Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4290]
Русская Мысль [460]
Духовность и Культура [705]
Архив [1587]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    К.Г. Мяло. Россия и последние войны ХХ века. Под звездами балканскими. Боснийский котел. Ч.1.

    Удивительно, до какой степени профессиональной недобросовестности может доводить политическая ангажированность! Казалось бы, после войны в Заливе, так открыто продемонстрировавшей управляемость и направляемость западной прессы, а тем более электронных СМИ, после событий в Хорватии, где уровень пристрастности Запада поставил под сомнение один из основополагающих принципов римского права «audiator et altera pars» ( «да будет выслушана и противоположная сторона»), удивляться уже не приходилось. И все же я была удивлена, обнаружив, что примитивные стереотипы, с сознательным искажением фактов, сконструированные теми же СМИ, способны проникать и в серьезные, казалось бы, исследования.

    Так, Стивен Барг и Пол Шоуп, авторы считающейся лучшей книги о войне в Боснии и Герцеговине (Steven L. Burg, Paul S. Shoup, «The war in Bosnia — Herzegovina». Armouk, N. Y.,London, England,1998), утверждают, что Запад безусловно поддержал в этом конфликте мусульман потому, что они (по крайней мере на словах, осторожно добавляют авторы) выступали сторонниками модели мультикультурализма. Слов нет, мультикультурализм является фетишем современного Запада, особенно США. Хотя сам по себе он явление довольно коварное и вовсе не обязательно предполагает равноправное и, главное, полноценное развитие национальных культур. Напротив, не случайно явившись как спутник глобализма, доктрина эта заведомо отводит большинству из них статус реликтово-этнографический, отказывая в праве на главное: на свободную разработку своих идеалов, создание своих моделей мироздания и мироустройства — вот оно-то, самое главное, без чего нет полноценной жизни культуры, как раз и узурпировано «агентами глобализма», если воспользоваться выражением А. С. Панарина. Тезис о возможности использования НАТО «для защиты западных ценностей», во время войны в Косово озвученный госсекретарем США Мадлен Олбрайт, говорит сам за себя. Так что для лиц, принимающих решения и олицетворяющих Запад как субъект политической воли, высшей ценностью, конечно, является именно глобализм, мультикультурализм же ценен лишь в той мере, в какой способствует, а не препятствует реализации целей последнего.

    Но и будь это не так — допустимо ли приносить подобные жертвы на алтарь любезной кому-то абстрактной доктрины? Главное же и самое конкретное состоит в том, что говорить о «мультикультурализме» боснийских мусульман, представляемых Алией Изетбеговичем, — значит откровенно искажать всю картину событий. Подобную позицию, связанную с традиционным исламом, представляли скорее Адиль Зульфикарпашич, выходец из знатной семьи боснийских мусульман, проживавший в Швейцарии, и Мухамед Филиппович, которые в июне 1991 года встретились с лидерами боснийских сербов Радованом Караджичем, Николой Колиевичем и Момчило Краищником и достигли договоренности о сохранении Боснии и Герцеговины в составе Югославии на условиях ее суверенитета и неделимости.

    Зульфикарпашич вышел из Партии демократического действия, руководимой Изетбеговичем, и вместе с Филипповичем создал Мусульманскую бошняцкую организацию, за два месяца до выборов 1990 года. Именно она, наряду с Союзом реформистских сил Анте Марковича, а вовсе не партия Изетбеговича, еще во время выборов ноября 1990 года считалась представительницей умеренного направления, нацеленной на сохранение межэтнического равновесия в Боснии и Герцеговине. С ней же вел переговоры Милошевич — правда, недолго, так как партия не получила поддержки влиятельных сил на Западе, не добилась сколько-нибудь впечатляющих результатов на выборах и вскоре сошла с политической сцены.

    Что же до победившей ПДД и ставшего фаворитом Запада ее лидера Алии Изетбеговича, то ее платформа изначально не имела ничего общего с мультикультурализмом. В основу ее была положена «Исламская декларация» Изетбеговича, написанная еще в 1970 году и нелегально распространявшаяся среди боснийских мусульман. Ее подзаголовок — «Программа исламизации мусульман и мусульманских народов», и эта программа, едва лишь будучи опубликованной (Сараево, 1990 год), не могла не насторожить и даже не напугать немусульманское население республики. Вот несколько ее принципиальных положений: «... Исламский порядок — это единство религии и закона (курсив мой — К. М.), воспитания и власти, идей и интересов, духовной общности и государства, желания и силы. Будучи синтезом этих компонентов, исламский порядок включает два фундаментальных понятия: исламское общество и исламское правительство. Первое — это сущность, а второе — форма исламского порядка... »

    «... Ислам — это идеология, панисламизм — это политика».

    «... Исламский порядок может быть установлен только в тех странах, где мусульмане составляют большинство населения... Немусульманские меньшинства в мусульманском государстве пользуются свободой вероисповедания и государственной протекцией при условии соблюдения лояльности к режим у» (курсив мой — К. М.).

    Последний тезис особенно выразителен, как и само слово «режим»: совершенно ясно, что, согласно такой программе, устанавливают его мусульмане и только мусульмане, и только они, в сущности, имеют право на государство и власть. И даже на такое чувство как патриотизм — ибо, гласит «Исламская декларация», «в мусульманском мире не существует патриотизма вне ислама».

    От остальных же требуется лишь «лояльность к режиму», и такой идеал общественно-государственного устроения, конечно, живо напомнил немусульманской части населения Боснии и Герцеговины принципы организации Османской империи, в которой оно являлось «райей» — стадом. Провозгласить подобные идеалы при том соотношении этноконфессиональных групп, которое на 1990 год существовало в Боснии и Герцеговине, значило намеренно раскачивать конфликт. При этом именно немусульмане составляли большинство (31,4% — сербы, 17,3% — хорваты), хотя и ненамного, но все же превосходящее долю мусульман — 43,7%. Общеюгославская идентичность была выражена крайне слабо (югославами себя считали всего лишь 5%), и при довольно широком распространении межнациональных браков (1/4 от общего числа), наименее склонными к заключению таковых были именно мусульмане. А вот наиболее склонными — всесветно ославленные как «шовинисты» и «нацисты» сербы. Уже одно это позволяет предположить не без оснований, что именно на последних, в основном, и держалось то чаровавшее многих многоцветье Боснии и особенно Сараево, о котором тоскует эмигрант-усташ в романе Вука Драшковича «Нож».

    «Атеф чуть не прослезился. Что-то в нем оборвалось. Он разнежился, его охватила тоска по родному краю, перед глазами возникли сараевские минареты и мостарские харчевни, магазины и ремесленники, выставившие свои изделия на Башчаршии; он услышал, как они постукивают молоточками по медным сосудам и круглым подносам, представил, как снуют перед магазинами гибкие и воздушные девушки в легких и колышащихся при ходьбе шароварах, увидел парней в низких красных боснийских фесках на головах, ходжей и попов, сербские шапочки и сербских девушек... увидел их собравшимися все вместе, вперемешку друг с другом, как когда-то давно, пока он еще был там и пока не наступило тревожное и страшное время ножей... »

    Однако же «время ножей» сильно подрезало корни этого многоцветья, которое ведь и цвело, между прочим, под эгидой короля Александра из сербской династии Карагеоргиевичей. Усташская резня оставила страшные, неизгладимые рубцы в памяти сербов, а мусульмане накрепко запомнили четников; и хотя насилия последних нельзя и отдаленно сравнивать с тем, что творили усташи под покровительством оккупационных властей, они все же были, о чем можно прочесть в том же «Ноже». Война и усташский геноцид сильно повлияли на этнический состав Боснии и Герцеговины, заметно сократив здесь численность сербов.

    И если все-таки и послевоенное Сараево, вплоть до 1990-х годов, все еще имело тот особый климат, который в чем-то напоминал атмосферу Баку до того же последнего десятилетия XX века, то умалять заслугу сербов в этом было бы более чем недостойно. Напротив, именно Алия Изетбегович, поддержанный Западом, грубо покончил с тем единственным планом ( «план Кутильеро», и о нем будет сказано ниже), который еще давал какие-то шансы избежать новой резни. Отчаянные попытки предотвратить ее делало и многонациональное население Боснии, идентичность которого очень сложна, но, которая, несомненно, вопреки концепции религиозных фундаменталистов, существовала как таковая на протяжении веков.

    Некоторые исследователи возводят ее истоки ко временам еще до османского завоевания и связывают с таким малоизученным явлением, как боснийская христианская церковь{1}. Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что, при всех превратностях балканской истории, границы Боснии оставались на удивление устойчивыми и неизменными, и это резко выделяло ее из других республик СФРЮ. Наконец, следует сказать и о том, что, при всех накопившихся за время турецкого владычества напряженностях между сербами и «потурченами»{1}, ислам, лидером которого стал Изетбегович, весьма условно соотносится с традиционным исламом.

    Перед нами скорее одно из проявлений того, специфического явления конца XX века, которое, получив имя моджахедизма, окончательно сложилось и оформилось за годы пребывания ОКСВ в Афганистане и которое, как уже было сказано, представляет собою союз упрощенного, до крайности политизированного и лишь по видимости фундаменталистского ислама с ведущими западными и, стало быть, по определению не исламскими державами. В этом союзе исламисты-моджахеды представляют силовой, а отчасти и психологический ресурс ислама, поставленный на службу глобальным целям, сформулированным за его пределами. Спорадические прецеденты имели место уже в XIX веке (и даже раньше); весьма масштабно подобное сотрудничество обнаружилось в годы Крымской войны (коалиция стран Западной Европы и Турция), в поддержке англичанами Шамиля, а затем антирусских сил в Средней Азии еще в дореволюционный период. Еще более близкий и масштабный пример являет басмачество.

    Однако, на Балканах прецедент современного моджахедизма, несомненно, явило мусульманское усташество, действовавшее под эгидой гитлеровцев в годы Второй мировой войны. И биография самого Изетбеговича образует живой мост между мусульманскими эсэсовскими дивизиями эпохи Второй мировой войны (боснийским «Ханджаром» и албанским «Скандербегом»), с одной стороны, и боснийским моджахедизмом последнего десятилетия XX века, облеченным в одежды «демоислама» и сотрудничающим с США в строительстве пост-ялтинского нового мирового порядка — с другой.

    Во время Второй мировой войны Изетбегович входил в фашистскую организацию молодых боснийских мусульман, был завербован в горнолыжную дивизию войск СС из добровольцев-мусульман, которая предназначалась для отправки на Восточный фронт. Он и сам занимался вербовкой, за что после войны был приговорен к трем годам тюремного заключения. Удивительная мягкость наказания объясняется особенностями послевоенной политики Тито, стремившегося снять угрозу дальнейших междоусобиц в Югославии путем, по сути дела, поголовной амнистии усташей — не лучший, как показало будущее, способ.

    К куда более длительному сроку (14 лет) Алия Изетбегович был приговорен за свою 60-страничную «Исламскую декларацию», где о Боснии говорилось, в частности: «Ислам вправе самостоятельно управлять своим миром и потому недвусмысленно исключает возможность укоренения чужой идеологии на своей территории». Тут не о мультикультурализме речь — тут открытое заявление идеологии, которая не могла не обрушить державшуюся в неустойчивом равновесии сложную систему отношений этнокультурных общин Боснии и Герцеговины и которую взяла за основу созданная в 1989 году Исламская партия, позже переименованная в Партию демократического действия. Именно она и получила большинство депутатских мест (86) на выборах в Скупщину Боснии и Герцеговины, состоявшихся 18 ноября 1990 года. Соответственно, 72 и 44 места получили также достаточно радикально национальные Сербская демократическая партия и Хорватский демократический союз. Все считавшиеся умеренными партиями, в том числе и партия Зульфикарпашич — Филипповича, в Скупщину не прошли, и первые трещины уже тогда начали глубоко раскалывать БиГ. Однако вплоть до конца 1991 года, то есть до официального признания независимости Словении и Хорватии, процесс в Боснии и Герцеговине развивался в тени событий сербско-словенской, а затем сербско-хорватской войны.

    Уже 26 апреля 1991 года была сформирована Скупщина объединенных общин Босанской Краины, вопреки рекомендации Скупщины и правительства Боснии и Герцеговины воздержаться от подобных действий, а 24 июня в Баня-Луке был подписан договор о сотрудничестве Босанской Краины и САО Краины. Три дня спустя, 27 июня, в Босанском Грахове было объявлено об объединении Босанской Краины и САО Краины и обнародована Декларация, в которой подчеркивалось, что объединение сербов — непреложная задача.

    Несмотря на стремительно обостряющуюся обстановку в республике, Алия Изетбегович отказался от участия в состоявшейся 12 августа 1991 года в Белграде встрече высших представителей Сербии, Черногории и Боснии и Герцеговины, на которой была принята Инициатива по мирному и демократическому решению югославского кризиса. И уже к октябрю того же 1991 года стало ясно, что руководство ПДД и Скупщины Боснии и Герцеговины держит курс на сецессию. Это побудило лидера Босанской Краины Радована Караджича выступить в ночь с 14 на 15 ноября, когда вопрос о суверенитете Боснии и Герцеговины обсуждался в парламенте, с нашумевшим заявлением о том, что выбранный руководством Боснии и Герцеговины путь ведет в ад, в котором исчезнет мусульманская нация. Депутаты покинули зал заседаний.

    9 ноября 1991 года в сербских общинах Боснии и Герцеговины был проведен плебисцит, на котором сербы выразили желание остаться в югославском государстве.

     

    * * *

    Ясно, что недоставало лишь искры, чтобы весь накопившийся горючий материал вспыхнул, и вот в такой-то раскаленной атмосфере Арбитражная комиссия (ее часто именуют комиссией Бадинтера, по имени руководителя этой группы председателей конституционных судов пяти европейских стран) делает роковой и вряд ли не преднамеренный шаг: она назначает «дедлайн» (то есть предельный срок) для обращения каждой из югославских республик в международные инстанции с просьбой о признании их независимости — 24 декабря 1991 года. Выбранная дата — сочельник западного Рождества — наводит на мысль о том, что столь циничным образом Запад, на языке мощных символов, обозначал, каким подарком является для него распад Югославии. Моя гипотеза выстроена не на песке: весь ход событий истекающего последнего десятилетия последнего века второго тысячелетия показал, что стратегия развернувшегося в эти годы мощного наступления Запада на Хартленд включала в себя весьма внимательное отношению к выбору дат, которому, очевидно, придавалось немаловажное значение.

    Что до Югославии, то ей решение комиссии Бадинтера уже несомненно сулило войну в Боснии, еще более кровавую и жестокую, нежели та, что только что с трудом была приостановлена в Хорватии. Говорят, будто даже Изетбегович заметил, что ему навязывают выбор «между лейкемией и опухолью головного мозга». Так это или нет — выбор был сделан, и соответствующая просьба Боснии и Герцеговины о признании ее назависимости была направлена в условиях, когда не только боснийские сербы отказывались подчиниться Сараево, но и в Западной Герцеговине повсюду висели хорватские флаги. В условиях, когда республики уже захлестывали не только повсеместные локальные стычки, но и волны войны, идущей в Хорватии. Уже в конце 1991 — начале 1992 года произошли масштабные перестрелки в Мостаре и Босанском Броде — правда, еще сербско-хорватские, а не сербско-боснийские. Босанский Брод обменялся ударами со Славонским Бродом, расположенным как раз на противоположном берегу Савы, в Хорватии.

    Что же до Мостара, крупнейшего города Герцеговины, где мусульмане составляли 35% населения, хорваты — 34% и сербы — 19%, то он стал настоящим яблоком раздора. Во время Второй мировой войны Мостар был оплотом, цитаделью усташей, и в 1991 году вновь быстро стал местом средоточения самых крайних хорватских националистов, надеявшихся превратить его в столицу собственного мини-государства Герцег-Босна (что и произойдет 5 июля 1992 года).

    Разумеется, сербы, понимая стратегическое значение города, стремились удержать его, при любом развитии событий, в составе Югославии, для чего в Мостар были направлены части резервистов.

    Муниципальные власти потребовали демилитаризации города, но это уже был голос вопиющего в пустыне: все развивалось так, как и предсказывал в письме Хансу ван дер Бруку от 2 декабря 1991 года министр иностранных дел Великобритании, предупреждая, что «поспешное признание» неизбежно приведет к войне.

    Войне тем более жестокой, что Босния и Герцеговина занимала совершенно особое место в оборонной системе СФРЮ. Здесь были сосредоточены крупные танкодромы, аэродромы, ракетные базы, резервные командные пункты. Кроме того, здесь было сосредоточено 65% военной промышленности бывшей СФРЮ, в том числе заводы по ремонту крупной военной техники (танков, артиллерийских орудий, самолетов). Трудно представить, чтобы где-либо (разумеется, за исключением постсоветской России, чье поведение уникально по своей эксцентричности) сецессия подобной территории могла произойти совершенно бесконфликтно.

    Тем временем комиссия Бадинтера продолжала свою работу, которую трудно определить иначе, как провокационную и разрушительную. 9-10 декабря 1991 года в Маастрихте, где главы государств и правительств 12 стран ЕЭС рассматривали югославскую проблему, она заявила, что демаркационные линии между республиками бывшей Югославии могут подвергаться изменению только по «свободному и взаимному» соглашению, при отсутствии которого они считаются «защищенными международным правом». Это буквально дублировало ситуацию, складывавшуюся на пространстве бывшего СССР, и неизбежно должно было повести к аналогичным последствиям. И какую цену перед лицом этих последствий могут иметь запоздалые (1993 год) сожаления Франсуа Миттерана о поспешности признания произвольных, очерченных решениями Политбюро границ, да еще и без получения хотя бы тени гарантий для меньшинств! А кто поверит, в свете событий весны-лета 1999 года в Косово, о которых речь впереди, в искренность озабоченности видного американского политика Уоррена Кристофера, высказанной примерно тогда же, зимой 1993 года: «В Боснии в наследство мы получили самую трудную проблему, с которой я когда-либо сталкивался!»

    Уместнее, конечно, было бы говорить о проблеме, которую Запад вовсе не «получил в наследство» (да и что за странная формула — при еще живой-то и суверенной, по крайней мере, де-юре, Югославии?), а создал в итоге целого ряда именно к цели дезинтеграции СФРЮ и направленных действий. Тотчас же вслед за решением Маастрихта о нерушимости внутренних (но, отнюдь, не внешних, а это принципиальная разница!) границ СФРЮ Комиссия Бадинтера 11 января 1992 года сделала следующее важное заявление: «Арбитражная комиссия пришла к мнению, что стремление народа Боснии и Герцеговины объявить СР БиГ независимым и суверенным государством не может быть принято как полностью осуществленное. Эта оценка могла бы быть изменена, если бы были даны гарантии со стороны Республики, которая обусловила требование признания референдумом, к участию в котором под международным контролем допускались бы все без исключения граждане СР БиГ... » ( «Генерал Младич... », соч. цит, с. 104).

    Это был решающий толчок к окончательному распаду республики и, как следствие, к войне. Сербы бойкотировали референдум 29 февраля 1992 года; хорваты же приняли в нем участие, имея в виду свои дальние цели (создание государства Герцег-Босна), для чего сецессия Боснии и Герцеговины была необходимой предпосылкой. Накануне проведения референдума обстановка в Сараево, подогреваемая еще и извне{1}, была взвинчена до предела. Давление средств массовой информации переходило в психологический террор, а Велимир Остоич, министр информации правительства Боснии и Герцеговины, заявил, что специальные подразделения Министерства внутренних дел республики в течение двух дней заняли здание РТВ в Сараево. Взрыв в мечети в Баня-Луке — по всем признакам столь же провокационный, что и убийство Рейхл-Кира в Хорватии, — еще больше раскалил атмосферу, и, выступая накануне референдума в переполненном зале гостиницы «Холидей Инн», Караджич заявил по этому поводу: «Алия Изетбегович совершенно недопустимым образом сваливает на сербов вину за участившиеся диверсии в Боснии и Герцеговине. Взрыв в мечети в Баня-Луке дело рук не какого-либо народа, а преступников! Все это сделано накануне их референдума, чтобы показать европейскому сообществу новую вымышленную серию преступлений сербов. И поэтому мы рады приходу голубых касок — пусть они будут объективными наблюдателями... »

    И далее Караджич сказал едва ли не самое главное: о единой Боснии и Герцеговине больше не может быть и речи, размежевание по этническому принципу — единственный способ избежать войны. «Господин Изетбегович может присоединять свое государство к кому хочет, но без сербской Боснии и Герцеговины. Он отлично знает, где обладает властью, а где нет. Будем разумными, признаем, что мы разные», — призвал председатель Сербской демократической партии.

    Словно бы в подтверждение этих слов пришло сообщение о том, что возле Нови-Травника, перед военным заводом «Братство», сооружены хорватские баррикады и в окружение взят недавно построенный пустой склад для горючего, охранявшийся десятком солдат ЮНА. Акцию провели отряды Параги, вторгшиеся сюда с территории Хорватии и выдвинувшие властям Боснии и Герцеговины и ЮНА ультиматум о выводе ЮНА с окруженных объектов — ибо, утверждали они, «это территория Герцег-Босны». Для урегулирования ситуации были привлечены представители мирной миссии ЕС, наряду с представителями местных властей и ЮНА. Но, странным образом, инцидент — по сути, прямой акт агрессии со стороны уже иностранного государства против республики, еще входящей в Югославию, — никоим образом не изменил ни отношения ЕС к Хорватии, ни основного вектора работы западных СМИ, направленной на предельную демонизацию сербов. А ведь это были первые баррикады в Боснии и Герцеговине и одна из первых военных операций на ее территории!

    Между прочим, югославская журналистка Лиляна Булатович рассказывает характерный эпизод, проливающий свет на внутреннее состояние ЮНА и во многом объясняющий внутренний хаос в ней, своим следствием, в отсутствие консолидированной, уверенной в себе и авторитетной для всех военной силы, имевший хаос насилия, анархию многочисленных военизированных группировок и разгул черного рынка вооружений уже по всей стране. По словам Лиляны Булатович, когда они с генералом Куканяцем вошли в здание, где располагалось воинское подразделение, то увидели пятерых отдельно обедающих солдат; как оказалось — албанцев, которые сами попросили разрешения есть отдельно от остальных. Поручик прокомментировал: «Остальные больше опасаются возможных внутренних разборок, чем снайперов» (имелись в виду хорватские снайперы, расположившиеся на окрестных пригорках).

    Кстати сказать, никакого беспокойства по поводу хорватской агрессии не выказал и Алия Изетбегович, что лишний раз наводит на мысль о скоординированности хорватско-мусульманских действий, направленных против «общего врага» — Белграда и ЮНА. Мостом, связующим их, и на сей раз оказался Ватикан: еще до признания Боснии и Герцеговины Папа направил телеграмму солидарности Алии Изетбеговичу, что имело характер молчаливого признания. А к тому же — повторяло алгоритм «времени ножей», когда хорватский кардинал Степинац (ныне канонизированный Ватиканом) благословлял усташей-католиков, вместе с усташами-мусульманами вырезавших и сжигавших сербов.

    Сходство довершалось откровенным патронажем Германии, что, разумеется, усиливало тревогу сербов и их стремление защищаться, первым шагом к чему было всеобщее самовооружение. А развитие событий в Боснии и Герцеговине оживило к тому же и болезненные воспоминания, относящиеся к эпохе османского владычества. В отношении признания Боснии и Герцеговины Турция проявила такую же ретивую поспешность, как Германия в отношении Хорватии и Словении, и во многом — с теми же роковыми последствиями для многонационального сообщества республики. На следующий день после референдума на пресс-конференции руководителей партии демократического действия, то есть официальных боснийско-герцеговинских властей министр иностранных дел Боснии и Герцеговины Харис Силайджич заявил: «Традиционно дружественная и братская нам страна Турция признала нас независимым и суверенным государством еще до референдума... » (Курсив мой — К. М.).

    Это было прямое нарушение действующих норм международного права, но в атмосфере антисербской истерии и с учетом общей стратегии Турции и ее западных союзников по НАТО оно сошло ей с рук совершенно безнаказанно. Более того, как и в случае с попытками сербов указать на угрозу возрождения усташества, их новые страхи и воспоминания о тяжких событиях прошлого, совершившихся под властью полумесяца, вызывали откровенные насмешки западных СМИ. И это — несмотря на то, что еще до начала открытого конфликта в Боснии одно из мусульманских экстремистских изданий, выходивших в Сараево, предлагало читателям образчик такого вот черного юмора: «Лучшая игра всех времен — Башня из Черепов».

    Намек делался на башню, в 1809 году воздвигнутую турками возле Ниша после поражения антитурецкого восстания под водительством Карагеоргиевича; в стены ее были замурованы 952 сербских головы, и останки их можно видеть и сегодня. «Используйте ваш талант, — призывал журнал, — ваше воображение и декоративные черепа, чтобы показать миру, какими мастерами-строителями были турки. Вы можете поиграть в эту игру сами или с вашими хорватскими друзьями. Замысел игры состоит в том, чтобы в алфавитном порядке и как можно быстрее расположить двадцать (или больше) сербских голов».

    Что именно скрывалось за этими шутками, все увидели 1 марта, точнее — после референдума. В этот день, который можно считать днем начала войны в Боснии и Герцеговине и который точно совпадает с датой начала войны в Приднестровье, произошло событие, по-балкански мрачное и зловещее, словно сошедшее со страниц романов Славко Яневского или Вука Драшковича. На той самой Баш-чаршии, что виделась в воспоминаниях старого Атефа еще озаренной солнцем эпохи, ушедшей с наступлением «времени ножей», перед православной церковью люди в масках обстреляли свадебную сербскую процессию. Погиб отец жениха, Никола Гардович, несколько человек было ранено. Нападавшие скрылись (личности их не установлены до сих пор), а город тотчас ощетинился баррикадами, на которых появились люди в масках, в черной униформе, еще в какой-то форме с непонятными знаками. Формальным поводом для нападения, как понимали все, стало то, что люди в свадебной процессии по обычаю несли сербский национальный флаг. И делали отсюда вывод: быть сербом в Боснии и Герцеговине становилось смертельно опасно.

    Поразительно, но и в этом случае западные журналисты виновной стороной умудрились назвать пострадавших сербов. Лиляна Булатович, на следующий день покидавшая Сараево, рассказывает характерный эпизод:

    «В автобусе возле меня сидит маленький человек. От страха он еще больше сжался. Француз. Говорит и по-английски. От гостиницы и до аэродрома он насчитал девять баррикад. Столько их и было. Больше сербских, чем мусульманских. Расстояние между ними кое-где даже менее сотни метров. Поскольку мой сосед каждую минуту повторяет: «Сумасшедшие люди, сумасшедшие люди, глупость... », я спрашиваю его, к кому это относится. Отвечает — к сербам.

    — Почему?

    — Потому, что вызвали этот хаос.

    — А чем они его вызвали?

    — Тем, что спровоцировали мусульман, пронося свой флаг по мусульманской улице!

    — А вы в Париже убиваете людей, которые несут какой-то другой флаг, а не французский?

    — Нет, но это совсем другое дело.

    — Но ведь Сараево город всех граждан, или сербы не граждане?

    — Граждане, но сербы не смели провоцировать мусульман на мусульманской улице... »

    Тотчас же после «кровавой свадьбы» Кризисный штаб СДС (партии Караджчича) направил президиуму Боснии и Герцеговины ультиматум, в котором требовал приостановить процесс провозглашения и международного признания республики «до тех пор, пока не будут достигнуты окончательные решения, удовлетворяющие все три народа Боснии и Герцеговины».

    Мы предупреждали, заявил Караджич, что «Северная Ирландия покажется кемпингом по сравнению с Боснией».

    Война уже разгоралась; вопреки довольно распространенному мнению, будто она началась после признания Боснии и Герцеговины Европейским Сообществом 6 апреля 1992 года, уже в тот самый день, когда в Сараево были воздвигнуты баррикады, начались перестрелки в Босанском Броде. Требовались неординарные усилия, чтобы остановить сползание к всеобщей бойне, и они были предприняты как на уровне международных переговоров, о чем известно довольно хорошо, так и на уровне самой боснийской общественности — о чем известно гораздо меньше.

    14 февраля 1992 года в Сараево открылась Международная конференция по Боснии и Герцеговине под патронажем ЕС и руководством португальского дипломата Жозе Кутильеро. 21 февраля работа была продолжена в Лиссабоне, 9 марта — в Брюсселе. 18 марта был подписан документ, именуемый «Основные принципы конституционного решения проблемы БиГ», которым объявлялось о создании единого государства из трех конституционных образований, созданных по национальному признаку. Иными словами, речь шла о кантонизации по швейцарскому образцу, и при таком решении вопроса за пределами национальных кантонов оставалось бы всего 12-15% населения республики, что много ниже опасного порога. Радован Караджич так прокомментировал принятое решение: «Сейчас, если будем уважать то, о чем мы договорились, то можем сказать, что причин для гражданской войны в Боснии и Герцеговине нет. Осталось только разграничить компетенции между общими институтами и органами конституционных единиц, что, как нам кажется, намного легче».

    Увы, ожидания эти оказались тщетными. Алия Изетбегович, в Лиссабоне давший согласие на реализацию плана Кутильеро, по возвращении в Сараево дезавуировал свою подпись — и сербы часто говорят, что войны не случилось бы, если бы не внезапная перемена позиции лидера боснийских мусульман и формального руководителя Боснии и Герцеговины.

    Сама же эта перемена произошла после встречи Изетбеговича с американским послом в Югославии Уорреном Циммерманом, на которой, согласно утечке информации, Изетбеговичу была обещана вся Босния и Герцеговина в случае, если он откажется от лиссабонского варианта кантонизации. Позже Радован Караджич заявил: «Америка вызвала эту войну... Уоррен Циммерман и не скрывал этого. Он сказал, что сам убедил Изетбеговича отказаться от Лиссабонской карты» (Е. Ю. Гуськова, «От Бриони до Дейтона», М., с. 10).

    Правда, в западных источниках проходила и другая информация: будто Циммерман публично отрицал подобный разговор и свое давление на Изетбеговича. Однако дальнейшее развитие событий скорее подтверждает правоту Караджича: в апреле 1992 года Европейское Сообщество поспешно признало Боснию и Герцеговину — республику, в которой не было и намека на пути решения острейших национальных проблем, а также и подобия гарантий для проживающих на ее территории сербов. Предложенная мотивировка — мол, таким образом стремились избежать войны — не выдерживает никакой критики. Было ясно, что в условиях разгорающейся войны, в республике, нашпигованной оружием, которое можно было купить в Сараево прямо на площади перед фешенебельной гостиницей «Холидэй Инн», наконец, в республике, которая просто не существовала как таковая (компетенция правительства не распространялась дальше Сараево, Баня-Лука отказывалась платить налоги, хорватская Листица в Западной Герцеговине — пропускать какие-либо чужие армейские части по своей территории), формальное признание лишь ускорит силовое столкновение всех участников конфликта. Даже Комиссия Бадинтера сочла решение ЕС ошибкой, но на сей раз уже не приходилось кивать на Германию как главную виновницу: 7 апреля, тотчас же следом за ЕС, независимость Боснии и Герцеговины признали США. Даже Стивен Барг и Пол Шоуп замечают: «Критика Соединенными Штатами Германии за действия, приведшие к признанию Боснии, которую США затем горячо обняли, представляется крайне недобросовестной».

    10 марта 1992 года была принята Декларация США — ЕС о позитивном рассмотрении вопроса о признании независимости Боснии и Герцеговины. А уже 4 апреля 1992 года Изетбегович объявил в Сараево мобилизацию всех полицейских и резервистов, вследствие чего сербские лидеры призвали сербов покидать город, из которого выехали и сербские официальные лица. Официальное признание Боснии и Герцеговины стало финалом «увертюры»; теперь занавес поднимался над кровавым действием, над настоящей войной, которая еще в большей степени, чем война в Заливе, изменила весь порядок и строй международных отношений, существовавших на протяжении почти 50 лет. С ялтинско-потсдамским миропорядком было покончено, и путь к прямому, в том числе и военному вмешательству Запада, во главе со США как единственной оставшейся в мире сверхдержавой в дела третьих стран открыт.

    Вначале осторожно, словно ступая на тонкий лед, Запад начинает продвигаться по этому пути. Советского Союза уже нет, но пятидесятилетнее ощущение присутствия в мире другого мощного полюса силы, разумеется, не проходит сразу, и все вовлеченные в конфликт стороны еще инстинктивно оборачиваются на Россию, фантомно ощущая ее былую мощь и роль. А затем крепнет осознание того, что эта мощь и роль истаяли, как снег по весне, и отсюда начинается отсчет новой эпохи. Динамика военного конфликта в Боснии и Герцеговине наглядно показывает, как в материи реальной истории, в потоке реальных событий, иные из которых можно зафиксировать с точностью до дня, если не до часа, происходило становление нового миропорядка — без России как сколько-нибудь значимого фактора силы и носительницы собственного проекта устроения мира в XXI веке. «Звезды балканские», видевшие столько высочайшей ее славы, теперь становились свидетелями ее столь же глубокого падения.

     

    Категория: История | Добавил: Elena17 (18.04.2022)
    Просмотров: 81 | Теги: Сербия, ксения мяло
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ (НОВАЯ!): 4893 4704 9797 7733

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1906

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru