Бога бойтесь, Царя чтите

(1 Петр. 2:17)

1. В письме «Исторический живописец Иванов» (1846), адресованном графу Матвею Юрьевичу Виельгорскому и вошедшем в книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», Гоголь рассказал о помощи, оказанной ему однажды Государем Николаем Павловичем: «Один раз <…> я очутился в городе, где не было почти ни души мне близкой, без всяких средств, рискуя умереть не только от болезни и страданий душевных, но даже от голода. Это было уже давно тому. Спасен я был Государем. Нежданно ко мне пришла от него помощь. Услышал ли он сердцем, что бедный подданный его на своем неслужащем и незаметном поприще помышлял сослужить ему такую же честную службу, какую сослужили ему другие на своих служащих и заметных поприщах, или это было просто обычное движенье милости его. Но эта помощь меня подняла вдруг. Мне было приятно в эту минуту быть обязану ему, а не кому-либо другому. К причинам, побудившим взяться с новою силою за труд, присоединилась еще и мысль, – если удостоит меня Бог сделаться, точно, человеком близким для многих людей и достойным, точно, любви всех тех, которых люблю, – сказать им: "Не забывайте же, меня бы не было, может быть, на свете, если б не Государь"».

Уже в наше время было опубликовано письмо Гоголя к Императору Николаю Павловичу от 18 апреля (н. ст.) 1837 года, проясняющее этот эпизод биографии писателя и неопровержимо свидетельствующее о его монархических убеждениях. «Всемилостивейший Государь, – писал Гоголь, – простите великодушно смелость Вашему бедному подданному, дерзающему возносить к Вам незнаемый голос. Находясь в чужой земле, среди людей, лишенных участия ко мне, к кому прибегну я, как не к своему Государю? Участь поэтов печальна на земле: им нет пристанища, им не прощают бедную крупицу таланта, их гонят, – но венценосные властители становились их великодушными заступниками. Вы склонили Ваше царское внимание к слабому труду моему, тогда как против него неправо восставало мнение многих. Глубокое чувство благодарности кипело тогда в сердце Вашего подданного и слезы, невыразимые слезы, каких человеку редко дается вкушать на земле, струились по челу его. Бессильный выразить мою благодарность, я дал клятву в душе своей собрать все, что имею, что даровано на долю мою Богом, и произвести творение, достойное Вашего внимания. Мои силы телесные не сравнились с душевными. Несчастное здоровье мое заставило меня оставить родину, – и не совершивши предначертанного, я должен прибегнуть к Вашему великодушию, Монарх!».

И далее: «Я болен, я в чужой земле, я не имею ничего – и молю Вашей милости, Государь: ниспошлите мне возможность продлить бедный остаток моего существования до тех пор, пока совершу начатые мною труды и таким образом заплачу свой долг отечеству, чтобы оно не произнесло мне тяжелого и невыносимого упрека за бесполезность моего существования. Клянусь, это одна только причина, понудившая меня прибегнуть к стопам Вашим. Никогда бы не дерзнул я тревожить Ваше императорское величество моею просьбою. Безропотно покорился бы я своей судьбе, выпил бы до дна все горе, мне приготовленное, и умер бы без жалобы на жребий свой, не приклоняя никого на страдание и участие ко мне. Но – весь состав мой леденеет от ужаса при мысли, что труды, мною начатые и замышленные, исчезнут без исполнения, мое отечество не заметит моего имени и Государь мой не узнает развития того таланта, которого слабые начала благоволил он удостоить просвещенного внимания своего».

Письмо написано в Риме, куда Гоголь приехал в марте 1837 года (это было его первое посещение «вечного города»). Спустя три недели, он писал Василию Андреевичу Жуковскому, имея в виду работу над «Мертвыми душами»: «Я должен продолжать мною начатый большой труд, который писать с меня взял слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который обратился для меня с этих пор в священное завещание. Я дорожу теперь минутами моей жизни, потому что не думаю, чтобы она была долговечна, а между тем… я начинаю верить тому, что прежде считал басней, что писатели в наше время могут умирать с голоду. <…> Я думал, думал, и ничего не мог придумать лучше, как прибегнуть к Государю. Он милостив, мне памятно до гроба то внимание, которое он оказал моему "Ревизору". Я написал письмо, которое прилагаю; если вы найдете его написанным как следует, будьте моим предстателем, вручите; если же оно написано не так, как следует, то – он милостив, он извинит бедному своему подданному. Скажите, что я невежа, не знающий, как писать к его высокой особе, но что я исполнен весь такой любви к нему, как может быть исполнен один только русский подданный, и что осмелился потому только беспокоить его просьбою, что знал, что мы все ему дороги, как дети».

В этом же письме Гоголь просил Жуковского найти случай указать Царю на две его повести: «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба»: «Это те две счастливые повести, которые нравились совершенно всем вкусам и всем различным темпераментам. <…> Если бы их прочел Государь! Он же так расположен ко всему, что идет от души…». Письмо Гоголя было передано Царю, который распорядился выслать ему через русскую миссию 500 червонцев.

Государю Императору памятна была история с постановкой комедии «Ревизор» на сцене. Вскоре после премьеры, 29 апреля 1836 года, Гоголь писал актеру Михаилу Щепкину: «Если бы не высокое заступничество Государя, пьеса моя не была бы ни за что на сцене, и уже находились люди, хлопотавшие о запрещении ее». Император Николай Павлович не только сам был на спектакле, но велел и министрам смотреть «Ревизора». Во время представления он хлопал и много смеялся, а выходя из ложи, сказал: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне более всех!».

Гоголь надеялся встретить поддержку Царя и не ошибся. Вскоре после постановки комедии он отвечал в «Театральном разъезде после представления новой комедии» своим недоброжелателям: «Великодушное правительство глубже вас прозрело высоким разумом цель писавшего».

Все свои книги, начиная с «Вечеров на хуторе близ Диканьки», Гоголь преподносил членам Царствующего Дома и самому Императору. Это было данью от чистого сердца русского подданного, убежденного монархиста, не изменившего своему убеждению до конца жизни.

В статье «О преподавании всеобщей истории», опубликованной в «Арабесках» (1835) и датированной самим Гоголем 1832 годом, Николай Павлович назван «Великим Государем». Здесь же Гоголь писал, что цель его – образовать сердца юных слушателей, чтобы «не изменили они своему долгу, своей Вере, своей благородной чести и своей клятве – быть верными своему Отечеству и Государю». Именно, эти строки Гоголь, по всей видимости, зачитывал Ивану Сергеевичу Тургеневу, в октябре 1851 года в доказательство неизменности своих взглядов, вопреки обвинениям А.И. Герцена в «отступничестве». «Помнится, речь зашла о необходимости строгого порядка, безусловного повиновения властям и т. п., – вспоминал Тургенев, неприязненно относившийся как к ранним статьям Гоголя в «Арабесках», так и к «Выбранным местам из переписки с друзьями». «Вот видите, – говорил Гоголь, – я и прежде всегда то же думал, точно такие же высказывал убеждения, как и теперь! С какой же стати упрекать меня в измене, в отступничестве…». «Преданность к Религии и привязанность к Отечеству и Государю» Гоголь называл «священными словами».

В декабре 1845 года Государь Николай Павлович был в Риме, где во время свидания с папой Григорием ХVI договорился о заключении Римской церковью конкордата (соглашения) с Россией. В связи с этим Гоголь писал графу Александру Петровичу Толстому 2 января (н. ст.) 1846 года из Рима: «О Государе вам мало скажу. Я его видел раза два-три мельком. Его наружность была прекрасна, и ею он произвел впечатление большое в римлянах. Его повсюду в народе называли просто Imperatore, без прибавления: di Russia, так что иностранец мог подумать, что это был законный государь здешней земли. <…> К художествам и к искусствам Государь был благосклонен. Показал вкус в выборах и в заказах и даже в том, что заказал немного. Помощь, оказанная бедным, тоже сделана с рассмотрением. Бог да спасет его и да внушит ему все, что ему нужно, что нужно истинно для доставления счастия его подданным! Если он молится и если молится так сильно и искренно, как он действительно молится, то, верно, Бог внушит ему весь ход и надлежащий закон действий. "Сердце Царя в руке Божией", – говорит нам Божий же глагол. И если медлит когда исходить от Царя всем очевидное благо, то, верно, так нужно; верно, мы стоим того за грехи наши…».

Вскоре, в письме к Александре Осиповне Смирновой от 27 января (н. ст.), говоря о пребывании Государя в Риме, Гоголь заметил: «Я не представлялся к нему потому, что стало стыдно и совестно, не сделавши почти ничего еще доброго и достойного благоволения, напоминать о своем существовании. <…> Государь должен увидеть меня тогда, когда я на своем скромном поприще сослужу ему такую службу, какую совершают другие на государственных поприщах». А в письме к Жуковскому от 6 февраля (н. ст.) Гоголь приводит новые подробности посещения Государем Рима: «Был очень ласков с художниками. Весьма похвалил Иванова, которого картина ему очень понравилась. <…> Бывши в куполе Петра, он достигнул самого яблока и написал в нем: "Здесь был Император Николай и молился о благоденствии матушки России"».

В связи с хлопотами друзей Гоголя по поводу назначения ему государственного пособия Жуковский писал Смирновой в январе 1845 года: «Вам бы надо о нем позаботиться у Царя и Царицы. Ему необходимо иметь что-нибудь верное в год. Сочинения ему мало приносят, и он в беспрестанной зависимости от завтрашнего дня. Подумайте об этом; вы лучше других можете охарактеризовать Гоголя с его настоящей, лучшей стороны». И вот Гоголь получает от Государя «пенсион» по тысяче рублей в год на три года. Такую же сумму прибавил ему Наследник.

В дневнике Смирновой есть любопытные детали: «Государь перебил разговор. Я ему напомнила о Гоголе, он был благосклонен. "У него есть много таланту драматического, но я не прощаю ему выражения и обороты слишком грубые и низкие". – "Читали вы "Мертвые души"? – спросила я. – Да разве они его? Я думал, что это Соллогуба". Я советовала их прочесть и заметить те страницы, где выражается глубокое чувство народности и патриотизма».

Многих смущает, что Государь спутал Гоголя с графом Владимиром Сологубом. На самом деле в этом нет ничего удивительного. В 1845 году вышел «Тарантас», который понравился многим. В июне этого года Смирнова писала Гоголю: «Кстати о книгах: "Тарантас", повесть В.А.Соллогуба, очень понравилась Государю, он очень часто о нем говорил».

В феврале 1847 года Гоголь сообщал графу Александру Петровичу Толстому из Неаполя о той заботливости, которую проявил по отношению к нему Николай Павлович в связи с его паломничеством в Иерусалим: «Государь был так милостив ко мне и еще месяц тому назад, узнавши о моем путешествии, мной предпринимаемом, расспрашивал с участием обо мне у Михаила Юрьевича Виельгорского и дал приказание канцлеру написать во все посольства, миссии и начальства тех земель на Востоке, где ни буду проходить, оказывать мне особое покровительство».

У нас нет свидетельств о личном знакомстве Гоголя с Государем. Но оно, без сомнения, состоялось. Это следует из письма к нему неустановленного лица из Одессы от 8 мая 1848 года, опубликованного Владимиром Ивановичем Шенроком в четвертом томе «Материалов для биографии Гоголя». Неизвестный корреспондент обращается к Гоголю, выехавшему из Одессы в Васильевку, со следующей просьбой: «В Петербурге, если будешь видеть Государя Императора, то скажи ему, что я живу в Одессе, расскажи ему о моем семейном быте и что есть ему надежда со мной повидаться в Петербурге в июле месяце. Исполнением этой моей просьбы ты задушевно меня обяжешь».

2. В благоговении перед идеей православной монархии Гоголь совершенно сходился с Пушкиным. В статье «О лиризме наших поэтов» он писал: «Как умно определял Пушкин значение полномощного Монарха и как он вообще был умен во всем, что ни говорил в последнее время своей жизни! "Зачем нужно, – говорил он, – чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, который может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного Монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши будь все музыканты, но, если нет среди них одного такого, который бы движеньем палочки всему подавал знак, никуды не пойдет концерт. А кажется, он сам ничего не делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дурак-барабан или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрыпка не смеет слишком разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего оживитель, верховодец верховного согласья!" Как метко выражался Пушкин! Как понимал он значенье великих истин!».

В недавно вышедшем в свет новом издании «Пушкин в воспоминаниях современников» утверждается, что в «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь создает «консервативную легенду» о Пушкине. Факты, однако, свидетельствуют об обратном. Все суждения Пушкина, приводимые Гоголем в книге, подтверждаются по другим источникам. Так, например, слова Пушкина о Соединенных Штатах, сказанные, видимо, в личной беседе, находят подтверждение в мемуарах Веры Ивановны Анненковой, видевшей Пушкина в январе 1837 года у великой княгини Елены Павловны: «Разговор был всеобщим, говорили об Америке. И Пушкин сказал: "Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом"».

В другом месте Гоголь говорит о стихотворении Пушкина «Странник», опубликованном в 1841 году в посмертном собрании сочинений поэта под заглавием «Отрывок». Издатель «Русского Архива» Петр Иванович Бартенев пишет по этому поводу: «Припомним также загадочное стихотворение "Отрывок", которое Гоголь в статье о лиризме наших поэтов назвал таинственным побегом из города. По словам Гоголя, которые удалось узнать мне частным образом, Пушкин за год до смерти действительно хотел бежать из Петербурга в деревню; но жена не пустила». Это свидетельство подтверждается записью в дневнике Екатерины Александровны Хитрово, передавшей слова Гоголя о Пушкине: «Он хотел оставить Петербург и уехать в деревню; жена и родные уговорили остаться».

Слова Пушкина о «высшей милости, умягчающей закон», отозвались в финале первоначальной редакции «Повести о капитане Копейкине» в «Мертвых душах». Копейкин после своих разбойничьих похождений бежит за границу, в Соединенные Штаты, и пишет оттуда Государю «красноречивейшее» письмо, в котором объясняет мотивы своих поступков. «"Не наказуй, – говорит, – моих сотоварищей, потому что они невинны, ибо вовлечены, так сказать, собственно мною, а окажи лучше монаршую свою милость, чтобы впредь, то есть, если там попадутся раненые, так чтобы примером за ними эдакое, можете себе представить, смотрение…" – словом, красноречиво необыкновенно. Ну, Государь, понимаете, был тронут. Действительно его монаршему сердцу было прискорбно: хотя он, точно, был преступник и достоин в некотором роде смертельного наказания, но, видя, так сказать, как может невинный иногда произойти – подобное упущение, да и невозможно, впрочем, чтобы в тогдашнее смутное время все было можно вдруг устроить, один Бог, можно сказать, только разве без проступков, – словом, сударь мой, Государь изволил на этот раз оказать беспримерное великодушие: повелел остановить преследование виновных, а в то же время издал строжайшее предписание составить комитет исключительно с тем, чтобы заняться улучшением участи всех, то есть раненых – и вот, сударь мой, это была так сказать, причина, в силу которой положено было основание инвалидному капиталу, обеспечившему, можно сказать, теперь раненых совершенно, так что подобного попечения действительно ни в Англии, ни в разных других просвещенных государствах не имеется».

В подтверждение монархических убеждений Пушкина Гоголь приводит стихотворение «С Гомером долго ты беседовал один…», впервые напечатанное в 1841 году под названием «К Н***». Обращаясь к Жуковскому, он говорит: «Это внутреннее существо – силу самодержавного Монарха он (Пушкин. – В.В.) даже отчасти выразил в одном своем стихотворении, которое между прочим ты сам напечатал в посмертном собранье его сочинений, выправил даже в нем стих, а смысла не угадал. Тайну его теперь открою. Я говорю об оде Императору Николаю, появившаяся в печати под скромным именем: "К Н***". Вот ее происхожденье. Был вечер в Аничковом дворце, один из тех вечеров, к которым, как известно, приглашались одни избранные из нашего общества. Между ними был тогда и Пушкин. Все в залах уже собралося; но Государь долго не выходил. Отдалившись от всех в другую половину дворца и воспользовавшись первой досужей от дел минутой, он развернул "Илиаду" и увлекся нечувствительно ее чтеньем во все то время, когда в залах давно уже гремела музыка и кипели танцы. Сошел он на бал уже несколько поздно, принеся на лице своем следы иных впечатлений. Сближенье этих двух противоположностей скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина оно оставило сильное впечатленье, и плодом его была следующая величественная ода…».

И далее Гоголь цитирует стихотворение в том виде, как оно было опубликовано Жуковским.

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали.

И светел ты сошел с таинственных вершин

И вынес нам свои скрыжали.

И что ж? Ты нас обрел в пустыне под шатром,

В безумстве суетного пира,

Поющих буйну песнь и скачущих кругом

От нас созданного кумира.

Под защитой Угодника Божия. На родине Гоголя

Смутились мы, твоих чуждаяся лучей

В порыве гнева и печали

Ты проклял нас, бессмысленных детей,

Разбив листы своей скрыжали.

Нет, ты не проклял нас. Ты любишь с высоты

Сходить под тень долины малой,

Ты любишь гром небес, и также внемлешь ты

Журчанью пчел над розой алой.

Впоследствии биографом Пушкина Павлом Васильевичем Анненковым была обнаружена и напечатана еще одна строфа из этого стихотворения:

[Таков прямой поэт. Он сетует душой

На пышных играх Мельпомены,

И улыбается забаве площадной

И вольности лубочной сцены,]

То Рим его зовет, то гордый Илион,

То скалы старца Оссиана,

И с дивной легкостью меж тем летает он

Во след Бовы иль Еруслана.

Первые четыре строки (от слов: «Таков прямой поэт») зачеркнуты в автографе, что говорит о том, что Пушкин испытывал сомнения в отношении концовки стихотворения.

Сама история написания пушкинского послания в первом и единственном прижизненном издании «Выбранных мест из переписки с друзьями» была исключена цензурой, что вызвало немало недоумений и кривотолков. Современники считали адресатом стихотворения Николая Гнедича. Так, Белинский в пятой статье пушкинского цикла упоминает его под заглавием «К Гнедичу». В современном литературоведении также утвердилось мнение, что это стихотворение обращено к Гнедичу как переводчику «Илиады» (посвященной, к слову сказать, Государю Императору Николаю Павловичу).

Так или иначе, первые издатели Пушкина в комментариях указывали, что послание «С Гомером долго ты беседовал один…» адресовано Императору Николаю Павловичу. И здесь, помимо авторитета Гоголя имел значение тот факт, что стихотворение датировалось 1834 годом, в то время как Гнедич умер в 1833 году. Конечно, маловероятно, что Пушкин стал бы писать почти панегирик Гнедичу, обращаясь к нему как к живому. Последняя палеографическая экспертиза, проведенная в 1964 году, подтвердила, что дата «1834» на черновом автографе стихотворения написана рукой Пушкина.

 
 
История, рассказанная Гоголем в статье «О лиризме наших поэтов», находит подтверждение в «Записках А.О. Смирновой», изданных ее дочерью Ольгой Николаевной Смирновой. Вот уже более ста лет они вызывают споры относительно подлинности. Здесь, в частности, упоминаются поэмы и стихотворения Пушкина, которые Александра Осиповна давала на прочтение Императору Николаю Павловичу. Среди них – «стихи Н. когда Государь читал "Илиаду" перед балом». «"Этот последний факт, – говорил Пушкин, – я рассказал Гоголю, который записал его, так он был им поражен". На вопрос поэта, почему она настаивала на том, чтобы тотчас показать Государю эти стихи, Смирнова сказала: «Потому что они прекрасны и доставили ему удовольствие, да вы и сами отлично знаете, что он мне ответил». Ответил же Государь, по ее словам, следующее: «"Я и не подозревал, чтобы Пушкин до такой степени за мною наблюдал и чтобы это даже могло поразить его. Это не поразило никого более из бывших на бале"».

3. В.Г. Белинский в своем известном письме к Гоголю из Зальцбрунна от 15 июля (н. ст.) 1847 года, в частности, говорит: «Не буду распространяться о вашем дифирамбе любовной связи русского народа с его владыками. Скажу прямо: этот дифирамб ни в ком не встретил себе сочувствия <...> Что касается до меня лично, предоставляю вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодержавия (оно покойно, да, говорят, и выгодно для вас); только продолжайте благоразумно созерцать ее из вашего прекрасного далека...».

Гоголь, не принимая в расчет либеральных убеждений Белинского, отвечал ему (в черновом письме): «Вам показались ложью слова мои Государю, напоминающие ему о святости его званья и его высоких обязанностей. Вы называете их лестью. Нет, каждому из нас следует напоминать, что званье его свято, и тем более Государю. Пусть вспомнит, какой строгий ответ потребуется от него. Но если каждого из нас званье свято, то тем более званье того, кому достался трудный и страшный удел заботиться о миллионах».

В записной книжке Гоголя 1846–1851 годов содержится отрывок, который, по всей видимости, представляет собой один из набросков ответа Белинскому: «А вы думаете, легко воров выгнать? Царь, который только и думает о том, как их выгнать, да и тот не может, – Царь, у которого и войско, и вся сила есть. Как же вы хотите, без всякой силы и власти, это сделать? Что спьяна передушите всех, думаете поправить? Думаете, лучше будет погибнуть? Те, которых шеи потолще, останутся. Что, те святые, что ль. Еще больше станут допекать друг друга».

Упрек Белинского в том, что Гоголь написал свою книгу с целью получить место наставника при сыне Наследника, был глубоко несправедлив, но подобное намерение существовало. Художник Михаил Иванович Железнов, ученик Карла Брюллова, вспоминает, как однажды в конце декабря 1851 года он вместе со своим другом Алексеем Филипповичем Чернышевым, тоже живописцем, обедал у московского генерала Сергея Францевича Фон-Брина, начальника штаба 6-го Пехотного корпуса. После осмотра нового Кремлевского дворца, рассказывает Железнов, «Фон-Брин привез нас в свою квартиру. Его встретил в зале какой-то полковник, высокий, плотный красивый мужчина, товарищ Гоголя по лицею, который объявил, что Гоголь обещался приехать к обеду, если будет хорошо себя чувствовать, а потом, обратясь к Чернышеву, присовокупил: "Алексей Филиппович, если Гоголь, паче чаяния, к обеду не явится, то сегодня вечером попросите Мокрицкого (профессора живописи в Московском училище живописи и ваяния)[1] передать ему, что место, которое он желает получить при детях Наследника, уже занято и что ему нельзя получить этого места». Чернышеву не было нужды передавать Мокрицкому слова полковника, потому что Гоголь сдержал слово и к четырем часам приехал к Фон-Брину».

Об особых чувствах, которые испытывал Гоголь к монархии, говорят, например, следующие строки из статьи «О лиризме наших поэтов»: «Поэты наши прозревали значение высшее Монарха, слыша, что он неминуемо должен наконец сделаться весь одна любовь, и таким образом станет видно всем, почему Государь есть образ Божий, как это признает, покуда чутьем, вся земля наша <…> Там только исцелится вполне народ, где постигнет Монарх высшее значенье свое – быть образом Того на земле, Который Сам есть любовь».

Власть Государя – от Бога. В один узел сходятся у Гоголя судьбы России, Церкви и Самодержавия. «…Страницы нашей истории слишком явно говорят о воле Промысла: да образуется в России эта власть в ее полном и совершенном виде». То есть Царство помазанника – Царство Божие.

«Все события в нашем отечестве, – пишет Гоголь, – начиная от порабощенья татарского, видимо клонятся к тому, чтобы собрать могущество в руки одного, дабы один был в силах произвесть этот знаменитый переворот всего в государстве (имеется в виду Петр I. – В. В.), все потрясти и, всех разбудивши, вооружить каждого из нас тем высшим взглядом на самого себя, без которого невозможно человеку разобрать, осудить самого себя и воздвигнуть в самом себе ту же брань всему невежественному и темному, какую воздвигнул Царь в своем государстве; чтобы потом, когда загорится уже каждый этою святою бранью и все придет в сознанье сил своих, мог бы также один, всех впереди, с светильником в руке, устремить как одну душу, весь народ свой к тому верховному свету, к которому просится Россия».

Гоголь твердо верил, что Царь русский неминуемо сделается весь одна любовь.

18 февраля 1855 года, приобщившись Святых Таин и простившись с Императрицей, со всеми членами царской семьи, бывшими в то время в Санкт-Петербурге, с приближенными и слугами, Государь Император Николай Павлович преставился о Господе. Его последние слова Наследнику Цесаревичу были: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил более всего на свете. Служи России».

Далеко не случайно Гоголь был любимым писателем Государя-мученика Николая Александровича II. Перед своим последним отъездом в ставку, 21 февраля 1917 года, в день смерти Гоголя, он читал вслух «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Владимир Алексеевич Воропаев, доктор филологических наук, профессор МГУ им. М.В.Ломоносова, член Союза писателей России
 

[1]Имеется в виду Аполлон Николаевич Мокрицкий, соученик Гоголя по Нежинской гимназии, впоследствии академик живописи.

Подробнее:
https://ruskline.ru/analitika/2025/12/24/kazhdogo_iz_nas_zvane_svyato_gogol_i_gosudar_nikolai_pavlovich