Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [3892]
Русская Мысль [407]
Духовность и Культура [590]
Архив [1516]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 16
Гостей: 16
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    В. Даватц, Н. Львов. РУССКАЯ АРМИЯ НА ЧУЖБИНЕ. Ч.6.

    * * *

    «Как видите, наконец-то я еду в Америку, но сколько времени я пробуду — еще неизвестно. Покинув Вас, я был в Польше, видел много русских в Софии, Белграде, Будапеште, Вене. Я думал, что для русских, разбросанных в разных частях Европы, важно узнать от не­заинтересованного наблюдателя, как я, что сделала армия генерала Врангеля за это время, как она боролась и какие успехи она имела, несмотря на страшные затруднения.

    Я виделся с генералом Махровым36 и говорил ему про Ваши дела. Я виделся с Савинковым, Балаховичем, а позднее, в Станиславове, видел Петлюру и некоторых военных от генерала Перемыкина37, но, как это ни странно, они не имели никакого понятия, что Вы сделали с Вашей армией, и я был счастлив сказать им о том, что видел свои­ми глазами, о работе Витковского, Барбовича39, Туркула40, Скоблина41, Бабиева42, Манштейна43 и всех тех, кто сделал столько, о духе и действиях дроздовцев, корниловцев и др. Да, это была армия героев. Я никогда не забуду гордиться воспоминаниями о моем пребывании среди них.

    Удивительно то, что я нашел в Париже и в Лондоне, удивитель­нее Эйфелевой башни и собора Святого Петра, — это колоссальное незнание русских дел. Неграмотный мужик знает ровно столько же о высшей математике, сколько знают умные люди в Лондоне и Па­риже о России. Немудрено, что всякого рода «политика» образуется в Европе только потому, что никто ничего не знает, а страшная борь­ба режет Россию на куски».

    Так писал генералу Кутепову один американец, бывший в Крыму в Русской армии и своими глазами видевший то, что там было сдела­но русскими. Он был поражен, что об этом никто ничего не знал. Он ошибался только в одном — не знали, но и знать не хотели. И в самом деле, разве Петлюра, Савинков, а если бы американец видел Милюкова, Винавера и др., то эти последние когда-нибудь признали, что американец говорит правдиво о том, что он видел? Разве им нуж­на была правда?

    Для их политики им нужны были свидетельства дезертиров, про­дававших свои показания « Последним новостям», нужны были обли­чения Слашева, а правда им была не нужна. Кому были известны имена Витковского, Барбовича, Туркула и др., о которых с такой гор­достью говорит американец? Их не только среди французов, а среди русских никто не знал. А армия продолжала свою героическую борь­бу одинокая, чуждая не только иностранцам, но и своим, русским.

    Полковник Кутепов с пятьюстами офицерами защищал Таганрог­ский фронт от натиска большевиков. Казаки, усталые и соблазнен­ные пропагандой, повернули назад и разошлись по домам. В тылу восемь тысяч рабочих Балтийского завода подняли восстание и, за­хватив железнодорожный путь, преградили отступление. Из Ростова было потребовано подкрепление. Огромный город с полумиллионным населением продолжал жить своей повседневной шумной торговой жизнью. Конторы, магазины, кинематографы, театры, азартные игры в клубах на многие сотни тысяч, разряженная праздная толпа на Са­довой улице, переполненные кафе и рестораны, оркестры музыки... Из Проскуровских казарм на помощь Кутепову вышло подкрепле­ние — 60 человек. Ротмистры, полковники, капитаны и с ними не­сколько молоденьких мальчиков, все как рядовые, с винтовками на плечо, они пошли мерным шагом по шумным улицам среди огром­ной толпы, шатавшейся по тротуарам. 60 человек из 500-тысячного города.

    Генерал Кутепов для парижской публики может представляться генералом черной реакции. Для нас он навсегда останется полковни­ком Кутеповым, взявшим твердой рукой винтовку, и со своей тре­тьей ротой, и в боях и в походах, сохранившим до конца непреклон­ность воли в исполнении своего долга русского и солдата.

    Так началась Добровольческая армия, и так продолжалось не в течение трех месяцев Кубанского похода, а в течение трех лет. Были периоды больших побед, и тогда толпа, жадная к успехам и к нажи­ве, устремлялась к армии, со всех сторон облепливала ее, старалась что-то захватить для себя, если не денег и товаров, то положения и влияния, и тотчас же, когда на фронте были неудачи, начинался от­лив, спасание своих пожитков, обозные настроения охватывали мас­сы, и каждый думал о себе, как бы спасти свой багаж и перебраться подальше в безопасное место.

    В дни побед в газетах писалось о величии Ледяного похода, о ге­роях-титанах, но чуть наступали колебания на фронте и отход армии, в тех же газетах неизменно появлялись обвинения в реакционности генералов, а в тех, кого провозглашали титанами, пускались ядовитые стрелы обличения в еврейских погромах и в замыслах реставрации.

    Обвинения, предъявленные в Париже после ухода из Крыма, не новы. Еще в то время, когда на Дону начиналось формирование доб­ровольческого отряда, в Москве Троцкий, призывая рабочих в поход против белогвардейцев, сравнивал Новочеркасск с Версалем в дни Парижской коммуны.

    Но Новочеркасск так же походил на Версаль, как несколько сот юнкеров и офицеров, помещавшихся в одном здании лазарета на Ба­рачной улице Новочеркасска, походили на армию генерала Галифе под Парижем. Буржуазия туго завязала свой кошелек и не давала генера­лу Алексееву денежных средств на содержание добровольцев. В то время как шли напряженные бои под Кизитеринкой, приходилось разъезжать на извозчике по Новочеркасску, выпрашивая в магазинах то у того, то у другого сапоги, теплую одежду и чулки для отправки их полураздетым юнкерам, сражавшимся в осеннюю стужу на под­ступах к Ростову. Генерал Алексеев писал письма к богатым благо­творителям Ростова, обращаясь к ним за помощью. Ростовские бан­ки, после долгих переговоров, согласились выдать под векселя частных лиц сумму, не превысившую 350 000, а когда большевики появились в Ростове, те же банки выплатили им 18 миллионов. Буржуазия не была с армией.

    Была ли борьба на Дону русской Вандеей? Среди молодежи было много горячих монархистов; они, быть может, были самыми пламен­ными, самыми смелыми. Но это не было только восстанием за коро­ля, как в Вандее. Прежде всего они были русскими.

    Порыв по своей возвышенности, по своему бескорыстию, по са­моотвержению и мужеству столь исключительный, что трудно отыс­кать другой подобный в истории, вот что проявила русская моло­дежь в своей напряженной борьбе против такого чудовищного зла, как большевизм. И чем больше кругом было проявлений малодушия, чем больше грязи прилипло к Белому движению, тем возвышеннее представляется совершенный подвиг, потребовавший напряжения всех нравственных сил, чтобы выйти из трясины. Не увенчанный лавровым венком, этот подвиг тем бескорыстнее, чем менее он оце­нен людьми.

    «Я знаю, за что я умру, а вы не знаете, за что вы погибнете», — говорил есаул Чернецов незадолго до своей геройской смерти. Ъ ты­сячи человек, пошедших в поход в кубанские степи, — вот все, что осталось от многомиллионной Русской армии, и с ними два Верхов­ных Главнокомандующих — генерал Корнилов и генерал Алексеев.

    На что мог возлагать надежду генерал Корнилов, когда в холод­ный февральский вечер он вышел с десятком своих офицеров из дома Парамонова по Пушкинской улице и пешком направился в станицу Аксайскую? На что надеялся он, когда в гололедицу по застывшей липкой грязи, ночью, входил в станицу Дмитриевскую и сам с людьми своего конвоя выбивал из станичного дома засевших в нем большевиков? Так было каждый день, от одной засады в дру­гую, без перерыва, без отдыха, в ежедневных боях. Что думал гене­рал Алексеев, когда, опираясь на палку, он, больной старик, шел по кубанской степи?

