Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4017]
Русская Мысль [422]
Духовность и Культура [619]
Архив [1534]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 16
Гостей: 15
Пользователей: 1
Elena17

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Петр Краснов. Цареубийцы. Взрыв в Зимнем Дворце

    Х

    И тот же вечер Желябов, в меховой шапке, с пледом на плече, в приличном драповом пальто, на дилижансе-“кукушке” проехал по Гороховой до Адмиралтейской площади, обогнул Александровский сад, наискосок пересек Сенатскую площадь, по пешеходным мосткам перешел Неву к Академии художеств и по 4-й линии прошел на Малый проспект Васильевского острова.

    Он попал в тихие и пустынные места. Глубокий, совсем почти не наезженный санями, снег лежал по улице, на бульваре он был по колено и низкие скамейки почти в уровень со снегом были точно прикрыты длинными пуховыми подушками.

    Ночь была тихая, и от снега было светло. Низкие деревянные дома стояли с наглухо закрытыми ставнями. На углу спал в санях, накрывшись полостью, извозчик, и, когда Желябов вышел на проспект, серая кошка перебежала ему дорогу.

    “Хорошее место для свиданий, – подумал Желябов. А свидеться надо. С октября, с самого начала работы не виделся с человеком. Не удалось там – так уж тут должно удастся!”.

    Навстречу Желябову по проспекту шел человек, и Желябов не сомневался, что это и должен быть Степан Халтурин, ибо кто другой мог быть здесь, в этом глухом месте, и в позднюю вечернюю пору?

    – Ты давно тут? – спросил Желябов.

    – Да с полчаса уже есть. Я нарочно пришел раньше, чтобы осмотреться и облюбовать место. Пойдем к Малой Неве, на Тучкову набережную. Там доски навалены, сторожей нет. Там и потолкуем.

    Увязая и глубоком снегу, они прошли на край проспекта, свернули мимо высокого забора на Неву и здесь, у высоких штабелей с досками, сели на бревнах.

    – Хорошее местечко, только курить не приходится, ну, да это дело десятое.

    – Сдавай отчет, Степан, – сказал коротко Желябов.

    С Халтуриным Желябову было легко. Степан, как и Андрей, был из крестьян. Андрей был из Таврической губернии, Степан из Вятской. Он уже работал в партии несколько лет и был одним из главных основателей “Северо-Русского рабочего союза”. Он не был так образован, как Желябов, но он был умен от природы. Он не увлекался крестьянской общиной, и, когда однажды Плеханов изложил Халтурину с присущим ему пылом содержание народнической книги об общинном землепользовании, тот с недоумением заметил: “Неужели это так действительно важно?” – “А что же важно?” – спросил Плеханов. “Важно?.. Самостоятельная рабочая партия. Всеобщая стачка в Петербурге, чтобы газа не подавать и водопровод не работал. А с самого начала – уничтожить Царя. Он всему голова – ее, эту голову, и срубить!..” Желябов тогда и приблизил Халтурина и теперь дал ему самое ответственное поручение.

    – Отчет? Что же, отчет сдам, – медленно сказал Халтурин. – С моей стороны работа сделана на совесть. Остановка с вашей стороны. Исполнительный комитет сам на голову гадит, срывает настоящее дело.

    – Нуте?

    – А тебе, Андрей Иванович, еще тогда говорил – мало одного пуда динамита! Тут трех пудов и то мало. Ведь эдакий случай – в самое их паучье гнездо я забрался. Тут надо так шарахнуть, чтобы полквартала снесло. Чтобы до самого Адмиралтейства все к чертовой матушке полетело.

    – Я так и докладывал комитету. Много людей, Степан, погибнет. Нехорошее впечатление оставит в народе. Нам ведь и с этим считаться приходится.

    – Эх, Андрей Иванович, Андрей Иванович! Что говорить и кому? А Царь... Скажи мне. Царь и его прислужники 30-го августа под Плевной, когда пирог с людской начинкой учиняли Царю на именины поднести, что они, считали жертвы ай нет? Там тыщи людей положили. Скобелевы, Гурки... А ты для такого дела жалеешь?

    – Мне сказали – пуда довольно. А то ведь и раньше времени обнаружиться может, и тогда все погибнет.

    – Пуда, говоришь, довольно, Андрей Иванович? Ты меня спроси – довольно или нет?.. Ну, дело ваше... Так вот, слушай. В октябре, значит, я поступил. Определили меня под Батышкова слесарем в самый зимний дворец. Поставил меня немец подрядчик. Видать, я ему понравился. Что же, хотя и молод, а людей по этому ремеслу повидал. Господское обхождение знаю. Поселили меня в подвале. Комнату отдельную отвели, а для надзора за мной в том же подвале жил старый жандарм с дочерью. Ну, сам понимаешь, старик одинокий, то то, то другое у него неисправно – слесарь человек ему нужный. Я ему то то, то другое услужу, и так мы с ним дружно да ладно зажили, что он и дочку свою стал мне сватать. В октябре Царя не было. Он к душеньке своей в Крым уехал. Вся дворцовая лакуза распустилась, по дворцу чуть что не без штанов бродит, крадет, что можно и где только можно, – и вино, и хлеб, и конфеты, и белье, и мне, чтобы от них не отстать, тоже красть приходилось – ну да это дело десятое... Работы у меня много. Водопровод почти везде неисправный, там вода истечет, там вода не уходит, тут замок ослабел – и я но всему, значит, дворцу хожу, все мне показывают и обо всем болтают. Я и не спрашиваю, так мне, новому человеку, рады все порассказать от скуки. Вот я все и знал... Взрывать? Откуда же я могу взрывать, как только из своей комнаты? Там приладил я у стены свой сундук, будто с платьем и с инструментом. И натаскал я туда с Баскова динамита. Вот, смотри, значит...

    Халтурин пальцем на снегу стал чертить план Дворца. В мутном свете ночи Желябов с трудом различал изображение.

    – Вот, гляди, это будет, значит, подвал. Тут пот моя комната. Так постель моя стоит, над ней икона с лампадкой, честь честью, а мне при лампадке и вовсе удобно по ночам работать. Эта стена будет капитальная – до самого до верху. Значит, к ней и ставить – как ахнет – все этажи потрясет. Только мало... Мало, говорю, динамита. Куда же пудом дворец целый рушить, только людей насмешим. Ну вот, значит, тут я сундук и поставил. В нем динамит. Не хорошо, что пахнет. Меня жандарм уже спрашивал: “Чего это, мол, Степан, у тебя так неподобно пахнет?” – “Дык, как же, – говорю ему, – сам знаешь – понимаешь: лудить, паять мне приходится, без кислоты не обойдешься. С нее и запах. Опять же в ватерклозетах работаю, там надо карболкой заливать – вот и пропахла вся моя даже одежа...” Промолчал. Поверил, нет ли, не знаю – его дело. А только надо спешить. Надо мной – габвахта главного дворцового караула. Ну, пострадают солдатики, так черта ли нам о них думать. Царь, небось, не думал, когда на Шипке людей морозил, на штурмы посылал. Тут будет габвахтное крыльцо, тут дверь, тут офицерская комната, на антресоли над нею офицер казачий из разъезда ночует и, когда Нева не стамши, Гвардейского экипажа офицер, командир Царского катера. Видишь, все досконально узнал. Повыше, во втором, значит, этаже – большая столовая, по ней и надо бить...

    – Царь всегда в ней обедает?

    – В том-то и беда моя, Андрей, что почти что никогда. Царь вот где живет, видишь. – Халтурин показал на снегу место и стороне от сделанного чертежа. Далеко! Внутренние покои называются. Там Императрица больная, ну и он там. Мне лакеи оказывали, что так по этикету их полагается. Только лакуза говорила: “Царь часто захаживает на фрейлинскую половину”. Мне опять-таки все пояснили, почему и отчего. Есть фрейлины городские – те так себе, те не в счет, их только на балы и выходы приглашают, и есть при Государыне, как бы сказать, – фрейлины казенные – тем полагается казенная казенная квартера. Так вот, в такой квартере – вот в этом самом месте – и живет фрейлина, княжна Долгорукая. Государева душенька, при ней трое детей, сын и две дочки – Государевы дети и еще дама, вроде как гувернантка – Шебеко.

    – Вот там и бить.

    – Что я, милый, без тебя этого не знаю? Поди-ка доберись. Пуд динамита поставь там, чтобы никто не видал... Когда Государя не было – я везде был, все высмотрел, по уборным лазил, под кровати смотрел – нельзя ли куда поставить – нельзя!.. и нельзя!.. А теперь там везде полно народа. Караулы, охрана, лакузы у каждой даже двери. Я уже думал – провода как провесть, будто бы от звонков... Ни-икак нельзя. Только это место и есть. Другого нет. Ну да сам знаешь, понимаешь, как солдаты поют: “горе не беда” – и тут будет ладно. Только динамита давай больше и дай мне дня за два знать, когда у Государя будет званый обед, когда вся Царская фамилия у него соберется, тогда обед сервирован будет и большой столовой: я машинку поставлю, да и до свидания, только меня и видели.

    – Что ж, узнать?.. Узнать – это можно. У нас есть такие подходящие люди, – сказал Желябов и подумал о Вере. – Я Соне скажу, а как тебе-то дать знать?

    – Да хотя мне отлучаться и не просто, особенно по вечерам, ну да можно, скажу – ко всенощной хожу. Так вот, каждую субботу на этом самом месте между полседьмого и полвосьмого. Только скорее бы надо!

    – Скорее... Это уж не от меня теперь зависит. Ну, идем... А то еще не нанюхал бы нас тут кто-нибудь...

    – Э, милый, тут никого никогда нет. Когда потеплее было – бродяги иногда ночуют на сенных баржах, а теперь, в мороз, кому охота. У тебя, я чаю, ноги-то застыли, пока я свой доклад делал.

    – Да, есть малость.

    Халтурин ногой смел сделанный им на снегу чертеж, и оба бодрым шагом, чтобы согреться, пошли вместе до Среднего проспекта, там Халтурин пошел по 4-й линии, а Желябов дошел до 8-й и кружными путями, заметая следы, стал выбираться к себе в Измайловские роты.

    XI

    Вера читала и перечитывала ту прокламацию, которую еще в начале зимы дала ей Перовская. На листе почтовой бумаги, вероятно, раньше размоченной, и потому несколько рыхлой, было напечатано: “От Исполнительного комитета...”. Сухие, строгие, прямые и точно жестокие были буквы заголовка. Дальше мелким сбитым шрифтом грязновато было напечатано:

    ...“19-го ноября сего года под Москвой, на линия Московско-Курской железной дороги, по постановлению Исполнительного комитета произведено было покушение на жизнь Александра II посредством взрыва Царского поезда. Попытка не удалась. Причины ошибки и неудачи мы не находим удобным публиковать в настоящее время.

    Мы уверены, что наши агенты и вся наша партия не будут обескуражены неудачей и почерпнут из настоящего случая только новую опытность, урок осмотрительности, а вместе с тем новую уверенность в своих силах и в возможности успешной борьбы.

    Обращаясь ко всем честным Русским гражданам, кому дорога свобода, кому святы народная воля и народные интересы, мы еще раз выставляем на вид, что Александр II является олицетворением деспотизма, лицемерного, трусливо-кровожадного и все растлевающего. Царствование Александра II с начала до конца – ложь, где пресловутое освобождение крестьян кончается Московским циркуляром, а разные правды, милости и свободы – военной диктатурой и виселицами. С начала до конца оно посвящено упрочению враждебных народу классов, уничтожению всего, чем жил и хочет жить народ. Никогда воля народа не попиралась более пренебрежительно. Всеми мерами, всеми силами это царствование поддерживало каждого, кто грабит и угнетает народ, и в то же время повсюду в России систематически искореняется все честное, преданное народу. Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников, сосланных в Сибирь за отстаивание мирских интересов, за протест против администрации и кулачества. В интеллигенции десять тысяч человек нескончаемой вереницей тянутся в ссылку, в Сибирь, на каторгу исключительно за служение народу, за дух свободы, за более высокий уровень гражданского развития. Этот гибельный процесс истребления всех независимых гражданских элементов упрощается, наконец, до виселицы. Александр II – главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении. Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, да все муки, им созданные.

    Он заслуживает смертной казни. Но не с ним одним мы имеем дело. Наша цель – народная воля, народное благо. Наша задача – освободить народ и сделать его верховным распорядителем своих судеб. Если бы Александр II осознал, какое страшное зло он причиняет России, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию, избранному свободно посредством всеобщей подачи голосов, снабженному инструкциями избирателей, тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления...”

     

    Зимние сумерки тихо входили в комнату Веры. Сгущались по углам тени. Против Веры в золотой раме висел большой литографированный портрет Императора Александра II. Вера смотрела на него и думала: “Все ложь! Грубая, ничем не прикрытая ложь! Государь – деспот, трусливо-кровожадный и все растлевающий... ”

    В легкой дымке сумерек перед Верой было прекрасное лицо Государя. Его большие, грустные глаза задумчиво смотрели с портрета на Веру. Отсвет зимнего дня сквозь замороженные стекла ложился на Государево лицо, двигались тени, и лицо казалось живым.

    “Деспот?” Вера, постоянно присутствовавшая при разговорах у дедушки, знала всю жизнь Государя.

    Деспот?.. Самодержец?.. Вера знала, что, отправляя в ноябре 1876 года на войну своего брата, Николая Николаевича Старшего, Государь поставил целью войны Константинополь... Как хотел он прославить Россию этим великим завоеванием – полным освобождением Балканских народов от турецкого владычества.

    Константинополь! Но война еще не началась, как Государя окружили масонские влияния, как дипломатия стала давить на Государя и заставила его – деспота и самодержца – написать письмо английской королеве Виктории и обещать ей, что Русские войска не войдут в Константинополь. Масоны грозили, что, если этого не будет сделано, Англия и Австрия объявят войну России, и повторятся события Севастопольской кампании...

    Главнокомандующему и Брату сказано одно, дал королеве слово исполнить – другое... Легко было это Государю?.. Где же личное, где же деспотизм и самодержавие? Напротив, именно Государь жертвовал своим самолюбием ради пользы народа.

    Начались решительные победы. Сдался Осман-паша. Армия Сулеймана была отрезана от Адрианополя. Укрепленный природой и иностранными инженерами, Адрианополь был занят конным отрядом Струкова. Намык-паша, почтенный турок, старик, парламентер, со слезами сказал: “Турция пропала!” Великий Князь Николай Николаевич Старший спешил к Константинополю. Между Адрианополем и Петербургом шел непрерывный обмен телеграммами.

    У дедушки Афиногена Ильича старый конвоец, свитский генерал Хан Чингис-хан рассказывал: “Английский флот появился у Принцевых островов, румыны стали нахальничать и отводить свои войска к Австрийской границе – своя рубашка ближе... – боялись Австрии, на Дунае один из двух мостов был сорван бурей, тиф косил нашу армию”.

    Несмотря на все это, – говорил с кавказским акцентом Чингис-хан, – Михаил Скобелев занимает Чаталджу. Турок трепещет. Мы черкески себе новые шьем – с Николаем Николаевичем в Константинополь входить будем... Турки хотят подписать наши условия мира – англичанка их настраивает. Нах-ха-лы! Николай Николаевич выводит армию “в ружье”. Сичас идем на Константинополь! Турки и хвосты поджали... Что ты думаешь?.. Телеграмма от Государя: “Не входить в Константинополь...” Великий князь – Брат Государя... Как может он не исполнить приказа Государя? Был бы Скобелев на его месте, вошел бы туда. Тот пошел бы на это казни меня, а Константинополь твой!.. Но, понимаешь. Великий Князь не может так поступить вопреки воле Государя... Телеграмма!..

    Вчера в кабинете Афиногена Ильича горячо и страстно говорили об этом. Порфирий говорил, что эти темные английские масонские силы вмешались в дело войны. Они поссорили Государя с Великим Князем и внушили Государю недоверие к Брату.

    – Ты знаешь, папа, мы стали в угоду кому-то умалять заслуги и наши и наши победы. О войне перестали писать и говорить.

    – Подумаешь, какие интриги, – сказала с грустью Лиля. – Москва готовила триумфальную встречу Великому Князю Главнокомандующему. Великому Князю приказали ехать, минуя Москву. А когда Великий Князь приехал в Петербург, Государь обласкал его, пожаловал званием фельдмаршала и повелел поехать отдохнуть в Париж. Почетная ссылка!

    Печальными глазами Вера смотрела, как погасал свет на Государевом портрете.

    “Самодержец?.. Деспот?.. Нет – бедный, бедный Государь. Какая бездна интриг, влияний, темных сил окружает его в громадной его деятельности. Члены “Исполнительного комитета” и не подозревают, как это совсем не просто быть самодержцем и деспотом...!

    “Трусливо кровожадный...” Вера знали, что Государь ничего не боялся. При всех покушениях на него он оставался спокойным и хладнокровным.

    Царствование Государя Императора Александра II – ложь?.. Нет, ложь – прокламация Исполнительного комитета! За Государем – отмена телесных наказаний, а не Московский циркуляр... За Государем – гласное судопроизводство... Казни? Веру Засулич – оправдали... Вера Фигнер на свободе... Перовская... Я! Я!! Я!!! “Нет деревушки, которая не насчитывала бы нескольких мучеников...” Ложь! Вера знает много деревень и не слыхала ни об одном мученике, если не считать воров и конокрадов. Они пишут о десятках тысяч казненных, и сами потом пишут, что казнено всего 14 человек... А сколько гибнет при ваших... при наших покушениях совсем неповинных людей! Ложь! Ложь!! Недаром Перовская при первом уроке революционной деятельности сказали, что нужно научиться – лгать...

    Вера шла строить великое будущее Русского народа. Она говорила о работе в народе, деятельности но роману Чернышевского “Что делать”... Но когда же, как все это обернулось в приговоре к смертной казни!.. казни!!. КАЗНИ!!! Государю...

    Как же проглядела все это Вера?.. Как не поняла она того, что замышляется вокруг нее? А взрывы? Разве не догадалась, что взрывы, о которых как о героизме говорилось, – это казнь!.. Казнь!.. И они – палачи!..

    Вера подняла голову. Бесконечная печаль была в ее глазах... Эти люди – народовольцы и народоволки – маньяки... Сумасшедшие... Их цель – убийство. Они говорят об этом так просто. Для них в царе – нет человека. Акт!.. Они убивают изверга, тирана. Для них Государь – “объект” действия, который не чувствует, не страдает, не живет...

    Как же она-то, Вера, связалась с этими сумасшедшими?

    На Воронежском съезде они показались ей милыми, простыми людьми... Веру подкупило их полное доверие к ней...

    Они пели широкие Русские песни, они были таким Русскими. И Вере тогда показалось, что она попала в особенный, очаровательный своей простотой мир, где свобода, равенство и братство. Где нет условностей их “буржуазного”, “мещанского” мира. А оказалось... Оказалось, что она попала в стаю кровожадных волков, травившую Государя...

    Под Новый этот год, когда Афиноген Ильич уехал на “выход” в Зимний дворец, Вера переоделись и скромное платье и поехала в Басков переулок на заговорщицкую квартиру. Ей это казалось подвигом, так все там было интересно.

    Там собрались все подпольщики... Те, кто готовили Государю казнь... Палачи...

    Там было непринужденно и весело. Жидовка Геся Гельфман, как и на съезде, готовила бутерброды, раскладывала на блюде пирожные, хлопотала с угощением. И то, что Геся была безобразна, что все ее называли просто “Геся”, казалось Вере трогательным...

    Андрей разошелся вовсю. В вышитой белой рубахе, под распахнутым пиджаком он казался особенно красивым. Он оправился от потрясений взрыва, сделался сытым, был непринужденно весел. Хозяином ходил он по квартире, заложив руки в карманы, каждому хотел сказать что-нибудь милое, доброе, ласковое. Он подошел к Гельфман и остановился над подносом, уставленным тарелками, на которые Гельфман накладывала розовые кружки вареной колбасы, селедку, кильки, кусочки сыра и хлеб.

    – Славная вы, наша хлопотунья, милая Геся, сказал он. – Как все у вас красиво разложено... И пахнет! И лучком, и чесночком! А у меня. знаете, аппетит, как у голодного крокодила. Ей-ей! Я могу съесть дом.

    Геся влюбленными томными глазами смотрела на Андрея, и лицо ее хорошело.

    – Не улещивайте, Андрей. Раньше срока ничего не получите. Не подпирайтесь и под пирожные. Все равно не дам,

    Революционеры рассказывали свои приключения. Сколько раз эти люди едва не попадались в руки полиции и уходили – благодаря находчивости или потому, что товарищи успевали вовремя предупредить об опасности.

    После ужина на круглом столе посередине комнаты поставили суповую миску, утвердили в ней сахарную голову, положили лимона, корицы, ванили, налили вина, потом потушили свечи, облили голову ромом и зажгли.

    Синее пламя бродило по сахару и отбрасывало трепетный свет на лица окружавших чащу мужчин. Морозов, за ним Андрей и Колодкевич вынули из ножен спрятанные в карманах кинжалы и положили их на чащу. Перовская подливала ром.

    И вдруг разом, Андрей только рукой повел, грянули песню:

    Ой, не дивуйтесь, добри люде,
    Щана она Вкраини повстало...

    Умеряя голоса, загудели таинственно:

    Там за Дашевим, пид Сорокою
    Множество ляхив пропало...

    У Веры мурашки побежали по телу. Запах рома пьянил, пение волновало, и сладостно было сознание, что она с ними, делающими какое-то таинственное страшное дело, ведущее ко благу народа! Она – их!..

    За каждым из них гонялась полиция, каждого ожидали и холодные тюремные стены каземата, ссылка, каторга, может быть виселица.

    Все шумнее и пьянее становилась беседа. Чокались липкими стаканами с ароматной жженкой, пили за “ светлое будущее”.

    – Не мы – так другие!

    – За счастье народа!

    – В прошлом году не удалось – удастся в нынешнем!

    – С новым годом!

    – С удачей!

    Пели марсельезу. Задорный ее мотив уносил Веру из действительности, гнал куда-то в беспредельность.

    – Эти последние капли пусть будут последними каплями чаши неволи!

    Кто-то по-польски запел революционную песню, но ее никто не знал и запевшего не поддержали.

    Когда допили последние капли “чаши неволи”, стол отставили в сторону, Ольга Любатович села за пианино, и с шумом, притоптыванием, шутками и припевая, отплясали кадриль. Вера танцевала с Сухановым, против нее были Андрей с Перовской. Потом плясали польку и вальс.

    Никогда Вера так искренне не смеялась и не веселилась, как на этой товарищеской вечеринке под новый 1880-й год.

    Андрей скинул пиджак и задорно запел:

    Ах, вы, Сашки-канашки мои,
    Разменяйте вы бумажки мои,
    А бумажки все новенькие –
    Двадцатипяти-рублевенькие...

    И, громыхая каблуками, пустился вприсядку.

    В мутном рассвете зимнего утра Вера возвращалась домой. Не вмещалось в ее голове, что эти беспечные, веселые люди – убийцы, что они палачи, что они готовили смерть Государю. Это просто была какая-то необычайно заманчивая, увлекательная игра.

    Вера прокралась в свою комнату, боясь разбудить девушку или лакея, и легла спать.

    Тогда – казалось весело. Теперь, в сотый раз перечитывая прокламацию, поняла – сумасшедшие... Изверги... палачи... бесы!

    Ужас охватил ее. Она сидела в темной комнате и думала: “Что же может она теперь сделать?.. Как выйти из этой пропасти, куда так легкомысленно она попала?.. Донести? Все рассказать, во всем покаяться дедушке Афиногену Ильичу или Порфирию?.. Она никакой клятвой не связана. Она не вступала в партию, не давала слова молчать, не присягала. Но она была связана большим, чем все это... их полным доверием”.

    При ней читали устав Исполнительного комитета партии Народной воли:

    “В Исполнительный комитет может вступить только тот, кто согласится отдать и его распоряжение всю свою жизнь и все свое имущество безвозвратно, а потому и об условиях выхода из него не может быть и речи”...

    Вера не вступала в Исполнительный комитет и не давала никакого согласия. Она сидела тогда, прижавшись к Перовской, и дрожала внутренней тихой дрожью. Она тогда поняла – ей выхода нет!

    Теперь она знала многое. Она знала, что арестованный с динамитом осенью прошлого года Гольденберг всех выдал и полиция разыскивает названных им лиц. Вера знала, что Окладский, которого подозревают в том, что он перерезал провода у Александровска, изменил партии и служит в Охранной полиции. Они это делали легко и просто. За ними не стояли воспитание прошлого, предки, сознание своего благородства. Вера этого никогда не сделает. Она Ишимская и за доверие не заплатит предательством.

    Уйти?..

    Вера чувствовала, что не только уйти не сможет, но исполнит все то, что ей оттуда прикажут. С несказанным последним ужасом, какой только бывает в кошмарном сне, Вера чувствовала, что между ними и ею протянуты невидимые тонкие нити и что эти нити прочнее стальных канатов держат ее при них и что ей от них никогда не уйти.

    Вера опустила прекрасную голову на руки и беззвучно плакала горькими слезами.

    Ночь тихо вошла в комнату. Сквозь тюлевые гардины стали видны шесть стекол высокого окна, разубранных морозом. Неизъяснимая печаль была в этом ночном свете, входившем в кромешный мрак комнаты, где уже ничего нельзя было рассмотреть.

    XII

    Суханов разыскал Веру на Таврическом катке.

    При свете морозного зимнего дня Вера увидела, как постарел и осунулся Суханов за этот год революционной работы. Вера знала, что он весь отдался помощи народовольцам, что он поставлял Ширяеву в его динамитную мастерскую запальные шашки и капсюли с гремучей ртутью, что он являлся техническим помощником Ширяева. Он был обречен, и он знал это. В его глазах Вера приметила страшный огонь безумия. Бес владел им.

    – Вера Николаевна, как я рад, что нашел вас, – торопливо сказал Суханов. – Софья Львовна просит вас непременно прийти к ней завтра утром.

    Сказал и сейчас же ушел с катка, точно боялся быть узнанным я схваченным там.

    Вера пошла к Перовской.

    Перовская была необычайно нервна и возбуждена. Она внимательно посмотрела прямо и глаза Вере и сказала:

    – Что это, Вера Николаевна, вы к нам давно не заходите?

    – Так... Как то не пришлось. Мне это время все нездоровится. Соня... А ты не помнишь, мы с тобой на “ты” выпили под Новый год...

    – Ах, да. Точно... Ты, Вера, что? – строго глядя ей и глаза, спросила Перовская.

    – Я? Ничего, – сказала Вера. – Суханов сказал мне, чтобы я к тебе зашла.

    – Вот что, Вера... Окажи мне маленькую услугу. Узнай у твоего генерала, когда у Царя будет званый обед и обедать будут в большой столовой над гауптвахтой? Ты обещаешь мне это сделать?

    Вера хотела отказаться, хотела все сказать. Но Перовская так строго и внимательно посмотрела на Веру, что та промолчала...

    В этот вечер Вера заговорила с дедушкой о том, что ожидается до Великого Поста при Дворе.

    Бесы владели Верой. Она уже не отдавала себе отчета, что она делает, она чувствовала себя во власти этой женщины с прямым, неломающимся взглядом узко поставленных маленьких глаз.

    На другое утро она бежала, гонимая какой то странной силой, к Перовской, чтобы сказать ей, что 5-го февраля ожидается приезд ко дворцу Принца Александра Гессенского и что в этот день в половине седьмого вечера и большой столовой Зимнего Дворца в Высочайшем присутствии состоится парадный обед.

    – Вот и спасибо, Верочка, – сказала Перовская, – очень меня ты этим утешила.

    Она сейчас же простилась с Верой и сказала, что ей очень нужно спешить по делу.

    5-го февраля Желябов со стороны Александровского сада и Перовская от арки Главного Штаба с 6 часов вечера наблюдали за Зимним Дворцом.

    XIII

    Императрица Мария Александровна давно хворала и не выходила из своих покоев. Зимой 1880-го года болезнь усилилась, и врачи стали опасаться за ее жизнь. Принц Александр Гессенский приехал из Дармштадта навестить Императрицу и на 5 февраля был назначен для него парадный обед. Ввиду тяжелого состояния здоровья Императрицы на обеде должны были быть только самые близкие родственники Государя, военный министр Милютин, министр внутренних дел, генерал Лорис-Меликов и друг Императора Александра II прусский генерал-адъютант фон Швейниц. Зная симпатии старого генерала Разгильдяева к немцам. Государь назначил Афиногена Ильича в этот день на дежурство.

    В 12 часов дня, в присутствии Афиногена Ильича, произошла смена дворцовых караулов. Был сильный мороз, 20 градусов, музыка не играла, и рота наружного караула иступила на гауптвахтенную площадку с барабанным боем.

    Наружный караул заняла 7 я рота Лейб Гвардии Финляндского полка, во внутреннем карауле стал взвод от 5-й роты того же полка.

    Афиноген Ильич подтвердил дежурному по караулам, чтобы часовых сменяли каждый час, посмотрел смену часовых у дворцовых ворот и вернулся во дворец на дежурство. Государь не выходил из внутренних покоев и отменил обычную свою прогулку по Летнему саду.

    Через замороженные окна дворца была видна Нева, робкое блистание снега под низким, красным, точно холодным солнцем, бег саней по переездам. К пяти часам стало смеркаться. В залах спустили холщовые шторы, в малом зале задернули портьеры и зажгли газовую люстру в хрустальных подвесках.

    Приглашенные к Высочайшему столу собирались в малом зале подле столовой. В открытые двери были видны большой стол, хрусталь, золотая посуда и лакеи в расшитых позументом с черными государственными гербами старинных кафтанах алого сукна, в белых панталонах и штиблетах.

    Государь Наследник Александр Александрович с красавицей супругой Марией Феодоровной, Великий Князь Михаил Николаевич, Брат Государя, лица Свиты и дежурство ожидали Государя и принца Гессенского. По этикету принц Гессенский должен был прибыть раньше Государя, но было уже без трех минут половина седьмого, а принца все не было.

    Ровно в половине седьмого – еще не замолк одиночный мелодичный удар бронзовых часов на камине – двери распахнулись, и быстрыми шагами в зал вошел Государь. Он был в свитском мундире с вензелями своего отца Николая I и в длинных краповых чакчирах. Быстрым взглядом прекрасных глаз Государь окинул всех собравшихся в зале и своим невнятным картавым голосом сказал:

    – А его высочество, пг’инц Александг’?

    Афиноген Ильич почтительно доложил:

    – Ваше Императорское Величество, его высочество принц Гессенский еще не прибыл.

    – А... Что ж, подождем... Un quart d’heure de grace [ 2 ], – нахмурив брови, сказал Государь.

    Сам никогда не опаздывавший, Государь не любил, чтобы другие опаздывали и заставляли его ждать.

    – Какой мог’оз! У меня в кабинете, у камина ноги стыли... Г’азгильдяев, кому это час назад звонили на гауптвахте?

    – Ваше Императорское Величество, это командир полка, полковник Теннер, приезжал проверять караул. Вызывали караульного унтер-офицера.

    – В такой мог’оз! Что ему пг’овег’ять? Когда стоят Финляндцы, можно быть спокойным. Отличнейший полк. Ты говог’ил, чтобы сменяли часовых ежечасно?

    – Так точно. Ваше Императорское Величество.

    – Если нужно – то чег’ез полчаса... Ведь это совсем как на Шипке. И ветег’ с Невы.

    Часовая стрелка подходила к тридцати пяти минутам. Прошло всего пять минут, но казалось, что прошло очень много времени. Целая вечность. Наконец появился и принц.

    – Простите, Ваше Величество, – по-немецки начал он, – мои часы...

    – Полно, милый, – Государь взял принца под руку и вопросительно взглянул на стоявшего в дверях столовой толстого метрдотеля. Тот понял взгляд и торжественно провозгласил:

    – Ваше Императорское Величество, обеденное кушанье подано...

    Государь пошел к дверям столовой...

    Государю показалось, что ему делается дурно, и он схватился рукой за сердце. На его глазах громадная стена, отделявшая зал от столовой с зеркалами и картинами, вдруг пошатнулась и стала валиться. Из окон со звоном посыпались на пол стекла, люстра мгновенно потухла, и в тот же миг страшный гул взрыва оглушил Государя. Перед ним из столовой метнулось яркое ослепляющее пламя, столовая исчезла, послышались грохот падающих камней, балок, лязг железа, звон стекла, крики и стоны, потом на мгновение все смолкло и снизу, из образовавшейся перед самым Государем бездны, уходившей в хаос, из наваленных деревянных балок и камней стали слышны крики и стоны, и четко внизу, откуда клубами входил в зал морозный пар, раздались два удара колокола, и кто-то, очевидно”часовой у фронта”, громко и решительно крикнул:

    – Караул вон!

    Государь стоял над бездной. Презрительная улыбка была на его прекрасном лице.

    – Куда зпбг’ались... – сказал Государь. – А?! Г’азгильдяев, поди узнай, что в каг’ауле. Там что то ужасное.

    – Ваше Величество, пожалуйте отсюда. Пол может обвалиться. Вы простудитесь.

    Государь стоял в морозных парах. Он повернулся и снова сказал Разгильдяеву:

    – Поди, узнай, что у моих Финляндцев?

    На платформе главной гауптвахты Разгильдяев нашел построенный караул. Раненые Финляндцы выходили и выползали из разрушенного помещения и становились на свои места.

    – Что Государь? – спросил караульный начальник штабс-капитан Иелита фон Вольский.

    – Господь хранит Царскую Семью. Никто не пострадал. Войди они в столовую минутой раньше – никого не осталось бы в живых. Государь приказал узнать, что у вас?

    – Сейчас окончили проверку. Убито одиннадцать, ранено пятьдесят три. Как видите, больше половины караула нет. Караульный унтер-офицер, фельдфебель Дмитриев так растерзан взрывом, что мы узнали его только по фельдфебельским нашивкам. Знаменщик тяжело ранен.

    В ворота, в сумрак слабо освещенного дворцового двора, входила рота Лейб-Гвардии Преображенского полка, вызванная по тревоге на смену Финляндцам.

    Морозный пар стоял от дыхания над прибывшей ротой. Караулы сменились. Надо было сменять часовых.

    К Иелита фон Вольскому подошел начальник Преображенского караула.

    – Как нам быть, капитан? Ваши не сдают постов. Говорят, без разводящего или караульного унтер-офицера сдать не могут.

    – Они совершенно правы... Оба разводящие убиты. Караульный унтер-офицер тоже убит... Остается мне идти и самому сменить посты.

    Штабс-капитан Иелита фон Вольский вынул саблю из ножен, стал рядом с ефрейтором Преображенского полка, разводящим нового караула, и пошел сменять посты кругом дворца. Закоченевшие часовые, увидев, что все исполняется согласно уставу, сдавали посты. Когда возвращались на двор, там уже были лазаретные линейки и пожарные дроги, раненых и убитых сносили к ним. Часовой у знамени, рядовой Абакумов, не сдал своего поста Преображенскому часовому, а знаменщик, старший унтер-офицер Теличкин, весь в крови, тяжело раненный, держал знамя и отказался передать его Преображенскому унтер-офицеру.

    Пришел дежурный по караулам полковник Строев.

    – Почему не сдаешь. знамени? Тебе же трудно... Он донесет знамя до дворца Августейшего Великого Князя Константина Николаевича, – сказал он.

    – Ваше Высокоблагородие, – отвечал Теличкин, – негоже, чтобы знамя наше нес знаменщик чужого полка.

    Строев посмотрел на знаменщика. Слезы показались на его глазах. Лицо знаменщика было смертельно бледным, покрытым синяками и кровоподтеками. Он едва держался на ногах.

    – Да ты сам-то донесешь ли? – спросил Строев.

    – Должен донести, – твердо ответил Теличкин, – и донесу. Когда ослабевая, теряя сознание, Теличкин ставил знамя во дворце на место, к нему вышел Великий Князь Константин Николаевич. Он долго смотрел на знаменщика и, наконец, сказал умиляясь:

    – Неимоверные молодцы!

    XIV

    На другой день, 6-го февраля, в Зимнем Дворце, в дворцовой церкви служили благодарственный молебен, и после был Высочайший выход.

    В Георгиевском зале, группами по полкам стояли офицеры Гвардии и Петербургского гарнизона. Тихий, взволнованный говор шел среди них. Все были потрясены случившимся, казалось невероятным, что крамола зашла в самый дворец.

    Государь, спокойный и сосредоточенный, вышел в зал из церкви и направился прямо к группе офицеров Финляндского полка. Он остановился против нее и несколько мгновений смотрел затуманенными слезами глазами на офицеров.

    – Полковник Стг’оев, штабс-капитан Иелита фон Вольский, – вызвал Государь, – пожалуйте ко мне. Поздравляю вас моими адъютантами.

    Обернувшись к полковой группе офицеров, Государь сказал:

    – Благодаг’ю вас, Финляндцы!.. Вы, как и всегда, честно исполнили ваш долг. Сег’дечно жалею об остальных невинно погибших жег’твах. Я не забуду оставшихся в живых и пострадавших и обеспечу семейства несчастных жег’тв.

    После выхода Государь со всеми великими князьями поехал на Васильевский остров в Финляндский полк. Он прошел в полковой лазарет и обласкал каждого из раненых, после прошел в полковую церковь.

    Неотразимо печальный и вместе с тем грозный вид имела церковь в эти часы. Перед иконостасом высился страшный ряд одиннадцати гробов, украшенных венками. Пахло смолистой хвоей набросанных подле еловых ветвей. Государь твердыми шагами подошел к убитым, перекрестился, долго всматривался в спокойные, восковые лица солдат, накрытые белой кисеей, и преклонил перед ними колени.

    Когда Государь поднялся, лицо его было мокрым от слез.

    – Как мне жаль, – сказал Государь, – что эти несчастные погибли из-за меня.

    Священник начал панихиду. Государь отстоял ее впереди офицеров, подле гробов и истово молился.

    7-го февраля, несмотря на сильный мороз, Государь поехал на Смоленское кладбище на похороны.

    Подле кладбищенской церкви были выстроены роты и эскадроны от всех гвардейских частей. Плакучие ивы и березы были покрыты серебряной кисеей инея. По ним с карканьем перелетали вороны и сбивали иней на землю. Все кладбище было черно от множества народа, пришедшего помолиться за невинно пострадавших Финляндцев. В морозном воздухе было тихо. Ярко блестело негреющее февральское солнце.

    11 гробов с прибитыми к крышкам гвардейскими тесаками и кепи с черными султанами были сплошь завалены венками и цветами. Торжественно было отпевание солдат. Когда понесли гробы к открытым могилам, Государь зарыдал.

    – Кажется, – сказал он, – что мы еще там... на войне, в окопах под Плевной.

    Гробы на полотенцах опускали в могилы. Пушечные громы и залпы ружей полыхали над Смоленским полем. Государь долго стоял над могилами и потом пошел, опустив голову, к саням и первый раз, сопровождаемый конвоем, поехал в Зимний Дворец.

    Бывшие на похоронах долго не расходились. Прусский генерал фон Швейниц подошел к командиру Финляндского полка полковнику Тернеру и сказал:

    – Я имею вам сообщить. Я получил из Берлина телеграмму. По получении от меня подробного описания взрыва в Зимнем Дворце и того, как вел себя при этом караул вверенного вам полка, император Вильгельм I отдал по армии приказ, в котором указал караульную службу нести так, как нес ее Русский Гвардейский Финляндский полк при взрыве дворца 5-го февраля 1880-го года. Я думаю, вам будет приятно это услышать.

    В толпе, расходившейся с похорон, шли два прилично одетых человека. Оба были в меховых шапках, драповых пальто и с лицами, укрученными от мороза шерстяными шарфами.

    – Эх, Андрей Иванович, – говорил тот, кто был поменьше, другому, высокому и статному, – ведь сколько раз я докладывал, просил... Нет, не верили мне... А по-иному бы все это повернулось. Другие похороны были бы. Познатнее, побогаче...

    – Ничего. Степан, дождемся и тех – богатых!.. Я уже придумал. Проще надо и решительнее. Прямо к цели...

    – Так-то оно так... Андреи Иванович, только торопиться надо с этим. Видали, какой восторг!.. Какое было ура!.. Сто тысяч рублей накидали для семей убитых... А кабы да по-моему – иначе все обернулось бы.

    – Придет, Степан, и наше время.

    – Да скоро ли?

    – Скоро...

    Категория: История | Добавил: Elena17 (17.02.2021)
    Просмотров: 145 | Теги: петр краснов, даты, большая русская хрестоматия, русская литература, россия без большевизма
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1845

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru