредима.

    На Шестаковской и обосновалась Софья Михайловна с детьми. Кое-что о ней я уже говорил в связи с Галиной, помощь которой была неоценима. И работали они поначалу вместе – машинистками в ВНИЛАМИ. Во время битвы под Москвой дочь Наталья 8 месяцев пробыла в эвакуации в Челябинске-15, а потом Галина забрала ее к себе на Опытную. С.М. осталась с сыном Николаем, служила машинисткой в милиции на Красносельской, потом рабочей на Сокольническом хлебозаводе. Жалование было грошовое, чтобы прокормить сына, она тайно выносила на груди куски теста. Однажды с этим тестом поймали на проходной – простили, но она чуть не умерла от позора. Умерла же С.М. чуть позже, в марте 45-го от рака печени, совсем немного не дожив до победы и до 45-ти лет. Скончалась на Опытной, там и погребена.

     

    7. Глеб

    ГЛЕБ МИХАЙЛОВИЧ АРХАНГЕЛЬСКИЙ (1897–1919) – пятый ребенок в семье. Я нарушил хронологию: Глеб старше Софьи. Но он действительно стоит особняком в ряду детей Архангельских. Во-первых, единственный мужчина. Во-вторых, умер самым первым и самым молодым. В-третьих, и по своему типу, насколько это можно понять, мало походил на сестер.

    Всем бросалась в глаза его истовая религиозность. Входя в любой дом, подолгу молился на иконы, не пропускал служб. Семья-то была, по сути, разночинской, а интеллигентская среда начала ХХ века особой религиозностью не отличалась. Нет, сестры Архангельские не были атеистками, но и церковности не было. Глеб в этом смысле выглядел белой вороной не только в семье, но и во всем своем кругу.

    В нем соединялись самые противоположные свойства. С одной стороны, в семье ходили анекдоты о его неуклюжести в быту. Например, как-то раз в задумчивости сел в корзину с яйцами, закупленными Марией к Пасхе. А с другой, – был отличным футболистом, чуть не весь досуг посвящал футболу. Одно время входил в сборную Харькова. А это – знаменитая команда: полуфиналист обоих состоявшихся чемпионатов Российской Империи. Если церковность в среде сумской интеллигенции воспринималась как архаизм, то футбол был явным модернизмом.

    После окончания реального училища Глеб поступил в Харьковский технологический институт.

    Но продолжалась война, и ушел на нее студент вольноопределяющимся. Воевал на Восточном фронте, в Румынии, дослужился до подпоручика. Галина Михайловна не раз говорила, что Глеб был георгиевским кавалером, и что крест продали во время очередного голода. Правда, в списке кавалеров я его не отыскал. Не знаю… Вообще, все, что связано с судьбой Глеба покрыто тайной. Не то, чтобы его имя было под запретом, нет. Для Галины Михайловны он бы был самым близким в семье (хотя бы по возрасту), и она о нем очень часто вспоминала. Однако не только она, но и все говорили как-то туманно. Именно Галина предложила назвать меня в честь брата. Хотя моя мать это скрывала: уверяла, что имя взяла из романа когда-то известного советского писателя Виссариона Саянова «Земля и небо». Там был летчик Глеб Победоносцев (каюсь, роман о своем тезке так и не прочитал). Все боялись, конспирировались. Мария Михайловна сказала как-то моей матери: «Ты не в честь нашего Глеба сына назвала? Если – да, то очень жаль».

    Родственники озвучивали разные версии смерти Глеба. Одни говорили, что погиб на Германской войне. Другие, что вернулся с войны и тут же умер от чахотки. Это вообще как-то странно: молодой человек, спортсмен, фронтовик, и вдруг внезапная чахотка? Говорили, что в Сумах даже могила была рядом с отцом. Только никто ее не видел и даже места указать не мог (заодно затерялась и могила Михаила Егоровича, хотя Зоина сохранилась).

    Летом 1964-го года в свои 12 лет я в последний раз был в Сумах у дяди Коли Лащенко. Хотя его мать Ольга Михайловна к тому времени уже умерла, атмосфера в доме на Псельской была еще почти дореволюционной. По вечерам собирались гости «из прежних», распивали чаи, разговаривали, играли в лото. И вот, входит как-то пожилая дама и начинает меня обнимать-целовать: «Ой, как же ты похож на нашего Глеба!» Оказалось, она была когда-то его невестой. «Ой, как похож, особенно, когда он в последний раз заезжал с войны в 19-м году…» Моих исторических познаний и тогда хватило, чтобы увидеть нестыковку этого приезда со всеми известными мне версиями и задать глупейший вопрос: «С какой войны?» Тут все смутились, зашикали на даму и как-то это дело замяли.

    Вернулся в Москву я, наверное, в августе и еще успел застать в живых Галину Михайловну, умерла она в конце сентября. Делюсь с ней своими недоумениями. Г.М. тотчас вспоминает эту даму, но теряется, что ответить: врать она вообще не могла. И вот, преодолев все внутренние запреты, рассказывает, что Глеб после войны Германской воевал еще и на Гражданской, там погиб (она не знала, как именно). Пытаясь оправдать брата в моих глазах, говорила, что он не сам пошел, а вслед за своим командиром. Тогда я в первый раз услышал фамилию Дроздовский, вспомнил ее много позже. – «Так что они были белогвардейцы?» Слово это тогда употреблялось исключительно как ругательство. – «Они были честные люди…»

    Разговор этот не имел продолжения: вскоре после него Г.М. умерла. Если бы я был на несколько лет старше! И со мной раньше можно было бы затрагивать это тему…

    Вести разговор с другими родственниками я пытался, но тщетно: они либо по-прежнему боялись, либо сами ничего не знали. Безуспешными оказались и попытки выяснить хоть что-нибудь о судьбе Глеба в белоэмигрантской среде, которую я еще застал во время своих «перестроечных» поездок за границу. Кто-то вспомнил дроздовца Архангельского, бывшего в эмиграции, но Петра – явно другого человека.

    Хотя определенная картина складывалась. Служба Глеба в Румынии – там же воевал и полковник Дроздовский. Следование за своим командиром – вступление в Бригаду русских добровольцев Дроздовского. Приезд в Сумы в девятнадцатом году – именно «дроздами» (уже после смерти самого Дроздовского) были выбиты из Сум красные войска в июле 1919-го. Не факт, что Глеб освобождал родной город (хотя это было бы красиво), но приехать туда при белых он, конечно, мог. А что дальше? Вопрос зависал долго.

    Но, может быть, сработала «магия имени». Дело в том, что в моем «окружении» есть и еще Глеб 3-й – мой внук. Правда, не родной: моя жена Олеся Запальская дала сыну своей дочери от первого брака то же имя. У него даже отчество (по игре случая) такое же. Так вот, Глеб Михайлович Запальский подключился к поискам сведений о своем тезке. И, как ни странно, кое-что нашел. В картотеке Белой армии в Государственном архиве РФ обнаружилось упоминание о белогвардейском подпоручике Глебе Архангельском 1897-го года рождения, расстрелянном большевиками в декабре 1919-го в Братске. Правда, было два несовпадения. Во-первых, отчество расстрелянного записано как Митрофанович. Меня, честно сказать, это не слишком смущает: инициалы те же самые, и при их расшифровке в запись вполне могла вкрасться описка. Хотя, конечно, такая нестыковка не дает возможности абсолютно уверенного отождествления этих двух людей. Но меня гораздо больше заботило второе несоответствие – Братск. Как и зачем на другой край страны мог попасть дроздовец, в том же году побывавший в Сумах?

    Потом попытался сопоставить даты 1919-го года и соответствующие им факты. 30-го мая главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал Деникин издает приказ о своем подчинении адмиралу Колчаку как Верховному правителю Русского государства и Верховному главнокомандующему русских армий. Естественно, устанавливается связь между двумя командующими Белыми армиями. С 24-го июня по 29-е ноября Сумы заняты деникинскими войсками; именно к этому периоду можно отнести появление Глеба на родине. В ноябре отступающий Колчак вынужден перенести свою столицу из Омска в Иркутск. В декабре красные заняли село Братское. В том же месяц и там же расстрелян Глеб. Расстояние между Иркутском и Братском не так уж велико по сибирским меркам – 600 с лишком верст.

    Из всего этого можно вывести следующую версию: после пребывания летом 1919-го в Сумах подпоручик Архангельский был послан к Колчаку с каким-то поручением от командования Юга. До или после его выполнения Архангельский попал в Братск, который оказался (до или после появления Глеба) у красных. Подпоручик был захвачен в плен и расстрелян. Все…

    Я, конечно, не настаиваю на бесспорности этой версии. Да она и не нуждается ни в каких доказательствах: ведь выстраивал я ее для себя, а для меня она вполне убедительна. Как бы то ни было, на Глебе Михайловиче род Архангельских по мужской линии был «перебит» навсегда. Пусть же останется хотя бы на бумаге.

     

     

     


    [1] Сейчас считается, что Георгий – единственно правильная православная форма имен Юрий, Егор. А вот раньше-то, выходит, даже священник мог именоваться Егором.

    [2] В этом же году у старших Архангельских (М.Е. и П.П.) родился последний ребенок – дочь Софья.

    [3] В 20-е годы, уже после смерти Николая Александровича, под влиянием «украинизации» Малороссии и Новороссии семья была вынуждена отбросит от фамилии «Лащенков» конечную «в» и мимикрировать под украинцев. Хотя у О.М. малоросская кровь действительно была – по линии Пелагеи Порфирьевны.

    Николай Николаевич, надо сказать, старался быть достойным своей новой фамилии: «любил» мову. Например, уверял, что на гербе УССР марксистский лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» переведен следующим образом: «Голодранци з усиго свиту, в одну кучу – гей!». А название французского вина «Шато-Икем» (оно у нас продавалось в советское время, но, кажется, молдавского производства) расшифровывал так: «Шановни товарищи, идите к …». Что Н.Н. на самом деле любил, так это малоросское произношение. Рассказывал, что когда пасечник протяжно вопрошал: «Хочешь м-э-э-э-ду?», казалось, этот м-э-э-э-д сам лился в рот.

    [4] Вообще-то, она – не Жадова, а урожденная Жидова. Но эта фамилия отца – Героя Советского Союза генерала армии А.С. Жидова – вызвала неудовольствие Верховного главнокомандующего И.В. Сталина, и в 1942-м г. пришлось буковку «и» поменять на «а».

    [5] Ножик тоже нашелся потом.

    [6] Для сумчан: это случилось на бывшей Судженской улице, там, где раньше была Холодногорская церковь.

    [7] В официальных документах факультет еще носил первоначальное название – историко-философский.

    [8] Когда училась на Курсах, снимала комнату в доходном доме на Арбате (Калошин переулок, 4). Ела, вероятно, там же, где и другая московская курсистка с того же историко-филологического факультета – героиня бунинского «Чистого понедельника», которая «завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате». 

    [9] На территории нынешней Украины 15 населенных пунктов с таким названием. В Сумском уезде было село Ракитное под Конотопом. Сахарный завод есть в Ракитном под Киевом.

    [10] Памятник Хмельницкому вообще был воздвигнут именно благодаря Харитоненко: если бы не его крупный взнос, то денег попросту не хватило бы. И без того проект скульптора М.О. Микешина (автора монумента «Тысячелетие России» в Великом Новгороде) из-за недостатка средств пришлось урезать: в первоначальном варианте конь сталкивал польского шляхтича, еврея-арендатора и иезуита со скалы, перед которой малоросс, червоноросс (галичанин), белорус и великоросс слушали песню слепого кобзаря. 

    [11] В начале XXI века посольство переехало в новое здание, а в особняке разместилась резиденция британского посла.

    [12] Вера Андреевна – жена Павла Ивановича Харитоненко.

    [13] Сергиенко М.В. «Путешествие с дилетантом или Мой дом в интерьере Троицкой» (Сумы, 2012).

    В другой книге (не менее замечательной) этого же автора «Путешествие с дилетантом или Роль личности Павла Харитоненко в истории Троицкого собора» (Сумы, 2014) уточняется, что 26-го сентября 1917-го года собор все-таки был освящен Малым освящением.

    Однако по церковным канонам Малое освящение совершается после повреждения или осквернения алтаря. После же окончания строительства храма требуется Великое освящение. А чин Великого освящения Троицкого собора был совершен архиепископом Сумским и Ахтырским Евлогием только спустя 100 лет после постройки храма – 18-го мая 2014-го года. Любопытное для меня совпадение (почти): моя мать Наталия Анищенко, которая была в 1926-м году крещена в этом неосвященном соборе, родилась 17-го мая. Еще одно совпадение: в Троицком соборе есть придел мучеников Адриана и Наталии.

    Материалы обеих книг госпожи Сергиенко (присланных мне родственницей Н.А. Лащенкова Инной Владимировной Рябцевой) я, с благодарностью, использую в своем материале.

     

    Категория: История | Добавил: Elena17 (28.05.2016)
    Просмотров: 193 | Теги: россия без большевизма, глеб анищенко, голос эпохи, мемуарым
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 608

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru