После смерти Сталина Н. С. Хрущев сказал, что нужно делать больше фильмов, и особенно – на сельскохозяйственные темы. К этому времени у меня за плечами были такие «великие» произведения, сотворенные на студии научно-популярных фильмов, как «Квадратно-гнездовая сеялка СШ-6» и «Головное сооружение Туркменского канала». И мне предложили подумать над художественной картиной. Тут друзья подсказали: в редакции «Нового мира» лежит повесть «Прохор семнадцатый и другие» Гавриила Николаевича Троепольского, которую не разрешают печатать по идеологическим причинам. Сатира «о семнадцатом по счету» председателе колхоза. Прочитав рукопись, показывавшую ужасное положение в сельском хозяйстве, я решил: буду ставить. Вместе с драматургом Григорием Колтуновым засели за сценарий, но по молодости и неопытности не подумали о том, что надо бы связаться с автором.

Троепольский же, все узнав, прислал гневное письмо – 2 хулигана и бандита, Ростоцкий и Колтунов, затеяли испоганить его книгу.
Назрела катастрофа. Но мне безумно нравилась повесть. А деревню я знал хорошо… Вот и поехал я к Троепольскому в Острогорск под Воронежем. Нашел дом. Во дворе мужик в кирзовых сапогах, в ватнике рубит дрова. «Здесь ли живет писатель Троепольский?» Мужик посмотрел на меня сквозь толстые очки: «Это я». «А я тот самый бандит Ростоцкий. Хочу поговорить». – «Ну, заходите…»

Вошел я и… прожил в его доме месяц. Я был молод, энергичен, он – зрелый человек, тугодум – так он сам себя назвал: писал одну строчку в день. Я говорил: «Вы ведь не знаете, как пишется сценарий!», на что Троепольский отвечал замечательно: «Все же просто. Смотрю на белую стену, как на экран, представляю, что там хочу увидеть». Мы выпивали. Наконец решили – он напишет сценарий сам, я же потом сделаю режиссерскую версию. Уехал. На режиссерский сценарий он ответил толстым письмом, написанным бисерным почерком. Там было примерно так: «Кадр № 11 написан не мною, его надо переделать», «Кадр № 24 написан не мною, его надо переделать». Набралось таких кадров около 200. Согревало то, что некоторые куски, придуманные мной, оказались абсолютно в его стилистике и были им одобрены.

Я взялся за фильм, потому что ненавидел тогдашнюю бюрократическую систему, управлявшую селом, этих секретарей райкомов и председателей, пьянки и диктат начальства, командовавшего, когда надо сеять, и жалел колхозников, получавших за свой труд одни «палочки», как тогда называли трудодни. Когда показал картину на худсовете, С. А. Герасимов шепнул мне на ухо: «Стасик, вы что – самоубийца?» По тем временам картина получилась злая, боевая. И ее тут же положили на полку, а мне объяснили, что я – контрреволюционер.

Тогда все решал министр культуры, бывший 1-й секретарь ЦК комсомола Михайлов. Я поехал к нему и прождал несколько часов в приемной, чтобы услышать: картина очень плохая, и даже название «Земля и люди» не для фильма. Потом мне объяснили еще и еще раз. Так продолжалось 7 месяцев. Я не получал зарплаты, зато получил предложение сделать поправки.

У меня был кадр: молодая агроном и пожилой прицепщик. Она спрашивает: «Терентий Петрович, а как вы определяете спелость почвы?» Он отвечает: «Это же просто. Сяду на землю – чуток посижу. Если терпит это место, значит, сеять можно». «Терентий Петрович, но ведь лучше мерить термометром». «Термометром-то лучше, да его потерять можно, а это самое… всегда при себе». Обвинение на полном серьезе звучало так: «Пропаганда отсталых методов агротехники». Сейчас это нельзя воспринимать без смеха. Но тогда это было официальным заключением министра культуры, и по нему надо было «принимать меры».

Надо признаться, появился у меня в фильме хороший секретарь райкома, который сам ездил за рулем машины (к этому призывал Хрущев), ходил по колхозу, знал людей. Но ввел я такой диалог с бухгалтером (его играл Алейников): «Ну, какое ваше мнение о новом председателе колхоза?» – спрашивает секретарь. «Ценный работник, – отвечает бухгалтер, – дорого обойдется колхозу».

По тем временам, даже при Хрущеве, это было смело, хоть сейчас и смешно. Но не смешно то, что положение на селе практически не изменилось. Я в этом сам убедился, когда начал снимать свой последний фильм «Жизнь Федора Кузькина».

Итак, поправки поправками, но фильм лежал на полке. И вдруг мне позвонил С. А. Герасимов: «Я вас поздравляю – вы сделали замечательный фильм. Мне сейчас звонил Михайлов, поздравил с картиной и просил передать вам, что вы – молодец». И посоветовал поехать в министерство.

И тот же самый Михайлов, который обвинял меня во всех смертных грехах, вышел из-за стола и долго тряс руку, приговаривая: «Вы сделали прекрасный фильм. Поздравляю. Мы отпечатаем 4 500 копий для показа сразу по всему Союзу».

Министр мне не сказал о причине метаморфозы, но «ларчик открывается просто»: одну из сданных нами в министерство копий посмотрел Хрущев, который готовился к ХХ съезду партии, и фильм отвечал его настроениям, тем более что книжка Троепольского была встречена хорошо. Премьера состоялась в день открытия съезда.

Работали на фильме прекрасные артисты – Алейников, Телегина, Алтайская, Пуговкин, Ратомский, Константинов.

Я получил постановочные – 75 000. Стал богатым и вскоре запустился с новой картиной по Сергею Антонову. Мы считали, что должны снимать картины о своем времени.

Моя первая картина «Земля и люди» во многом наивная. Это видно и по режиссуре, съемке, игре актеров. Наивны по нынешним временам способы выражения мыслей (хотя иным из них и сегодня нельзя отказать в злободневности!). И все-таки есть в этой картине живое чувство! Что-то накипело тогда – и выплеснул!

Наверное, есть в искусстве какая-то мера искренности и откровенности. Это бывает видно на экране и много лет спустя.

В искусстве отметки ставит время. Остается то, где ощущалось и продолжает ощущаться живое человеческое чувство.