    Корнилов убит. Алексеев, уже стоящий одной ногой в могиле (че­рез несколько месяцев он скончался), не падает духом, а, превозмо­гая свою старческую немощь, продолжает поход. Что ожидало их впереди? Когда, казалось, все было потеряно, упрямый старик не хотел сдаваться. В Новочеркасске он упорно начал собирать добро­вольцев. Долгие ночи он просиживал, делая расчеты и соображая, как вооружить, обмундировать и содержать свой добровольческий отряд, так же добросовестно, как прежде он, Верховный Главнокомандую­щий, составлял план для всей Русской армии.

    И на Кубани у него не опустились руки. Что двигало его, откуда брались силы у этого тяжко больного умирающего старика? Сколько раз в тревожные минуты наибольшей опасности приходилось слышать от него: «Бог не попустит совершиться злому делу», «Бог не без ми­лости». Любовь к русскому народу, доходившая до глубин религиоз­ного чувства, — вот что наполняло душу старого Алексеева.

    «Поход титанов», — кричали газеты, когда добровольцы, проло­жив себе путь штыками, вернулись на Дон. Но какие же это были титаны? Старик генерал и мальчик-кадет. Это были простые русские люди, такие же простые, как Вольский мещанин, оставивший жену и детей дома и пошедший в поход, как певчий из архиерейского хора в Новочеркасске, как учитель гимназии вместе со своими учениками, взявший винтовку и вступивший в ряды армии.

    То, что они делали, они делали просто, как свойственно русским. Полковники, ротмистры, капитаны — все стали простыми рядовыми. Но сколько нужно было решимости и силы воли, чтобы выпол­нить свой долг!

    Тот, кто не пережил, никогда этого не поймет. Он не поймет му­чительной тревоги за своих самых близких и дорогих, когда видишь их в рядах офицерского полка, идущих в бой в рваных сапогах, с сумкой через плечо, где болтается десяток патронов; он не поймет, с каким напряжением прислушиваешься к неумолчному треску пуле­метов, прерываемому лишь гулом орудийных залпов, когда бой идет в нескольких верстах, и знаешь, что триста офицеров с десятью пат­ронами в запасе в этом огне берут штурмом казармы в городе, где засели многие тысячи красноармейцев. Он не поймет матери, кото­рая, посылая своего последнего, третьего сына, говорит ему: «Я луч­ше хочу видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков».

    Что может быть ужаснее гражданской войны? Везде скрытый враг. Он может быть хозяином хаты, где вы остановились, прохо­жим на улице, рабочим в порту, наборщиком в типографии, же­лезнодорожным служащим. Ночной пожар, взрыв снарядов в ваго­нах, листок, выпущенный из типографии, предательская пуля из-за угла — показывают, что вы окружены изменой, как липкой паути­ной. В казаках, которые бьются рядом с вами, а завтра открывают фронт большевикам, в рядах ваших солдат, убивающих своих офи­церов, в самой офицерской среде, в штабах — везде кроется пре­дательство. Самый воздух, которым вы дышите, пропитан удушли­вым ядом ненависти и измены. Ненависть, доходящая до того, что вырывают мертвых, чтобы надругаться над их телами. И все они, и рабочие, и мастеровые, и казаки, и солдаты, и красноармейцы — такие же русские.

    Трудно глядеть смерти прямо в глаза, но невыносимо труднее со­хранить все напряжение воли, преодолеть усталость такую, что после ряда бессонных ночей веки сами собою смыкаются, ноги подкаши­ваются на ходу, стоя засыпаешь, а нужно широко раскрыть глаза, нужно идти вперед среди ночного мрака; следом идут свои люди, и сбиться с пути — значит подвергнуть их гибели. Думы гнетут всей тяжестью сомнений, не ошибка ли то, что делается, не лучше ли со­хранить столько молодых жизней и уйти...

    Не страх смерти, нужно преодолеть в себе всякую слабость, влить бодрость в своих людей, нести за них всю тяжесть ответственности и знать, что они обречены, и, несмотря ни на что, на ряд поражений, на полное крушение после отступления от Орла до Новороссийска, вновь подымать людей на ноги и вести их снова в бой.

    Раны на время освобождали, только тяжелые увечья выводили из строя. И все-таки все новые и новые люди стекались отовсюду в ряды армии. А уклониться было так легко и так легко найти себе оправда­ние. Ведь было безумием надеяться одолеть несколькими полками красноармейские массы... Безумие было начинать Кубанский поход, безумие идти на Москву, безумие защищать Крым, безумие упрямо сохранять армию в лагерях Галлиполи и Лемноса. Но благодаря это­му безумию мы можем не краснеть за то, что мы русские.

    Один вдумчивый англичанин, бывший на Юге России, говорил, что из всей мировой войны он не знает ничего более замечательного, чем трехлетняя борьба русских против большевиков. А моральные тупицы все продолжают долбить — «кадетизм испортил свое лицо». Они не видели из-за партийного частокола ничего дальше своего наглухо огороженного места. Армия представлялась им реакционной силой в руках генералов.

    Но что такое армия? Ведь это не генерал Врангель с его штабом, не офицеры и солдаты первого корпуса Кутепова, не донцы и кубан­цы, под начальством генерала Абрамова и Фостикова.

    Армия — это что-то гораздо большее. Это три года неустанного напряжения воли, человеческих страданий, отчаяния, тяжких лише­ний, упадка и нового подъема, подвиг русского мужества, непризнан­ный и отвергнутый. Сменялась осень на зиму, наступала весна и вновь чередовались лето, осень и зима, а борьба, поднятая двумястами юн­керов и кадет в Новочеркасске, все продолжалась. Она продолжается и теперь в новых условиях, но все та же борьба, и те, кто бьет ще­бень на дорогах Сербии, копает лопатами землю, работает в рудни­ках Перника, в тяжелом труде добывая насущный хлеб, делает все то же русское дело.

    Прошлое продолжает жить в людях. Армия воплотила в себе это прошлое. Армия — это не только те, кто остался в живых, но и все те, кто лежит под могильным крестом, засыпанный землею.

    Армия — это трагическая смерть Каледина, это тени замученных атамана Назарова, Богаевского, Волошинова, героическая гибель еса­ула Чернецова, это тело Корнилова, преданное поруганию безумной толпой красноармейцев, это прах Алексеева, перевезенный для погре­бения в чужую землю, это кормчий, сменяющий один другого во время урагана среди крушения, это русские города, освобожденные один за другим от Екатеринодара до Киева и Орла, это грязная крас­ная тряпка, разорванная в клочки, это русское трехцветное знамя. Армия — это скрытые муки матери, посылающей своего последнего сына в смертный бой, это мальчик во главе своей роты Константиновского училища44, умирающий при доблестной защите Перекопа. Вот что такое армия.

    Мы знали этого хрупкого, тонкого мальчика. Его два брата слу­жили в армии. Ему не было еще семнадцати лет, но он настоял перед своими отцом и матерью, чтобы его отдали на военную служ­бу. Зимой 1920 года двести юнкеров Константиновского училища смелой атакой среди мглы зимнего тумана разбили наступавшие красные войска и отогнали их от Перекопа. Крым был спасен. Он был убит, и тело его нашли с застывшей правой рукой, занесенной ко лбу для крестного знамения.

    Такие жертвы не приносятся, чтобы сказать: все кончено и армии больше нет.

    В часовне стояло подряд несколько гробов, один из них был от­крыт. В нем лежал молоденький офицер. Белая повязка на лбу при­крывала рану, глаза глядели точно живые, и нежная мягкая улыбка застыла на губах. Люди входили, молились и выходили из часовни. Пришла старушка, низко поклонилась и тихо прошептала перед от­крытым гробом: «Не пожалел своей красивой молодой головы и от­дал Богу душу за нас, грешных».

    На стене галлиполийской развалины нарисованный русской рукой вид Московского Кремля в снегах, с его башнями, с высокой коло­кольней Ивана Великого и старыми соборами. Какие чувства подви­нули выложить на песке мелкими камнями надпись: «Родина ждет, что ты исполнишь свой долг»? А вот еще: «Только смерть избавит тебя от выполнения твоего долга». «Помни, что ты принадлежишь России...» Что же, все это сделано из-под палки, при грозном окрике генерала Кутепова?

    Старые полковые знамена, русский солдат, как верный часовой на их охране, двуглавый орел, выложенный камнями на галлиполийском песчаном грунте с короной, со скипетром, с державой и надпись: «Рос­сия ждет, что ты исполнишь свой долг»... Церковь, сооруженная из всяких материалов, находившихся под рукой, иконостас, паникадила из жести консервных банок и иконы старинного письма... Кто их писал? Какие чувства вылились в изображении темного скорбного лика Хрис­та и Богородицы? Какие мольбы обращены в молитвах к этим иконам? Это «реакционные настроения»? «Будущее принадлежит другим, кто забыл и отверг это прошлое и неразрывно связал себя с революцией...»

    Стройными рядами проходят один за одним, мерно отбивая шаг, юнкера военного училища. Генерал в черной фуражке с белым вер­хом здоровается с войсками. Русская песнь, захватывающая своими могучими звуками, и русское «Ура!» как раскаты грома. Вот она, русская сила. Русские люди, шесть месяцев прожившие в земляных но­рах, в развалинах Галлиполи, во вшах, в грязи, в холоде, в темноте, голодные, заброшенные в пустыню каменистого откоса...

    «Спекулировать на живой силе «смертников», уцелевших от крым­ского кораблекрушения, — писали эсеры в «Современных записках» после ухода армии из Крыма, — строить на ней какие бы то ни было политические расчеты было бы не только верхом легкомыслия, это было бы вообще на границе допустимого. Между тем такие планы не оставлены, такие расчеты продолжают строиться, невзирая на уже обнаружившуюся тягу к выходу из того, что еще называется южно­русской армией. Многие попросту бегут, куда глаза глядят, чаще все­го в Константинополь. Там их ловят и арестовывают. Другие тянутся на родину в надежде на великодушие победителей».

    «А что будет дальше? — ставили они вопрос. — Устоит ли, может ли устоять от разложения армия, содержимая впрок, за колючей про­волокой «острова смерти» или Галлиполи?» — и не без злорадства от­вечали: «Не надо никакого искусства большевистских агитаторов, что­бы сила вещей привела эту армию к ее естественному концу». Они заранее предвкушали вожделенный день, когда последние солдаты и казаки будут брошены в трюм для отправки в Одессу и в Бразилию, а генералы и офицеры, подобно Слащеву, перейдя в лагерь победителей, будут лизать руку Бронштейна-Троцкого. Они ожидали этот день, как день своей победы — победы революции над реакцией.

    Удары со всех сторон сыпались на армию. Людей вымаривали го­лодом, обманом, угрозами и насилием принуждали изменить своим знаменам и сдаться на милость большевикам. Из злобной партийно­сти глумились, старались надломить последние силы, удушить ядом клеветы и натравливания.

    А там среди голого поля, в труде и в неустанном напряжении, из обломков старого создавалась новая Россия. Камень за камнем вы­кладывался памятник, и на пустынном холме высоко поднялся кур­ган из камней, как несокрушимый свидетель того, что могут сделать люди, когда они решили все перетерпеть, но не сдаваться.

    «Только смерть может избавить от исполнения твоего долга». «Помни, что ты принадлежишь России».

     

    Категория: История | Добавил: Elena17 (29.12.2020)
    Просмотров: 122 | Теги: белое движение, россия без большевизма, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1824

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru