Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4373]
Русская Мысль [468]
Духовность и Культура [737]
Архив [1612]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 6
Гостей: 6
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Светлана Лурье. Империя как судьба. Идеология и геополитическое действие (вектор русской культурной экспансии). Ч.1.

     

    Посмотрим, как Византийская парадигма выражалась во внешней политике Российской империи.


    Когда русские войска стояли в 1878 году в Сан-Стефано, у стен Константинополя, в высших правительственных кругах царило замешательство. Взвешивались все аргументы за и против штурма, политики при дворе искали самое разумное и рациональное решение. На одной чаше весов лежала возможность столкновения с Англией, флот которой вошел в Мраморное море, на другой –- фактическая обреченность на успех операции – Стамбул не мог оказать серьезного сопротивления. После бурных споров, сомнений, советов и размышлений Александр II совершает самый иррациональный поступок, какой только можно себе представить. Он отправляет в ставку главнокомандующего сразу две депеши: одну с приказом штурмовать турецкую столицу, другую с приказом не штурмовать. Вскоре следует поспешный отвод войск от Константинополя - подальше от соблазна.


    Нет ни одного другого направления в русской политике XIX века, где столь явно проявлялись бы подобные колебания, алогичности, противоречия, как вдоль геополитического вектора, идущего от Москвы на юг через Балканы, Константинополь, Палестину, Эфиопию. Примером тому – крупная ссора с Болгарией, после кровопролитной войны за нее, ссора, которую легко можно было предвидеть и, может быть, избежать, но которую просто не хотели предвидеть. Или Крымская война, где спор о покровительстве над Святыми Местами вовсе не был лишь эвфемизмом, призванным скрыть какие-то другие, более низменные причины. Или наша попытка установить абсолютно бескорыстную дружбу с Эфиопией, страной которая всеми другими державами рассматривалась исключительно как объект для колонизации. Никаких подобных «сантиментов» на иных направлениях русская политика не знала.

    То, что данный геостратегический вектор имел для русской политики особое идеальное наполнение - очевидно. Не видеть этого может только тот, кто смотрит на империю исключительно как на политэкономическое явление. Таковой не была ни одна империя. Свое глубокое идеальное основание имела Британская империя, основание, не имевшее отношения к позднейшей идеологии империализма, а сложившееся в XV веке и имевшее религиозное происхождение, о чем мы будем говорить в последующих главах. Свое идеальное основание имела и империя Французская, и несмотря на внешнюю схожесть Британской и Французской империй конца XIX века каждая из них была своим особым миром, принципиально отличающимся один от другого. И конечно, своим особым миром была империя Российская.

    Страны, лежащие вдоль Константинопольского вектора были странами восточно-христианскими, странами византийской ойкумены. Для великой православной империи, наследницы империи Византийской, они были продолжением ее собственного мира, как бы вынесенным вовне, насильственно отторгнутым от нее. И здесь возникало множество совершенно особых проблем.

    Балкано-константинопольская линия существовала в XIX веке как рядоположенная с другими линиями русско-английского соперничества на Востоке, такими как памирская, персидская и армянская (о них мы будем говорить в следующей главе), и являлась одной из зон наивысшей внешнеполитической активности этих держав. Вместе с тем она являлась сферой внутриправославной, как бы вообще сферой внутренней политики. Кроме того, идеальные мотивы и мотивы прагматические были переплетены здесь в тесный клубок, и в каждый конкретный момент мотивация могла быть то одной, то другой. Поэтому нам предстоит коснуться вопроса о том, как соотносились между собой идеальные и прагматические мотивы на различных векторах русской экспансии, в чем была особенность русской экспансии внутри православного мира, в чем была причина ее трудностей и противоречий, насколько эти противоречия были связаны с самой идеологией Российской империи, а насколько – были следствием особых идеологических доминант, характерных именно для XIX века.

    Итак, несомненно, что константинопольская линия в Восточном вопросе несла на себе основную идеологическую нагрузку. Линия персидская, связанная с борьбой за выход России к «теплым морям», а именно к Персидскому заливу, имела очевидно прагматическое значение: в ее основе лежала экономическая выгода России и только она. В этом смысле действия России в направлении персидского вектора – ее тарифная и таможенная политика, борьба за торговое преобладание, строительство удобных путей сообщения, стремление иметь в лице иранского шаха свою марионетку – были логичны и адекватны. Линия памирская также имела экономические основания, кроме того (может быть, это даже более существенно) – основания политические: продвижение в сторону Индии на каждом своем этапе была мощным средством для шантажа Англии в Восточном вопросе. Ну и сверх того, в русском движении на Восток было что-то стихийно-роковое. Недаром генерал Снесарев сравнивал его с русским движением в Сибирь, а туркестанских генералов с казачьими атаманами[1].

    Что касается армянской линии, то с одной стороны, она была параллельна и как бы дублировала персидскую, а с другой, она могла стать для России обходным вариантом константинопольской линии. Среди основных вопросов внешней политики России так прямо и определяется: «Для упрочения своей власти в Дарданеллах России придется занять, по меньшей мере, всю Малую Азию… Присоединяя к русскому уделу Царьград с его областью, мы, естественно, должны стремиться слить это драгоценное приобретение с главной массой русских земель. Необходимым для этого условием является сухопутное территориальное соединение, так как при одном лишь морском сообщении область стала бы не неразрывной частью русского удела, а какой-то заморской колонией, каким-то выдвинутым вперед аванпостом России, что отнюдь не соответствовало бы значению и ценности этой жемчужины Юга»[2].

    Кроме того, эта линия имела и некоторое собственное идеальное значение - постольку, поскольку ставился вопрос о проповеди Православия среди сиро-халдеев (несториан) и армян (монофизитов). Так вице-председатель Православного Палестинского Общества Тертий Иванович Филиппов писал: «Мы полагаем, что неправославные восточные церкви, издревле отделившиеся от общения с нами, должны бы по всему возбуждать в нас гораздо больше участия, чем они на самом деле возбуждают»[3]. При этом Филиппов указывает на разрозненные, но частые случаи перехода армян в Православие и на факт переговоров в 1851-1853 годах с русским посольством в Константинополе о переходе в Православие яковитов. Следует указать также, что результатом православной миссии среди сиро-халдеев стал переход 20 тысяч из них в Православие[4].

    Константинопольская линия тоже имела и экономическое, и военно-стратегическое значение. Во-первых, потому что Проливы были воротами для русского экспорта, во-вторых, потому что они все еще оставляли открытым для враждебных держав вход в Черное море. Однако, по справедливому замечанию А.К. Куропаткина, «для защиты совершенно достаточно Босфора. Владея босфорской позицией, мы достигаем всего, что могут дать проливы в оборонительном отношении»[5]. Между тем о проливах всегда говорилось во множественном числе, то есть имелись ввиду и Босфор, и Дарданеллы, и почти всегда в связи с Константинополем. Кроме того, когда говорилось о проливах, то чаще всего «вопросы материального характера переплетались с настроениями и чаяниями идеологического порядка. Щит Олега на вратах Царьграда и крест на Святой Софии чересчур соблазнительные картины для многих умов»[6].


    Как бы то ни было, особое идеологическое значение Константинополя признавали все авторы, писавшие на эту тему. Вопросы в другом:

    - делался ли акцент на идеальном значении константинопольской геостратегической линии или это значение признавалось как сопутствующее основным прагматическим целям?

    - в чем именно различные авторы видели ее идеальное значение?

    Приведем две цитаты, отражающие крайние точки зрения. Историк С.Жигарев писал, что Восточный вопрос для России - это «трудная и сложная задача, состоящая в том, чтобы обеспечить собственные материальные интересы на Востоке и помощь своим восточным единоверцам и единоплеменникам в борьбе с мусульманами за национальное и религиозное самосохранение, чтобы вывести их из турецкого порабощения и ввести в семью европейских народов, не нарушая законных интересов и прав как остальных европейских держав Европы, так и самих турецких христиан»[7]. Идеологи Императорского Православного Палестинского Общества сводили суть Восточного вопроса к следующему категоричному утверждению: «Единый под солнцем православный государь самодержавный повелитель Руси принял от Бога свою власть прежде всего и более всего для охраны Его Церкви и для сокрушения тех преисподних сил, которым за грехи христианства дано было поругаться над его величайшими святынями и повергнуть в тягчайшую и позорную неволю все единоверные нам племена. Эту задачу, это поручение Божие вся православная Россия считает своими и до ныне, не отрекаясь от соединенных с ними жертв и подвигов, ибо отречение от них было бы отречением ею от самих себя, от священнийших заветов своей истории, от верховного смысла собственного бытия»[8]. Т.И.Филиппов называет это «нашим народным и государственным исповеданием»[9]. В.Н. Хитрово на этом основании заявляет: «Не в Гиндукуше и Гималаях произойдет борьба за преобладание в Азии, а на долинах Евфрата и ущельях Ливанских гор»[10].

    Причину такого различия во взглядах можно понять, если, во-первых, учесть мнение К.П. Победоносцева о том, что «знаменательное явление нашего времени с русским посольством в Константинополе борьба церковных начал с государственными»[11], а также, ставшую постоянной для конца XIX века подмену религиозных идеалов национальными. Кроме того, как мы покажем это чуть ниже, идеальные доминанты геополитической деятельности с русским посольством в Константинополе вещь слишком тонкая и деликатная для того, чтобы попытки их материализации не сопровождались огрублением и искажением.

    Прежде всего, попытаемся ответить на вопрос, чем был южный вектор экспансии для Российской империи с точки зрения ее религиозного основания. Как писал крупный современный богослов и историк о. Иоанн Мейендорф, «знаменитое письмо псковского монаха Филофея, написанное Василию III в первых годах XVI века, было скорее апокалипсическим, чем политическим и по тону и по контексту: Москва не только Третий Рим, но и последний, и на очень короткий срок, потому что конец уже близок»[12]. Вся задача России состоит в сохранении на земле Православия. В церковном понимании Третий Рим (Святая Русь) – понятие чисто эсхатологическое. В узком смысле слова - это собор русских святых, в более широким – русские, стремящиеся к святости и спасению. Это понимание Третьего Рима оставалось актуальным на протяжении всей истории Российской империи, но в специфической среде – в среде аскетического строгого Православия. И как мы покажем ниже, значительная часть политиков, действовавших в конце XIX века в зоне южного вектора русской экспансии, были лица связанные именно с этой средой: традиция связи аскетики и политики возникла еще в Византии, в последние века существования Византийской империи была ярко выражена и продолжалась затем и в России. Переходя в сферу политического словоупотребления, идеологема Третьего Рима отчасти теряла эсхатологический смысл, приобретала привязку к имевшимся государственным формам и неизбежно разворачивалась в политическую программу, генетически связанную с имперской программой Второго Рима - Византии - и подразумевавшую расширение пределов Третьего Рима.

    Для того чтобы понять логику русской активности вдоль южного вектора экспансии остановимся вначале на механизме миссионерства, характерной для Российской империи.

    Миссии как государственного дела Россия вплоть до XVIII века не знала, да и потом она носила локальный и ограниченный характер. Основная модель распространения Православия среди инородцев была воспринята Россией от Византии. Византия тоже практически не знала проповеди как целенаправленного государственного дела. Миссия осуществлялась спонтанным образом удалявшимися за пределы Византийской империи монахами; имперское же правительство было готово лишь при успехе миссии оказать ей необходимую поддержку, что «подразумевало определенный контроль и определенную централизацию. Императоры осознавали роль добровольных проповедников для сохранения Христианского - "Римского" – единства»[13].

    Аналогичным образом и в России проповедь была почти всецело делом монахов, причем зачастую удалявшихся за пределы российской государственной территории вовсе не с целью миссии, а напротив, желая порвать связи с миром, но основывавших в конце концов скиты и монастыри, становившиеся центрами Православия. Таким образом, усвоив византийские государственные установки, Российская империя восприняла видимое равнодушие к делу миссии. Однако служение монаха в России воспринималось тоже как своего рода государственное служение, но не в том смысле, что государство специально направляло деятельность монаха (напротив, оно признавало за ним значительно большую свободу, чем за другими гражданами империи, от самого высокого звания до самого низкого), но в том, что его путь имел особую государственную санкцию: государство знало, что монах, особенно поселившийся на новых землях, является там столпом российской государственности уже самим фактом своего существования, ничего не делая для этого специально.

    Русская активность в направлении южного вектора так же предполагала проповедь, но проповедь особого рода - тем, кому когда-то Православие уже было проповедано, но кто по тем или иным причинам отпал от него. Кроме того, эта деятельность предполагала достижение если не политического, то духовного единства объединения народов, сохранявших Православие, но в силу внешних причин оказавшихся в изоляции друг от друга. То есть предполагало как бы реинтеграцию Византийского мира. В принципе, если бы эта реинтеграция удалась, то она должна была бы получить впоследствии определенные охранительные институциональные формы - уже в силу самой логики как российского, так и византийского имперского действия. Однако в XIX веке мы наблюдаем не период институциализации, а период собственно экспансии - то есть тот период, когда активность получает только слабо выраженные организационные формы и практически вся целиком держится на энтузиазме отдельных личностей, действовавших под влиянием личной веры. И эти люди несли с собой то религиозно-эсхатологическое представление о Третьем Риме, о котором мы говорили выше.

    Другое дело, что в силу самой византийской традиции религиозные представления могли получать политическую проекцию. И здесь для нас важен вопрос о том, как в геополитике находят свое выражение религиозные установки носителей имперского сознания и как через их посредство формируется государственная политика.


    Связь России со Святой Землей долгое время была практически нематерилизованной, тем не менее, она была очень крепкой. «Со времени освобождения земли русской до настоящего времени, со времени еще туземного иерусалимского патриарха Досифея до Иерофея, ныне восседающего на престоле святого Иакова, не прерываются непосредственные сношения русского правительства и русской духовной иерархии с Иерусалимским патриархатом… Но еще более этих, так сказать, официальных сношений поддерживали связь России с Иерусалимом и Святой Землей - русские поклонники… Со времени зарождения Руси непрерывным рядом тянутся русские люди на Святую Землю... Царьград, Афон, Иерусалим и Синай - вот те заветные цели, куда целое тысячелетие стремится и идет православный русский народ»[14].

    Число русских паломников к святым местам Палестины особенно начало увеличиваться с конца XVIII века, в семидесятых годах XIX столетия их насчитывается до 400 - 500 человек в год. В восьмидесятые годы число паломников доходит уже до 4 - 5 тысяч человек[15]. По выражению В.Н. Хитрово, «благодаря этим серым мужичкам и бабам, ходящим по ней [по Святой Земле] словно по любой русской губернии, поддерживается в Святой Земле то влияние на местное население, которое достигают иноверные общины своими учеными экспедициями»[16].

    В освоении русскими Святой Земли было чрезвычайно много личной инициативы конкретных людей. «Мысль об образовании частного общества с целью поддержания Православия на Ближнем Востоке давно предносилась сознанию людей просвещенных в нашем отечестве и имевших случай близко и на опыте познакомиться с положением православных церквей на Востоке. Думали об этом наши знаменитые путешественники по Востоку А.Н.Муравьев, А.С.Норов, преосвященный Порфирий Успенский и другие… Но свое реальное осуществление эта мысль получила лишь после того, как Святую Землю посетил энтузиаст всею душою и сердцем полюбивший ее, незабвенный секретарь Императорского Православного Палестинского Общества В.Н.Хитрово. «Как часто еще ребенком, – писал В.Н.Хитрово, – окончив вечером ежедневное обязательное чтения с покойной матушкой трех глав из Святой истории, мечтал я о Палестине, о местах странствия патриархов, об Иерусалиме. Как часто в длинные зимние вечера, прижавшись к дорогой мне родной, слушал я ее рассказы о Святой Земле»[17].

    Мощным толчком к созданию Православного Палестинского Общества было убийство императора Александра II и «паломничество Великих князей Сергея и Павла Александровичей, после тяжелых нравственных потрясений 1 марта пожелавших найти себе утешение в молитве за дорогих виновников их бытия, благочестивых родителей Государя Александра Николаевича и Государыни Марии Александровны, живо интересовавшихся Палестиною и много помогавших ей от своих царских щедрот»[18]. Великий князь Сергей Александрович стал первым председателем Императорского Православного Палестинского Общества. После убийства террористами в 1905 году Великого князя на посту председателя Общества сменила его вдова Елизавета Федоровна, канонизированная Церковью как Преподобномученица.

    Очень личностной была и связь, которая устанавливалась между Россией и Эфиопией через русского резидента Александра Ксаверьевича Булатовича - духовного сына святого праведного Иоанна Кронштадского. Совершив три путешествия в Эфиопию, выполняя поручения российского правительства, в 1903 Булатович выходит в отставку, в 1906 году принимает постриг с именем Антоний, до 1911 года безвыездно живет на Афоне, а затем вновь направляется в Эфиопию с целью создания там русской духовной миссии. (Обстоятельства, правда, сложились так, что цель эта осталась невыполненной, о чем мы еще будем говорить ниже.)

    Горячее участие в Балканских делах и защита Константинопольского патриаршего престола Константином Леонтьевым (впоследствии - монахом Климентом) также была связана с глубоким личным опытом.

    Возрождению русского монашества на Афоне в сильной степени способствовал ставший иноком князь Ширинский-Шихматов, родной брат министра народного просвещения, через которого установилась постоянная связь между Афоном и Россией и на Афон потекли значительные денежные пожертвования.

    Таким образом, под идеальными геостратегическими линиями мы будем понимать такие векторы экспансии, прежде всего культурной, которые вытекают из религиозного основания имперского строительства, и более того - связаны с живым личным религиозным чувством как представителей народа, так и государственных деятелей. Определяемая ими политика может быть слабо оправданной с чисто прагматической точки зрения, но без нее всякое имперское действие лишается своего смысла. Она - важнейший функциональный элемент имперского строительства. «Какая бы ни была громадная власть государственная, она утверждается не на чем ином, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: власть подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого, на вере основанного, сознания»[19] - писал К.П. Победонсцев, так же придерживавшийся «византийской» идеологии. Условием этого единства, целостности, глубинной осмысленности государственного действия является личная религиозность как представителей народа, так и представителей правительства. Как писал К.Леонтьев, «без личной веры у многих людей в высшей общественной среде той или иной нации можно ли рассчитывать долго на правильную политику целого народа?»[20]. Таким образом, идеальные доминанты в геополитике - это выразившаяся через посредство государственных внешнеполитических механизмов вера народа, его политическая интенция.


    Впрочем, общественная среда того времени была очень разнородной. Спор между западниками и славянофилами был только вершиной айсберга. Как не было единства в лагере либералов, так не было его и у консерваторов. «Византисты» были той силой, которая противостояла славянофилам справа. И если западников Балканы интересовали только как арена национально-освободительной борьбы, и они сочувствовали славянам на Балканах в той же мере как и гарибальдистам в Италии, а Константинополь и то, что южнее него вовсе обходили своим вниманием, то линия Балканы - Константинополь - Святая Земля - Эфиопия становится стержнем конфронтации двух идеологий - идеологии «византизма» и идеологии панславизма, то есть ареной столкновения центрального принципа Российской империи, принципа религиозного, и принципов национальных, или если точнее, «национальных по форме и интернациональных по содержанию», ибо национальные идеологии различных народов, зародившиеся как раз в это время, похожи как капли воды.

    Конечно, в наибольшей степени эта конфронтация выражалась в Балканском вопросе, но касалась также и Святой Земли, и Эфиопии. Относительно последней укажем, что именно сторонники византийско-православной идеи ставили вопрос о необходимости сближения между Россией и Эфиопией, и в первую очередь, – если это окажется возможным - сближения церковного. Либеральные издания, которые в то время не прочь были высказаться в поддержку национальной идеи, напротив того, утверждали, что «может быть, Эфиопия будет когда-нибудь православной, но и это едва ли создаст у нас общие интересы с их отечеством»[21].

    На Святой Земле борьба двух идеологий выражалась в поддержке панславистами выступлений арабов против Иерусалимского Патриарха-грека, во-первых, по аналогии с поддержкой ими борьбы болгар против Вселенского патриарха-грека, приведшей к церковному расколу, а во-вторых, с целью ослабить греческую церковь в принципе - «какая-то нелепая борьба за наше будущее влияние на Востоке, за нашу власть в случае скорого разрешения нами Восточного вопроса»[22], - восклицает византист Леонтьев.

    Что касается собственно Балканской войны, то Леонтьев, последовательно выступал не с национальной и не с общегуманистической, а исключительно с православной точки зрения: «Самый жестокий и порочный по личному характеру своему православный епископ, какого бы он ни был племени, хотя бы крещеный монгол, должен быть нам дороже двадцати славянских демагогов и прогрессистов»[23]. По мнению Леонтьева, мы начали Балканскую войну слишком поздно, тогда, когда уже совершился выгодный туркам разрыв между греческой и болгарской церквами. «Воевать нас все-таки вынудили; но мы решились на «кровопролитие» не в семидесятом году за Православную Церковь, с целью все разом покончить в благоприятное время франко-прусской войны, но в семьдесят седьмом, среди глубокого и невыгодного для нас мира в Европе. За избавление славян, - не за само Православие, а за православных славян. Сочувствие племенное, а не страх за дальнейшее расстройство Церкви, вынудило нас обнажить меч. Либерализм и желание сохранить популярность одушевляли нас в семьдесят седьмом году, а не вера. Вера пришла бы в ужас раньше, в семидесятом году, ибо именно в то время, когда Франция и Пруссия сразились не на жизнь, а на смерть, турецкое правительство решительнее прежнего взялось раздувать греко-болгарскую распрю... Православие есть нерв русской государственной жизни, поэтому и на юго-востоке, ввиду неотвратимости нашего к нему исторического стремления, важнее было поддерживать само Православие, чем племена, его исповедующие»[24].

    А Достоевский и вовсе различал Славянский и Восточный вопросы, как связные друг с другом, но отнюдь не тождественные: «Есть, кроме славянского, и другой вопрос, самый великий для нее [России] и окончательный, а именно Восточный вопрос... Восточный вопрос есть в сущности своей разрешение судеб Православия. Судьбы Православия слиты с назначением России»[25]. (Впрочем, считать это высказывание вполне характерным для Достоевского нельзя, он стоял ближе к панславистам, чем «византистам»). Различие этих двух вопросов особенно ясно стало в последней трети ХIХ века. «Никогда еще в истории России и Славянства принцип племенного славизма не вступал в борьбу с православными уставами и преданиями, и в первый раз эту борьбу мы видим в греко-славянской распре. Политике православного духа была предпочтена политика славянской плоти, агитация болгарского мяса»[26]. Действительно, в это время все православные народы, кроме болгар, не просто не пользуются в России популярностью, но и подвергаются определенной дискриминации. И только редкие голоса раздавались в их защиту. Публицист Н.Н. Дурново пишет: «Русская политика на Ближнем Востоке прежде была понятна не только русскому народу, но и грекам, и сербам. Но с 1860-ых годов, под влиянием неблагополучной для нас войны в 1853-1856 годы и изменившейся политики мы сбились с того пути, на который вступил Петр I, по которому шли Екатерина II и Николай I. Непоследовательность и крайняя несправедливость, проявленная русской дипломатией в Сан-Стефано касательно греков и сербов, не могли вселить в их сердца любовь к России, а лишь смутили их и поселили в них недоброе чувство... Русская политика на Балканах должна иметь в своем основании заповедь Апостола, что в Православной Церкви нет ни эллина, ни иудея, что все православные - родные братья по духу, потому и отношение ко всем братьям должно быть одинаковым и беспристрастным, о чем не раз заявляло русское правительство»[27]. «В последние 25 лет мы заметно отступили от нашего исконного и единственно верного начала, коим определялись наши отношения к православному Востоку и к населяющим его народам. Церковь, которая все православные народы Востока собирала в одну целую, сплошную силу… должна была посторониться перед подчиненным ей дотоле началом народности, причиной чего были многочисленные прискорбные недоумения, разрыв вековых связей, расстройство и без того ослабленного вселенского [православного] союза»[28].

     

    [1] Снесарев А.Е. Индия как главный фактор в Среднеазиатском вопросе. Спб., 1906.

    [2] Арктур. Основные вопросы внешней политики России. Цит. по: Р.Стрельцов (ред.). Россия, Царьград и приливы. Пг., 1915, сс. IV, 93.

    [3] Филиппов Т.И. Сборник статей. Спб., 1896, сс.120-121.

    [4] Архангелов С.А. Наша заграничная миссия. Спб., 1899, с. 133.

    [5] Куропаткин А.К. Россия для русских. Цит. по: Россия, Царьград и проливы, Пг., 1915, с.IV.

    [6] Стрельцов К. Предисловие. В кн.: Россия, Царьград и проливы, с.V.

    [7] Жигарев С. Русская политика в Восточном вопросе. Цит. по: Россия, Царьград и проливы, с. 18.

    [8] Филиппов Т.И. Речь, произнесенная на заседании Православного Палестинского Общества 2 декабря 1882 года. СПб., 1882, с. 6.

    [9] Там же, с. 6.

    [10] Хитрово В.Н. Неделя в Палестине. Спб., 1876, с.68.

    [11] Победоносцев К.П. Церковь и государство. // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. Вып.11, ч.2, Спб., 1993, с. 73.

    [12] Meyendorff J. Universal Witness and Local Identity in Russian Orthodoxy // California Slavic Studies. 1993, vol. 16, р. 20.

    [13] Ibid, p. 13.

    [14] Леонтьев К. Восток, Россия и славянство. Т. 1, СПб., 1881, сс.73-74.

    [15] Архангелов С.А. Наша заграничная миссия, СПб., 1875, с. 76.

    [16] Хитрово В.Н. Православие на Святой земле // Православный Палестинский сборник. Т.1, СПб., 1881, с.96.

    [17] Там же, с.85.

    [18] Дмитриевский А.А. Императорское Православное Палестинское Общество и его деятельность (1882 - 1907). СПб., 1907, сс.121-122.

    [19] Победоносцев К.П. Церковь и государство, СПб., 1883, с.73.

    [20] Леонтьев К. Восток, Россия и славянство, СПб., 1881, с. 228.

    [21] Цит. по: Васин И.И. Политика капиталистических держав в Эфиопии (80 - 90 годы XIX века). М., 1974, сс.174-175.

    [22] Леонтьев К. Собрание сочинений. Т.6, М., 1912, с.141.

    [23] Леонтьев К. Восток, Россия и славянство, с. 262.

    [24] . Там же, сс.251-252.

    [25] Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1877 год. Цит. по: Россия, Царьград и проливы, сс.178-179, 180.

    [26] Леонтьев К. Восток, Россия и славянство, с.263.

    [27] Дурново Н.Н. Русская панславистская политика на Православном Востоке. М., 1908, сс.94-95.

    [28] Хитрово В.Н. Неделя в Палестине, с. 13.

     

    http://svlourie.ru/Empire-like-destiny

    Категория: История | Добавил: Elena17 (23.06.2022)
    Просмотров: 81 | Теги: светлана лурье
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1920

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru