Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4422]
Русская Мысль [469]
Духовность и Культура [743]
Архив [1620]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 6
Гостей: 6
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Светлана Лурье. Российская империя как этнокультурный феномен. Ч.1.

    Российская империя как этнокультурный феномен


    «Колонизация — это экстенсивная сила народа, его способность воспроизводиться, шириться и расходиться по земле, это подчинение мира или его обширной части своему языку, своим нравам, своим идеалам и своим законам»[1], — писал в середине XIX века француз Леруа Болье. Это в конечном счете попытка приведения мира в соответствие с тем идеалом, который присущ тому или иному народу. Причем идеальные мотивы могут порой преобладать над всеми прочими — экономическими, военными и другими. Во всяком случае, они постоянно проявляются в действиях державы, в ее отношении к другим народам: в том, как колонизаторы предопределяют судьбу той или иной страны, какого поведения требуют от завоеванных народов.

    Что представляла собой Российская империя в ее идеальном образе? Она должна была заменить собой империю Византийскую, стать Третьим и Последним Римом, единственным земным царством Православия. Православие и было той идеей, которую должно было нести с собой русское государство, и включение в него новых и новых земель означало расширение пределов православного мира и увеличение численности православного народа. Таким образом, парадигмы религиозные и государственные сливались: государственная мощь империи связывалась с могуществом Православия, а последнее в данном случае выражалось посредством державного могущества — происходила сакрализация государства. Русское переставало быть этнической характеристикой и становилось государственной: все, что служит процветанию православной государственности, является русским. Не русские — православный народ, а весь православный народ — русский, по имени православного государства. Эта мифологема проявлялась не столько через эксплицитное идеологизирование, сколько имплицитно, через действия, поступки, реакции людей, строивших Российскую империю.

    Но мифологема воплощалась в реальном мире. И в том пространстве, которое возникало между мифологемой и жизнью, разворачивались такие события и отношения, которые создавали для носителей имперской идеи не только внешние, но и глубокие внутренние конфликты. Это естественно, поскольку имперское строительство, процесс непростой и противоречивый. Создание империи состоит в перманентном преодолении конфликтогенных ситуаций.

    Английский историк Ф. Скрин остроумно заметил: «Дано: народ, обладающий колонизационным инстинктом и самими обстоятельствами натренированный терпеть и побеждать; абсолютистская власть, глубоко укоренившаяся в живой религиозности. Неизбежный результат: Российская империя»[2]. Конечно, для Скрина это скорее художественный образ, чем основательный вывод из анализа исторического материала. Однако этот автор очень точно указывает на два не сводимые друг к другу культурологических фактора имперского строительства. Первый - механизм освоения народом территории его экспансии, который выражается прежде всего в специфической для каждого этноса модели народной колонизации. Он вытекает из “этнопсихологической конституции” народа, комфортности для народа того или иного способа действия. Вторая - центральный принцип империи, то идеальное основание, которое лежат в основании данной государственной общности и может быть истолковано как ценностная максима, представление о должном состоянии мира. Мы проследим взаимовлияние этих двух составляющих.


    Психологический очерк народной колонизации


    История России есть «история страны, которая колонизируется»[3]. Так, переселение из Рязанской губернии началось уже в то время, когда многие из селений здесь не имели вполне устойчивого вида, когда вообще крестьяне далеко не прочно осели еще на местах своей оседлости. Переселение из Курской губернии, по свидетельству земского сводного статистического сборника, началось как раз с того времени, когда закончился здесь процесс колонизации. И хотя массовые коллективные переселения не являются специфической русской чертой, «русские переселения существенно отличаются от аналогичных движений в Западной Европе тем, что они не имели характера эмиграции, то есть выселения из страны, а представляло собой простой переход с одного места жительства на другое… Новые территории, приобретаемые русскими, являются в полном смысле слова продолжением России»[4].

    Граница определяется передовой линией русских отрядов. Это восприятие мы встречаем и у Пушкина в его «Путешествии в Арзрум». «Вот и Арпачай,— говорит мне казак. — Арпачай! Наша граница... Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… И я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег уже был завоеван. Я все еще находился в России»[5].

    Русский путешественник по Средней Азии Евгений Марков описал замечательную сцену, как русские крестьяне-переселенцы едут в только-только занятый нашими войсками Мерв: «Смелые русаки без раздумья и ничтоже сумняшись валили из своей Калуги в Мерву, как они называли Мервь, движимые темными слухами, что вызывают сюда в “забранный край” народушко российский на какие-то царские работы»[6]. Надеются крестьяне, что будут возмещены им потраченные на дорогу деньги и даны особые государственные льготы. А льгот никаких и в помине нет, и никто в новом “забранном” крае переселенцев не ждет, тем более не зовет...

    Эта сцена очень типична. По мере продвижения русских войск в Юго-Восточном направлении занятые земли очень быстро заселялись русскими крестьянами. Напор колонизационного движения кажется поистине удивительным. Так, «первые крестьянские просьбы о переселении в Сыр-Дарьинскую область относятся еще к 1868 году»[7] - году завоевания. В том же 1868 году, непосредственно после завоевания, первые русские колонисты переселились в Семипалатинскую область: «242 семьи из Воронежской губернии прибыли в Верный»[8]. Что же касается других регионов Средней Азии, то к 1914 году 40% населения Киргизской степи и 6% населения Туркестана (очень густо заселенного) составляли русские, в большинстве своем земледельцы[9]. «С 1896 по 1916 годы более миллиона крестьян, пришедших из России, осели в районе Асмолинска и Семипалатинска»[10]. И в целом «скорость, с которой русские крестьяне и другие колонисты заселяли районы, присоединенные с помощью силы, заставляла стираться грань, отделявшую колонии от метрополии»[11].

    Как указывал исследователь русской крестьянской колонизации А.Кауфман, массовые переселенческие движения России, в отличие от Западной Европы, «были издревле и остаются до сих пор явлениями внутреннего быта»[12].

    Однако это "явление внутреннего быта" имело очень своеобразный характер, а именно: в каких бы формах оно ни выражалось, оно имело характер бегства от государства  (вызванного в конечном счете постоянным конфликтом между крестьянским миром и государственными структурами). По точному замечанию историка Л.Сокольского, бегство народа от государственной власти составляло все содержание народной истории России. Вслед за народом шла государственная власть, укрепляя за собой вновь заселенные области и обращая беглых вновь в свое владычество. Начиная с первого правительственного указа о запрещении переселений и утверждении застав (1683 г.), первыми его нарушителями «были царские же воеводы, о чем хорошо знало и центральное правительство. Воеводы вместо того, чтобы разорять самовольные поселения… накладывали на них государственные подати и оставляли их покойно обрабатывать землю»[13].

    Это естественно, поскольку «нигде русское движение не было исключительно военным, но всегда вместе с тем и земледельческим»[14]. Но при всей важности для государства народной колонизации (без которой «казенная колонизация не имела бы поддержки и стерлась бы»[15]), идет словно бы игра в "кошки-мышки". Вплоть до XX века «переселенец тайком бежал с родины, тайком пробирался в Сибирь по неудобным путям сообщения»[16]. До конца 80-х годов XIX века «ходоки и организаторы мелких переселенческих партий приравнивались к политическим агитаторам и выдворялись на родину по этапу»[17].

    Когда же государство, наконец, разрешает переселение официально, оно все-таки не управляет процессом. Исследователь переселений начала XX века продолжает говорить о "вольной колонизации": «От тундры до пустыни идет вольная русская колонизация; я говорю вольная, так как дело Переселенческого Управления сводится к неполному удовлетворению спроса»[18].

    Поскольку колонизация зачастую оставалась "вольной", то переселенцы в новых "забранных" краях были в большинстве случаев предоставлены сами себе и успех предприятия зависел, в частности, от «их умения и средств входить в сделки с аборигенами»[19]. В литературе описывается, в качестве типичной, следующая модель образования русских поселений: «Влиятельный киргиз привлекает или из жалости принимает два-три двора, входит во вкус получения дохода за усадьбу, покос или пашню деньгами или испольной работой, расширяет дело все более и более, пока заимка не превращается в поселок из 20-30 и более дворов»[20]. С другой стороны, описывая историю русских поселений, автор начала XX века отмечает поразительное упорство, с которым крестьяне отстаивали свое право жить на понравившейся им земле: «Первые годы, незнакомые с условиями жизни, переселенцы [в Муганскую степь, Закавказье] страшно бедствовали, болели лихорадкой и страдали от преследований туземцев, но в течение времени они понемногу окрепли и настоящее время Петропавловское является зажиточным селением»[21].

    Русские крестьяне неуютно чувствовали себя только там, где сталкивались с туземными народами, обладающими собственной развитой культурой и национальным чувством, как это было в Закавказье или, например, в Приамурье, где китайцы жили абсолютно изолированно от русских (в отличие от корейцев, легко поддававшихся ассимиляции), и отношения между двумя этническими общинами были напряжены до крайности[22]. Русский человек не чувствует себя господином над аборигенами, в каких-то ситуациях он может без всякого душевного надлома пойти в услужение к богатому туземцу. Но всякое проявление национальной обособленности, национального чувства для него дискомфортно, как нарушение общегосударственной однородности. По мере возможности он стремится нейтрализовать его.

    Практически беззащитные, рассчитывающие в большинстве случаев на себя, а не на покровительство государственной власти, русские переселенцы не имели никакой возможности ощущать себя высшей расой. И этот, порой мучительный, процесс освоения русскими колонистами новых территорий был, с точки зрения внутренней стабильности Российской империи, значительно более эффективен. Государственная защита в этом случае значительно снижала глубину интеграции и интериоризации нового "забранного" края.

    Что же толкало русских крестьян оставлять насиженные места и отправляться на Кавказ, в Закаспийскую область, Туркестан, Сибирь, Дальний Восток?

    С точки зрения мотивации переселения можно выделить четыре основных потока. Во-первых, казачья колонизация, механизм которой мы рассматривать не будем: психология казачьей колонизации является отдельной темой. Другое дело, что вслед за казачьей военной колонизацией тянулись толпы крестьян, великороссов и малороссов, которые заселяли казачий тыл.

    Второй поток - насильственная колонизация. Это ссыльные, в частности, крестьяне-сектанты, которые выдворялись из центральных губерний России.

    Третий поток колонизации можно назвать "бегством". На протяжении всей русской истории потоки людей выселялись на пустующие земли. Люди уходили от государства. Напор народной волны был столь велик, что даже с помощью крепостного права и других многочисленных мер сдержать его было невозможно.

    И, наконец, четвертый поток - это полуорганизованное крестьянское переселение конца XIX начала XX века, направленное и в Сибирь, и во вновь занятые области.

    Традиционно, в качестве главной причины крестьянских переселений называется безземелье, но исследователи переселенческого движения отмечали, что среди переселенцев очень сильно преобладали сравнительно хорошо обеспеченные землей государственные крестьяне. Кроме того, безземелье - это причина постояннодействующая, переселения же носили "эпидемический характер", когда «"вслед за людьми" с места снимались сотни и тысячи семей, для которых переселение не было вызвано никакой разумной необходимостью, никаким сознательным расчетом»[23]. Этот тип переселения также чрезвычайно походил на бегство, тем более, что крестьяне очень плохо представляли себе те места, в которые ехали, довольствуясь легендами о них. И даже когда правительство пыталось заставить крестьян засылать на места будущего водворения ходоков, которые могли бы оценить место и выбрать удобный участок, массы крестьян зачастую срывались целыми семьями, а иногда и деревнями и ехали в места им неизвестные.

    Но если учесть почти нелегальный характер русской колонизации, отсутствие реальной заботы о переселенцах, парадоксальными представляются народные толки и слухи, сопутствующие массовым переселениям конца XIX - начала XX века, которые очень походили на бегство и сплошь и рядом были несанционированными. В них очень отчетливо присутствовал мотив государственных льгот для переселенцев. Эти толки показывали, что крестьяне в каком-то смысле понимали, что служат государству, от которого бегут...

    Итак, модель русской колонизации может быть представлена следующим образом. Русские, присоединяя к своей империи очередной участок территории, словно бы разыгрывали на нем мистерию: бегство народа от государства - возвращение беглых вновь под государственную юрисдикцию - государственная колонизация новопреобретенных земель.  Так было в XVII веке, так оставалось и в начале XX: «Крестьяне шли за Урал, не спрашивая, дозволено ли им это, и селились там, где им это нравилось. Жизнь заставляла правительство не только примириться с фактом, но и вмешиваться в дело в целях урегулирования водворения переселенцев на новых землях»[24].

    Для русских, вне зависимости от того, какие цели ими движут и каковы их ценностные доминанты, арена  действия - это "дикое поле", пространство, неограниченное ни внешними, ни внутренними преградами. Освоение территории происходит посредством выбрасывания в "дикое поле" определенного излишка населения. Этот излишек на любом новом месте организуется в самодостаточный и автономный "мир". "Мир" и является субъектом действия, в частности, субъектом, осваивающим территорию, первичным “мы". На более высоком уровне это "мы" переносится на весь народ, но только таким образом, что сам народ начинает восприниматься как большой "мир".

    В своей первоначальной форме русская колонизация представляла собой как бы наслоение "чешуек", участков территории, находившихся в юрисдикции отдельных "миров".  Видимо, эта "чешуйчатая" структура пространства и характерна для русского восприятия.  Так, большие "чешуйки"  наращиваемой  посредством военной силы  территории  в  идеале должны были тут же покрываться мелкими "чешуйками" территорий отдельных русских "миров" - "дикое поле" осваивается, интериоризируется  путем того,  что приобретает "чешуйчатую", "мирскую" структуру. Этим объясняется и напор крестьянской колонизации  даже  в  тех краях, которые по своим природным условиям,  казалось бы, были не пригодны для оседлости русского населения.  Уточним также,  что  как  "дикое  поле" воспринималась народом  любая территория,  которая могла рассматриваться как потенциально своя:  ее прежняя структурированность игнорировалась, будь это племенное деление территории или границы древних государственных образований. Признавались в какой-то степени лишь права туземной общины (если таковая имелась), то есть, та структурированость территории, которая приближалась к “мирской” -  и ничто больше.


    Государственная политика колонизации.


    Государственная политика в вопросе колонизации в целом коррелировала с народным сознанием. Она определялась потребностью в заселении окраин как способе упрочнения на них русского господства. «Правительство заботилось о создании на окраинных землях земледельческого населения, пользуясь для этой цели и ссылкой, и «накликом свободных хлебопашцев», которым предоставлялись различные льготы и пособия и давались в пользование земли… Попутно с этой правительственной колонизацией шла «вольная колонизация»... Истинная основа жизни должна была лечь, когда в землю завоеванных стран упало первое зерно завоевателя»[25].

    Обычно правительство не прибегало к дискриминации инородцев, которые были для него «своими» гражданами империи, вплоть до того, что иногда местная администрация, пекущаяся прежде всего о «вверенном ей населении», сама «являлась одним из существеннейших тормозов, задерживающих переселение (русских) в ту или другую окраину»[26]. Однако администрацию менее всего интересовали этнографические особенности этого «вверенного ей населения». Туземцы просто делятся на «мирных», не противящихся русской власти, выучивающих русский язык и отдающих детей в русские школы, и «буйных», оказывающих сопротивление. Так, во времена Кавказской войны все племена Кавказа «назывались одним именем — черкесов и кратко характеризовались даже в официальных бумагах как мошенники и разбойники»[27]. Это отсутствие любопытства психологически объяснялось тем, что финал все равно был предрешен: каждый народ должен был рано или поздно слиться с русским или уйти с дороги, а потому исходная точка интересовала только специалистов.

    Все «свое» население перестраивалось по единому образцу. Бывшие административные единицы уничтожались и на их месте создавались новые, «часто с совершенно искусственными границами и всегда, где это было возможно, с пестрым этнографическим составом населения»[28]. Расформировывалось местное самоуправление всех видов, система судопроизводства реформировалась по общероссийскому образцу, туземная общественная иерархия приводилась в соответствие с русской. Дворянство всех христианских народов приравнивалось в правах к русскому дворянству. Туземцы активно участвовали в местной администрации, порой обладая в ней очень значительным влиянием, становясь высшими государственными чиновниками и занимая высшие командные посты в армии; они вписывались в единую государственную иерархию и сами являлись «русской властью». «Лорис Медиков не армянский генерал,— восклицал публицист,— а русский генерал из армян»[29]. Создавалось единое административное пространство на всей территории империи.

    Как это ни кажется удивительным, никакой идеологической программы колонизации, сопоставимой, скажем, с английской, где упор делался на то, что англичане несли покоренным народам просвещение и цивилизацию, в России не существовало. В специальных изданиях, посвященных теоретическим аспектам колонизации, рассматривались самые разные проблемы, но только не ее идеологическое обоснование. Видимо, в том не было нужды, оно подразумевалось само собой и основывалось на народной идеологии. Изредка повторялись трафаретные фразы о том, что Россия должна нести инородцам культуру, но обычно либо в весьма прозаическом контексте, где под культурой имелись в виду современные способы ведения хозяйства, либо в качестве упрека местной администрации — должна, но не несет: «За пятьдесят лет нашего владычества на Кавказе и за Кавказом, что мы, т. е. народ, сделали особенно полезного для себя и туземцев?»[30].

    Не было и разработанной методики колонизации. Если же колонизационные теории и появлялись, то они были удивительно неуклюжи и абсолютно неприемлемы на практике. Так, например, «вся кавказская колонизационная политика являлась донельзя пестрой... Вероятно, не найдется во всемирной истории колонизации ни одного примера системы, который не нашел бы себе подражания на Кавказе»[31]. Однако применение всех этих систем было кратковременным и мало влияло на общий уклад кавказской жизни. На Кавказе, так же как и везде в империи, колонизационная политика проводилась без всякой теоретической базы, на основании одной лишь интуиции; в основе ее лежала русская психология колонизации, о которой мы говорили выше, причем основные ее парадигмы проводились в жизнь чаще всего абсолютно бессознательно. Эти интуитивные методы могли быть самыми разнообразными. Гомогенность территории империи достигалась тысячью разных способов. И в каждом случае это было не правило, а исключение. «Имперская политика в национальном вопросе так же пестра и разнообразна в своих проявлениях, как пестро и разнообразно население империи. Те или иные имперские национальные мероприятия зависели от той или иной политической конъюнктуры, от того или иного соотношения сил, от тех или иных личных пристрастий и антипатий. Но цель всегда ясна: исключение политического сепаратизма и установление государственного единства на всем пространстве империи»[32].


    Особенности ассимиляционных процессов


    Природная способность русских к ассимиляции обычно преувеличивалась и ими самими, и внешними наблюдателями. Причина этой ошибки состоит в том, что на многих территориях империи ассимиляция происходила быстро и почти безболезненно. Но так было не везде и не всегда. С психологической точки зрения, русские колонисты были чрезвычайно интровертны, замкнуты в себе и вообще не склонны обращать особое внимание на инородческое население. Исследователей поражала порой традиционная нечувствительность русских к национальным проблемам и их вполне искреннее неумение «воспринять национальное неудовольствие всерьез»[33].

    Когда же русские не наталкивались на обостренное национальное чувство, то вполне могла складываться картина, подобная той, которую описал английский путешественник Д.М.Уэллс: "В восточных и северо-восточных областях европейской России множество сел населены наполовину русскими, а наполовину татарами, но слияние двух национальностей не происходит... Между двумя расами существуют прекрасные взаимоотношения, деревенским старостой бывает то русский, то татарин»[34]. Более того, порой русские крестьяне начинали придерживаться того мнения, что «сколь абсурдно заставлять татар поменять цвет глаз, столь же абсурдно пытаться заставлять их поменять свою религию»[35].

    Итак, ассимиляцию нельзя считать элементом модели народной колонизации, но она была составной частью русского имперского комплекса, основанного на взаимодействии религиозной и государственной составляющих. Ассимиляция происходила на волне религиозного подъема, когда «связь русских пришельцев с инородцами-аборигенами прочно цементировалась восьмиконечным крестом»[36]. Слишком утрированно, но по существу верно, писал историк А.А.Царевский: «Мордва, татары, чуваши, черемисы и т.п. инородцы, даже евреи, с принятием Православия на наших, можно сказать, глазах так естественно и быстро преображаются  и приобщаются русской народности, что через два-три поколения трудно бывает и усмотреть в них какие-нибудь племенные черты их инородческого происхождения»[37].

    Но когда в том или ином регионе русский имперский комплекс испытывал дисбаланс, например, в результате преобладания этатистской составляющей над религиозной, ассимиляция не происходила, вопреки всем стараниям властей.

    Именно это и случилось в Туркестане. В силу геостратегических и этнополитических особенностей региона религиозная составляющая русского имперского комплекса была отставлена на задний план, а цель государственной политики была сформулирована К.П. фон Кауфманом следующим образом: «сделать как православных, так и мусульман одинаково полезными гражданами России»[38], для чего представлялось необходимым «вводить в Туркестанском крае русскую христианскую цивилизацию [этакое русифицированное просветительство. С.Л.], но не стараться предлагать туземному населению православной веры»[39]. Как пишет русский путешественник в начале XX века, «особенно странно, что в этих новых "забранных местах" нет русского монаха, русского священника»[40].

    При такой установке, несмотря на множество мер (относящихся главным образом к сфере образования, в частности, к созданию русско-туземных школ), несмотря на массовость русской колонизации, ассимиляции не происходило, более того, в Туркестане были зафиксированы случаи, когда «некоторые коренные русские люди принимали ислам»[41]. В свете этого, довольно наивными представляются утверждения публицистов-русификаторов, что достаточно заселить тот или иной край русскими, и те автоматически будут влиять «обрусительным образом на окрестное население, установив с ним близкие отношения»[42]. На рубеже веков, когда этатистская составляющая имперского комплекса подавляла религиозную, когда посредством секулярного этатизма на русскую почву проникала националистическая идеология (которая, в противоположность имперской, исключает культурную экспансию), никакая массовая колонизация не могла интегрировать население страны.


    Организация зависимых территорий


    Прежде чем обратиться к вопросу о том, как влияла на процесс народной колонизации интенсивность реализации центрального принципа империи, мы рассмотрим тему, касающуюся влияния на ход переселенческого движения характера геополитической организации территории, прилегавшей к зоне “большой игры” - пространству, лежавшему между границами двух великих империй - Российской и Британской.

    Логика соперничества приводит и к изменению структуры внутриимперского пространства. Организация пространства Ближнего и Среднего Востока в качестве арены соперничества между Россией и Англией вела к тому, что территории, уже вошедшие в состав одной или другой империи, как бы превращались в приграничную “крепость”. Несмотря на то, что для Российской империи в целом было характерно прямое управление "забранной" территорией и ее гомогенизация по отношению к прочей территории, а для Британии - протекторатная форма правления и децентрализация, тем не менее русским в Средней Азии и англичанам в Индии не удавалось реализовывать типичные для них модели. В характере управления Русским Туркестаном и Британской империей имелось множество сходных черт, которые были следствием объективных закономерностей организации геополитического пространства и не имели отношения к индивидуальным этнокультурным особенностям ни русских, ни англичан.

    Так, вопреки обычной российской практике «устанавливать, насколько это было возможно, одинаковый строй жизни для всех подданных царя»[43], в Туркестане русские «оставляли своим завоеванным народам многие существенные формы управления по шариату»[44]; более того, генерал-губернатор фон Кауфман принял себе за правило «выдержанное, последовательное игнорирование ислама»[45] - только бы не дать местному населению повода к волнениям. Туркестан представлял собой достаточно автономное образование, находясь под почти неограниченным управлением генерал-губернатора. Местное население в свое время величало Кауфмана "ярым-падша" - полу-царь.


    Колонизация российских протекторатов и регионов-”крепостей”


    Мы уже говорили об интенсивной народной колонизации Туркестана. Еще больший интерес представляют русские протектораты - Бухара и Хива, зависимые территории, форма правления в которых была абсолютно чужда русским того времени, «являясь следствием особой, так называемой теории буферной системы»[46]. Суть последней сводилась к тому, что «как со стороны английских владений в Индии по направлению к Средней Азии, выдвинут особый буфер в виде полувассального от Англии Афганистана, так и со стороны России сопредельной с Афганистаном является не коренная территория Российских владений, а особое, находящееся в зависимости от России Бухарское ханство»[47]. И хотя в России протекторатная форма правления воспринималась как "своеобразное политическое измышление", хотя уже преемник Кауфмана Н.Черняев в 1882 году «открыто выступал за аннексию Бухары и Хивы и представил аргументы в пользу аннексии Бухары на специальную конференцию в Санкт-Петербурге»[48], логика русско-английских отношений заставляла Россию применять протекторатную форму правления, крайне для себя неорганичную.

    Однако сколь бы важными ни казались политические отклонения в характере управления территориями Средней Азии, они затрагивали русскую народную колонизацию только внешним образом. Аму-Дарьинская область, Бухара и Хива были закрыты для крестьянской колонизации. Вопрос о колонизации Бухары особо рассматривался на совещании в Ташкенте в 1909 году: было решено от нее отказаться. Однако «к 1917 году в ханстве проживало до 50 тысяч русских подданных, не считая военнослужащих»[49].

    И в целом в Средней Азии форма организации зависимых территорий, определяемая логикой соперничества между державами, практически не влияла на интенсивность ее колонизации - примеры этого мы приводили в начале главы. Да и сама по себе структура организации территории соперничества лежала вне того восприятия пространства, которое было характерно для колонизирующих и осваивающих его народных масс и преломлялось в сознании народа только в форме определенных мифологических представлений, в принципе свойственных переселенцам. Так, легенду о “царских работах” в только что занятом Мерве можно, с одной стороны, интерпретировать, как мифологическое выражение ощущаемой народом необходимости укрепления региона-“крепости”, а с другой - ее можно сопоставить с легендами о царском кличе земледельцам переселятся в Сибирь.

    Но характер управления регионом-“крепостью” неизбежно влиял и на отношения русских с местным населением. Необходимость жестко пресекать любые проявления недовольства со стороны покоренных народов вела к тому, что власти зорко следили, выказывают ли представители местного населения должную лояльность к русским, всем русским, включая низшие социальные слои. В прежние времена, на других окраинах, подобное было мало характерно для российской политики: переселенцев разве что оберегали от вооруженных нападений, в остальном же власти не вмешивались, предоставляя русским земледельцам справляться со своими трудностями самостоятельно. Но регион-“крепость” предполагал и особую дисциплину. В итоге, русские в Туркестане, во-первых, значительно меньше, чем на других окраинах вступали с местным населением в непосредственный контакт; во-вторых, были поставлены в положение господ, впервые в истории Российской империи.

    Кроме того, в регионах-“крепостях” проявляла себя еще одна крайне любопытная черта: русские словно бы начисто утратили свою способность к ассимилированию местного населения.

     


    [1] Болье Л. Колонизация у новевших народов. СПб.. 1877. с.5.

    [2] Skrin F.H. The Expansion of Russia. Cambridge, 1909, р. 1.

    [3] Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб., 1905, с.3.

    [4] Там же, с. 6.

    [5] Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. Т. 8, ч. 1. М., 1938, с. 463.

    [6] Марков Е. Россия в Средней Азии. СПб, 1891, с.254.

    [7] Проект Всеподданнейшего отчета Генерал-Адъютанта К.П.фон Кауфмана по гражданскому управлению и устройству областях Туркестанского генерал-губернаторства. СПб., 1885, с.199.

    [8] Pierce L.A. Russian Central Asia. Berkeley, Los Angeles, 1960, р. 111.9. Там же, с. 10.

    [9] Fieldhause D.K. The Colonial Empiries. L., 1965, р. 337.

    [10] Encausse H.C. Organizing and Colonizing the Conquested Territories // Allworth Ed. (ed.). Central Asia. A Century of Russian Rule. N.Y., L., 1967, р. 160.

    [11] Pipes R. Reflection of the Nationality Problems in the Soviet Union. In: Glaser R., Moynihan D. (eds.). Ethnicity. Cambridge, Mass, 1975, р. 456.

    [12] Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб., 1905, с.4.

    [13] Сокольский Л. Рост среднего сословия в России. Одесса, 1907, с. 1.

    [14] Южаков С.Ю. Англо-русская распря.  СПб., 1867, с. 57.

    [15] Кауфман А. Переселение и колонизация, с. 11.

    [16] Хворостинский П. Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации. СПб, 1907, т. 1, с. 23.

    [17] Там же, с. 62.

    [18] Драницын Д. Колонизационные задачи в Закаспийской области // Вопросы колонизации. СПб., 1910, т. 7, с. 136.

    [19] Хворостинский П. Киргизский вопрос, с. 62.

    [20] Там же, с. 91.

    [21] Шавров Н. Новая угроза русскому делу в Закавказье: предстоящая распродажа Мугани инородцам. СПб, 1911, с. 35.

    [22] Попов А. Желтый вопрос в Приамурье // Вопросы колонизации. СПб., 1910, с. 98.

    [23] Кауфман А. Переселение и колонизация. СПб., 1905, с. 4.

    [24] Шкапский О. На рубеже переселенческого дела // Вопросы колонизации. СПб, 1907, т. 7, с. 112.

    [25] Кауфман А. Переселение и колонизация. СПб., 1905, с. 4.

    [26] Худадов В.Н. Закавказье. М.-Л. 1926, с. 2.

    [27] М.М. Грузино-армянские претензии и Закавказская революция. Киев, 1906, с. 27.

    [28] Егоров П.П. Несколько слов о Шамиле и Кавказе. Б.м., б.г., с. 7.

    [29] Кн. Мещерский. Кавказский путевой дневник. СПб., 1876, с. 227.

    [30] Егоров, с 286.

    [31] Липранди А. Кавказ и Россия. «Мирный труд», 1911, N 8, с. 286.

    [32] Липранди А. Кавказ и Россия, с. 287.

    [33] Pipes R. Reflection of the Nationality Problems, р. 456.

    [34] Walleace D.M. Russia. L., Paris, N.Y., Malburne, 1905, v. I, р. 102.

    [35] Ibid, p. 201.

    [36] Погожев В.П. Кавказские очерки. Спб., 1910, с. 164.

    [37] Царевский А.А. Значение Православия в жизни и исторической судьбе России. Казань, 1868, с. 4.

    [38] Граменицкий С.М. Очерк развития образования в Туркестанском крае. Ташкент, 1896, с. 3.

    [39] Остроумов Н.К. К истории народного образования в Туркестанском крае. Ташкент, 1895, с. 44.

    [40] Марков Е. Россия в Средней Азии, с. 19.

    [41] Остроумов Н.К. Колебания во взглядах на образование туземцев в Туркестанском крае. В кн.: Кауфманский сборник. М., 1910, с. 153.

    [42] Шавров Н. Новая угроза русскому делу в Закавказье, с. 58.

    [43] Suny R.F. Revange of the Past. Nationalism, Revolution, and the Collaps of Soviet Union. Stanford, Calif., 1993, р. 25.

    [44] Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. Спб., 1980, с. 32.

    [45] Проект Всеподданнейшего отчета Генерал-Адъютанта К.П.фон Кауфмана по гражданскому управлению и устройству областях Туркестанского генерал-губернаторства, с. 207.

    [46] Логофет Д.Н. Бухарское ханство под русским протекторатом.  СПб., 1911, с. 7.

    [47] Грулев М. Соперничество России и Англии в Средней Азии. Спб., 1911, с. 25.

    [48] Логофет Д.Н. Бухарское ханство, с. 108.

    [49] Фомченко А.П.  Русские  поселения в Бухаре. Ташкент, 1958, с. 7.

     

    Категория: История | Добавил: Elena17 (01.08.2022)
    Просмотров: 85 | Теги: светлана лурье
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1930

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru