Русская Стратегия

      Цитата недели: "Кто не знал ещё недавно, что наше государство есть государство Русское – не польское, не финское, не татарское, тем паче не еврейское, а именно Русское, созданное Русским народом, поддерживаемое Русским народом и не способное прожить полустолетия, если в нём окажется подорвана гегемония Русского народа? Теперь эту азбучную истину забыли чуть не все." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1658]
Русская Мысль [241]
Духовность и Культура [309]
Архив [813]
Курсы военного самообразования [71]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 10
Гостей: 10
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 14.

    http://klin-demianovo.ru/wp-content/uploads/2015/10/nezadolho-da-aresta.jpgИное дело - поляки.

    Как-то я попала в один лесной поселок. По всему было видно, что тут тоже народ пришлый и вряд ли по своей воле попавший в эту таежную глушь. Но вели они себя совсем иначе: из дома в дом сновали группы шумливых, говорливых горожан. Не было заметно, чтобы кто-либо из них работал или собирался работать. И вместе с тем нужда не наложила на них свое­го печального клейма.

    Не утерпев, я задала давно вертевшийся на языке вопрос:

    - Как это вас не заставляют работать?

    - Не смеют! - последовал заносчивый ответ. - Мы поляки! Впрочем, видно было, что это польские ев­реи. На наше содержание Англия дает деньги, а Аме­рика - продукты! Нас должны после победы над Гер­манией репатриировать в свободную великую Польшу!

    "Ну, - подумала я, - пошла писать губерния! Опять "от можа до можа!»* Неисправимы эти поляки!»

    Из дальнейшего я узнала, что в Томске находился польский консул. (Польши и в помине не было; нем­цы в начале 1942 года, как чернила на промокашке, расползались по всей Европе.) Этот консул печется о поляках; он же вербует волонтеров, которые через Персию будут брошены против Германии и союзников.

    Решено - иду в Томск!

    Я шагала дальше, обдумывая создавшееся поло­жение, и у меня зародился еще один безумный про­ект. Что я русская, это бесспорно. Но дед мой по отцу был поляк. Сирота, он по настоянию опекуна принял в кадетском корпусе православие. Его брат Ромуальд остался католиком, а сестра Ванда вышла за графа Кандыбу. В Польше у меня должна быть род­ня.

    Отчего бы мне не обратиться к польскому консу­лу? Я могу в армии пригодиться в качестве медсест­ры (по образованию я ветфельдшер). Кроме того, хо­рошо знаю французский, немецкий, румынский и, разумеется, русский языки. Немного английский, ис­панский, итальянский. И, пожалуй, хуже всего -польский. Почему бы не попробовать? Гитлер - наш общий враг; значит, против моей родины идти не при­дется. Напротив, я могу быть связующим звеном меж­ду Польшей и Россией!

    Решено: иду в Томск!

    Борьба с врагами всех бродяг

    Шла я большими переходами, расходуя последние деньги на турнепс и картофельную кожуру; я даже ни разу не воспользовалась возможностью зарабо­тать немного денег заготовкой дров: понимала, что к наступлению весенней распутицы должна выбрать­ся из здешних болот!

    Глубокий снег, выпавший во время последнего бу­рана, был рыхлым и глубоким. Приходилось придер­живаться дорог, а это угрожало беглецу большими неприятностями. Я даже избегала расспрашивать о дороге: делала вид, что мне и так все знакомо. Одна­ко внимательно прислушивалась к разговорам и мо­тала на ус: все услышанное могло мне пригодиться!

    Зайдя однажды в Дом колхозника, своего рода за­езжий двор, где можно отдохнуть и вскипятить чай, я купила тушку бурундука (вид древесной крысы с полосатой шкуркой) и, пока варила его, услышала, что до следующего населенного пункта - 72 кило­метра. Заметив, что на меня косо поглядывает парень, продавший мне этого зверька, и что он о чем-то шеп­чется, я вынесла сперва свой рюкзак, а потом и не­доварившегося бурундука с бульоном и зашагала в сырую холодную ночь.

    Подкрепившись бурундуком, я шагала всю ночь напролет, и рассвет застал меня в невероятно уны­лой местности. На поляне, в стороне от дороги, тем­нел стожок прошлогоднего льна, и я свернула к нему в надежде отдохнуть. Не тут-то было!

    «Усталость - самая мягкая подушка», но на сей раз уснуть я так и не смогла. Откуда взялась первая вошь, не знаю, но теперь они расплодились, и к голоду и стуже присоединился еще и это бич. Я не могла вос­пользоваться отдыхом. Лишь пока я двигалась, они меня не трогали. Стоило прилечь и пригреться под снопами льна, как все тело начинало зудеть и гореть. Таков удел бродяг всех эпох и всех народов. При­шлось шагать дальше, преодолевая усталость.

    Среди дня солнце выглянуло из-за туч. На солнце начало подтаивать - во всяком случае, было не так уж холодно, и я решила воспользоваться получасо­вой передышкой, чтобы объявить войну своим му­чителям. В сугробе у корней вековой сосны я вытоп­тала на солнечной стороне углубление и, раздевшись донага, уселась на рюкзак, накинула на плечи тело­грейку и занялась «охотой».

    Это неэстетичное воспоминание, но слов из пес­ни не выкинешь, а эту песенку мне приходилось по­вторять ежедневно, дабы не быть заживо съеденной.

    С тех пор ежедневно с двенадцати до часа дня, в самый адмиральский час,* я занималась этим сугубо неадмиральским делом. Чаще всего я раздевалась лишь до пояса, так как оплот моих гонителей нахо­дился в майке.

    Никогда не забуду первый улов. В одной лишь май­ке я их уничтожила 312 штук! На следующий день -238; на третий - 112. Если каждая из них ужалит все­го по 10 раз, то это больше трех тысяч укусов! Мож­но ли при этом спокойно отдохнуть?!

    Слезы

    Я не плаксива. И поэтому хорошо запомнила те ред­кие случаи, когда я плакала.

    Я плакала, похоронив отца, и то лишь вечером, ос­тавшись одна; я плакала, отправив маму за границу, но ночью, посреди поля, и только лишь звезды видели мои слезы; я плакала в ссылке 24 декабря - в день своего рождения, когда поняла свое бессилие, крушение всех моих надежд. Этих слез я не стыжусь. Но должна при­знаться, что однажды я плакала от разочарования, от­того что... Нет, лучше расскажу по порядку.

    Погода испортилась: подул сильный ветер и пошел дождь пополам со снегом. Дело приняло плохой обо­рот: ночью подмерзнет, а я промокла. Чтоб не замерз­нуть, шагать надо всю ночь. Но я уже иду 40 часов без отдыха, если не считать те час-полтора в колхозном доме. За это время съела полусырого бурундука. Силы мои на исходе.

    «Скоро будет деревня», - утешала я себя и жадно вглядывалась в верстовые столбики: 70-й, 71 -и и 72-й километр, а деревни нет как нет! Дождь со снегом шел не переставая. Валенки отсырели.

    И вдруг за поворотом вижу я дохлую лошадь! Осве­жеванную. Кроваво-красную. Значит- свежую! Ура! Я рванула рысью. Откуда и сила взялась! Мясо - пусть дохлая конина - это спасение! Последний рывок. Пос­леднее усилие. И я подбегаю. Увы! Меня ждало горь­кое разочарование. То, что я приняла за освежеван­ную тушу лошади, оказалось ошкурованным лиственничным сутунком...

    Заболонь * у лиственницы такого темно-кровавого цвета, что она, особенно на фоне снега, вполне может сойти за освежеванную тушу.

    Без сил я опускаюсь на это злополучное бревно и заливаюсь горькими слезами - от обиды и разочарова­ния. Слезы полнейшей беспомощности...

    Но здесь же взяла себя в руки и вслух обругала себя:

    - Дура стоеросовая! Да разве здесь, в Советском Союзе, в таком голоде и нужде, когда уже всех собак поели, разве оставили бы павшую лошадь тебе? Тут любую падаль разделят в счет зарплаты. А ты выдума­ла!

    Я встала и не оглядываясь пошла дальше. Отойдя буквально на несколько десятков шагов, я заметила в наступающих сумерках силуэты домов. Поселок ока­зался лишь на 75-м километре.

    «Товарищ по несчастью» еще не значит «друг»

    В трех или четырех домах меня и на порог не пус­тили. Мне все же удалось разжиться кое-какой едой (миска пустых щей, две репы, кружка кислого моло­ка - все это за рубль), но меня попросили, чтобы сра­зу после еды я ушла. Я сделала вид, что это вполне отвечает моим желаниям.

    И темная холодная ночь «открыла мне свои объя­тия»! Но, утолив (правильнее было бы сказать - об­манув) свой голод, всего остального я уже не боялась. Выйдя за околицу, я не пошла прочь, а стала обходить деревню, подыскивая стожок более гос­теприимный, чем дома, захлопнувшие двери перед моим носом. Найдя уютный стожок, я быстро, при­вычными движениями устроила себе замечатель­ный ночлег.

    Мороз крепчал, тайга гудела, но я уже видела во сне родное Цепилово, родных и друзей... Бледный свет пасмурного рассвета вернул меня к действитель­ности. Но эта действительность преподнесла мне сюрприз. Еще не раскрыв глаза, сквозь смеженные веки я увидела, что в трех шагах от меня из того же стога вылезает какой-то взлохмаченный, небритый субъект. В его глазах отразился такой звериный ужас, что инстинкт, который заставляет жучка притворять­ся мертвым, подсказал мне самый правильный в дан­ном случае образ действия: симулировать сон. Я, не открывая глаз, крякнула, повернулась на бок и, про­бормотав что-то «сквозь сон», стала дышать глубоко, как во сне. Сквозь ресницы я зорко следила за моим товарищем по несчастью (и - по квартире) и мыслен­но прикидывала, сумею ли я выхватить тесак, кото­рый, ложась спать, засунула за пазуху?

    Нелегко было мне дышать ровно и глубоко, когда сердце колотилось где-то в самом горле! И мысли с еще большей быстротой метались в голове: «Он ис­пугался не меня, я сама по себе ему не страшна, а сво­его положения. Он, безусловно, скрывается. Кто он?

    Дезертир? Убийца? Или то и другое? Я - угроза для его жизни. Я могу его выдать. Он боится. А страх де­лает человека жестоким и беспощадным. Единствен­ное спасение - это убедить его, что я сплю».

    Кажется, моя тактика была самой мудрой. Мой ком­паньон по ночлегу, выбравшись из сена, даже не дал себе труда отряхнуться, а, подхватив небольшую ко­томку и дубинку, так рванул прямо в лес, что любо-дорого!

    Я также не заставила себя долго упрашивать. Толь­ко все же отряхнула с себя сенную труху и застели­ла постель, то есть привела в прежний вид копну сена, чтобы никто с первого взгляда не смог определить, что она служила приютом паре бродяг. С этого дня я поверила, что дезертиромания не была плодом фан­тазии энкаведистов.

    Я - в Кенге. Поселок как поселок, и Дом колхозни­ка, как ему полагается, стоит при дороге. Но не успе­ла я туда зайти, как выяснилось, что тут нужно сдать паспорт или удостоверение, что для меня - пробле­ма. И я опять на улице.

    В первом же доме, куда я, постучав, зашла, жил учитель. Он на меня накинулся с такой бранью, что я просто не могла уловить смысла в фонтане его воп­лей и проклятий. Даже отойдя на квартал, я слышала рулады этого желчного педагога. Из второго дома я сама выскочила, как пробка из шампанского: там по­перек широченной кровати спал - в фуражке и сапогах - энкаведист. Тогда я применила давно прове­ренный метод: прошла через весь поселок, что ока­залось нетрудно, так как он состоял из единствен­ной улицы, застроенной лишь с одной стороны, выбрала самую бедную, захудалую избенку и смело зашла.

    Крошки с тараканами

    В комнате, пустой и убогой, возле остывающей уже печурки-буржуйки грелись дед и баба. Не было у них курочки рябой, да пожалуй, и разбитого корыта.

    Как и все бедные люди, они радушно встретили меня, потеснились, чтобы и я могла погреться. Ста­рик подбросил дров, чтобы вскипятить чай. Но на мою просьбу продать чего-либо съестного оба горестно вздохнули, переглянулись, и старуха сказала:

    - Вот что скажу я тебе, дочка! Жили мы, двое поза­бытых Богом стариков. Но был у нас внучек - утеха старости, один он у нас остался. Сына в тридцать седьмом забрали, сноха к другому ушла. Но вот два года тому сравнялось - и внука, хоть он и малолеток, в тюрьму забрали. Хоть и недалеко - в Томске, пока годы не вышли. Ох и жаль нам кровиночку свою! Как-то освободился один его кореш, он от внука весточ­ку принес. Все рассказал: где он, как там живет. Ска­зывает, шибко голодно, жалуется! Пропадает с голоду - и все тут! Ведь дитё еще! Ох и нелегко нам со стариком живется! Хлеба по 200 грамм получаем. Ни огорода, ни живности. Летом старик подрабаты­вает: где городьбу подправит, где кровлю починит. Опять же колодцы чистит. А я кудель пряду. Ну а зи­мой хворь одолевает. Однако насушили мы из своих граммов сухарей, и старик съездил в Томск, в Чере-мошки, в лагерь. С внуком свиданку получил, суха­рики-то ему и передал, порадовал парнишку. Отвез ему и весь свой самосад - парень вроде бы и не ку­рит, но на курево, сказывает, хлеба наменять можно. Так-то, доченька!

    Затем переглянулись. Старик кивнул головой, и старуха добавила:

    - Как видишь, путной корочки у нас нет. А вот крошки... очень они сорные - со всяким мусором! Смела я их, на чердаке они. Тодысь мы еще курочку держали - она бы их склевала! Но курочку-то у нас за налог забрали: причиталось с нее полета яичек сдать, а она и двух дюжин, чай, не снесла! Вот крош­ки, они и остались. Коль не брезгуешь - слазь на чер­дак, возьми их!

    И вот я на чердаке. Передо мной куча мусора -крошки. Но, Боже мой, чего только там, кроме крошек, нет! Даже на меня сомнение напало. Что там был сухой березовый лист от банных веников, мелкий самосад и, разумеется, пыль - это бы еще полбеды. Хуже, что пер­вое место в ряду этих примесей занимали тараканы! Сушеные и мелко накрошенные тараканы.

    Тараканы во всех видах вызывают у меня непреодо­лимое отвращение! Но как отказаться от хлебных кро­шек!

    Голод - беспощадный диктатор, и его воля - закон. Я надеялась, что сумею отделить крошки от тараканов, но - увы... Ни отвеять на ветру, ни отмыть их водой не удалось. Пришлось, поборов брезгливость и отвраще­ние, съесть все подряд. И все же дня два я была не слиш­ком голодной.

    Переправа за переправой

    То ли за Кенгой дорога стала хуже, то ли я сбилась с пути и пошла по таежной тропе, но трудно представить себе что-либо более кошмарное, чем тамошние болота в оттепель!

    Тропу пересекали речушки. Вернее, каждая ложбин­ка превращалась в речушку. Кругом еще лежал снег, и откуда могло появиться столько воды - этого мне и до сей поры не понять!

    Переправа через эти речки - это была целая серия акробатических трюков!

    Летом этот район представляет собой сплошную тря­сину, а тогда, весной, это была сеть ручьев и речек. Обычно, идя вдоль такой речушки, можно было найти затор: поваленное дерево, на котором из бурелома, при­несенного водой, образовалось что-то вроде гати, по которой, осторожно прощупывая дорогу, можно было пройти без особого риска и без слишком большой потери времени. Иногда дело обстояло сложнее. Это, когда де­рево, подмытое водой, упало через речку, но зависло на вершине дерева по ту сторону. Тут переправа осложня­лась: надо было, сбросив лишнюю одежду, перекинуть ее вместе с рюкзаком и обувью на другой берег, а затем, используя эквилибристику, карабкаться по скользкому стволу на вершину «потустороннего» дерева, спуститься по нему на снег, одеться, обуться и, потеряв уйму време­ни и сил, продолжать путь.

    Хуже всего приходилось, однако, когда не было де­ревьев и речка пролегала через заросли тальника. Та­кие речки приходилось пересекать вброд, а то и вплавь, раздевшись догола и перебросив всю свою «движи­мость» на ту сторону. Это было, безусловно, удоволь­ствие ниже среднего.

    Теперь мне даже трудно себе представить, как это я, почти не умея плавать, без всякого колебания смело лезла в черную на фоне снега воду, по которой шлашуга,* а иногда и крупные льдины. Выбравшись на беper, я, подхватив весь свой скарб, пускалась бегом во все лопатки в чем мать родила и бежала, пока кожа просыхала и я хоть немного согревалась. Тогда я оде­валась и опять шагала, пока очередная речушка вновь не вставала на моем пути.

    Как-то заглянув в озерцо черной торфяной воды, я невольно расхохоталась: в своем отражении я уви­дела какое-то сходство с крылоногим посланцем бо­гов Гермесом! Сандалий с крылышками, правда, не было, и вместо золотого тирса * на плече был посох, а на нем весь мой гардероб, но шапка и худощавая го­лая фигура, право же, неплохо дополняли сходство!

    Бедный Гермес! Нечего и говорить, что не подкре­пись он теми сушеными тараканами, то свалился бы, так и не добравшись до Бахчара.

    Первый деревянный город на моем пути

    Я уже успела привыкнуть к виду деревянных домов в деревнях и даже таком крупном поселке, как Пара-бель. Но Бахчар был первый город, и притом деревян­ный город, на моем пути. Дома двух- и даже трехэтаж­ные и вдруг - деревянные! Что-то от Ивана Грозного. Впрочем, как я впоследствии сама убедилась, Томск, прежняя столица Сибири, был тоже деревянный.

    Бахчар я поторопилась проскочить поскорее, одна­ко все же позволила себе роскошь - пообедала в ре­сторане. Увы! Тараканы с листьями веников и само­садом были все-таки сытней обеда в бахчарском ресторане! Тараканы были, как-никак, с хлебными крошками, а обед состоял из двух порций рассоль­ника - мутной водички с кусочками кислых огурцов.

    Хлеб и мясо полагались только командировочным, да и то у них вырезали соответственный талон из карточек. Однако официантка, славная девушка, су­нула мне тайком 100 грамм хлеба, сказав с мольбой:

    - Только чтобы никто не увидел!

    У какой-то тетки я купила два турнепса и 5 пор­ций (горстей) соленой хамсы и пустилась на ночь глядя в путь, благо дорога от Бахчара пошла настоя­щая, насыпная, с двумя кюветами, полными воды.

    Что поделаешь? Все, что имеет темную сторону, должно иметь и светлую. К сожалению, и обратная аксиома также неоспорима. На бахчарском тракте не было необходимости переправляться вброд через речки или пользоваться еще более рискованной воз­душной переправой. Зато можно было нарваться на проверку документов. Поэтому приходилось шагать по ночам, а днем отсыпаться после очередной гигие­нической процедуры.

    Я бы, безусловно, влипла, так как эта дорога, Бах­чар - Томск, была буквально усеяна мышеловками. Помог мне случай, а может быть, моя непрактичность.

    Мои сбережения подходили к концу, и в поисках работы я забрела к одному бобылю-инвалиду. Я сгре­бла снег с его крыши, попилила, наколола и сложила в поленницы разный хлам - плахи, горбыли, чурки, старый тес, - за что он меня хорошо накормил: го­рох, тертый с чесноком, овсяный кисель - и дал на дорогу картошки.
    Собираясь в путь, я переобулась в сапоги: про­мокшие валенки были тяжелы и не грели, и я, не за­думываясь над тем, что не так уж богата, чтобы де­лать подарки, протянула их старику:

    - Возьми их, дедушка! Ноги у тебя больные, а ты в онучах. Подсуши и носи на здоровье!

    Старик даже прослезился! А затем, лукаво под­мигнув мне, сказал:

    - Слушай меня, дочка! Ты мне говорила, что дом, мол, сгорел и пробираешься к сродственникам. Так вот что я тебе скажу: погорельцы своих вещей не раздаривают! Что из огня спасли, за то еще как дер­жатся, ой-ой! Но если ты все же к родственникам добраться рассчитываешь, то не ходи днем по боль­шой дороге! Там и заставы, там и патрули. Все те, кто не хотят на фронт попасть, все они из кожи вон лезут, чтобы подозрительных вылавливать. Долго ли тут до беды? Так вот: как светать станет, ты свора­чивай с тракта на ту свертку, где сена иль соломы натрушено. Она тебя и доведет до риги иль навеса, а там - остатки сена иль соломы. Вот и отдыхай до самой ночи! Никто не потревожит: теперь распути­ца, снег смяк, кони проваливаются - никто возить не будет! Можешь спать спокойно. А и ночью: слу­чись навстречу машина или что, ты через канаву си­гай - и за сосну! И в Мельникове через Обь не ходи. Подымись к югу, до Воронова. Оттуда на Томск -проселком. Так-то вернее будет.

    Не все советы, которые я получала, были разум­ные, но в том, что я этому совету последовала, мне не пришлось раскаиваться.

    Все дороги, по которым я шла, могли привести меня к одному из двух: к могиле или к тюрьме. Важ­но было лишь одно: отодвинуть развязку на как можно более отдаленный срок.

    С легким сердцем пустилась я в путь. Может быть, оттого, что цель, которую я себе поставила - визит к польскому консулу в Томске, - была близка, а мо­жет быть, и оттого, что в рюкзаке была котомка с почти настоящей пищей: пригоршня жареного го­роха, вяленая рыбина и картуза два печеной кар­тошки.

    Даже в амплуа бродяги остаюсь хозяином

    Попутно я делала открытия.

    Я привыкла с любовью и уважением относиться к рабочему инвентарю: ни плуг, ни борона, после того как они сделали свое дело, не оставались под открытым небом, а о сеялке, жатке и тем более мо­лотилке и речи быть не могло!

    Высушенные, смазанные, покрашенные, помеща­лись они в подкатном сарае, и я следила, чтобы в дверях или крыше не было щелей.
    Каково же было мое удивление, когда, добрав­шись до первого тока, куда я свернула днем, что­бы выспаться, я увидела остатки соломы, растоп­танную мякину, груды прогнивших отходов и молотилку - старинную, добротную, тяжелую, сто­ящую под открытым небом!

    Не то что сарая или хотя бы навеса - просто кры­ши из досок или соломы над ней не было. Внутри пол­но снега.

    Металл ржавеет, дерево коробится... С сеялки даже сошники не были сняты.

    Первый раз, увидев подобную бесхозяйствен­ность, я не могла глазам своим поверить.

    В дальнейшем я часто видела и не такие формы головотяпства. Боюсь, что и настоящее время, почти четверть века спустя, я все еще продолжаю делать подобные «открытия», которые теперь уже 'никак невозможно ни объяснить, ни оправдать.

    Тогда я очень многое объясняла войной, пока не убедилась, что причина еще более глубокая и бес­пощадная и кроется в самом жизненном укладе.

    Впрочем, можно удивляться совсем другому: за­чем было возмущаться отношением к техническому инвентарю, когда я еще совсем недавно могла изу­чать отношение к живому, двуногому инвентарю -людям!

    Кошмарное зрелище

    Понятно, ночью ходить по большой дороге безопас­ней, чем днем, но до чего же осточертело, завидев вда­леке фары машины, подбирать юбки и скакать через кювет. Я знала, что машину не остановят, даже если меня заметит представитель власти, едущий на ней. Открыть стрельбу может, но остановить? Нет! Ведь бензина не было; машины пользовались газогенера­торами на березовых чурках и с трудом стартовали.

    И все же, поскольку по мере приближения к Оби почва повышалась, трясины исчезли, леса поредели и появились большие площади распаханных полян, я решила расстаться со ставшим беспокойным боль-шаком и идти на Вороново целиком, по азимуту. То, что я наблюдала по пути, повергло меня в недоуме­ние: оказывается, хамское отношение к инвентарю -явление повсеместное. Повстречала я даже трактор, торчащий из грязи, как какое-то надгробие. Тамош­ние поля напоминали какое-то кладбище сельхозтех­ники. Даже моему неопытному глазу было заметно, что на этом кладбище уже успели помародерствовать любители запчастей, предвидя возможность в буду­щем с выгодой их продать. Но наиболее печальную картину увидела я в самом Воронове.

    Я слыхала (вернее, читала в газетах, еще дома), что в Вороново есть Дом престарелых, и притом образ­цовый. Большие двухэтажные бараки казарменного типа. Выглядят они уныло, зато очень просторные. Но не­ужели это сами престарелые так бодро суетятся у подъезда? И откуда там дети? Да и вообще я не вижу тут стариков.

    Ответ на этот вопрос я получила, войдя в один из домов, должно быть - сотрудника этого учреждения. Вошла в другой, в третий... И всюду та же картина: в нежилой горнице устроено что-то вроде стойла. Не­высокая перегородка разделяет комнату (иногда от­деляет только угол). А за перегородкой на неопрят­ной, скудной соломенной подстилке. Нет, я не могу назвать этих призраков людьми! Мужчины это или женщины? Больше всего были они похожи на боль­ных обезьян из неблагоустроенного зверинца. Сход­ство дополнял запах, присущий зверинцу: смесь за­пахов мочи, плесени и больного, к тому же старого, тела.

    Говорят, самый счастливый возраст - это когда дети в одних трусиках резвятся на берегу моря и еще нельзя отличить мальчиков от девочек. И, безусловно, самые несчастные человеческие существа - это одинокие человеческие обломки, загнанные за перегородку на грязную солому. В этих неестественно маленьких, сгорбленных фигурках, замотанных в лохмотья нео­пределенного покроя и неописуемого цвета (не гово­ря о запахе), нельзя было отличить стариков от ста­рух. Простоволосые старухи; старики, замотанные в рваные женские шали; покрытые пухом, будто пау­тиной, лица и лысые черепа. Все худые, все беззубые, с гноящимися глазами.

    Ужас! Ужас! Ужас!

    В четвертый дом я заходить не стала. Стоя посреди просторной площади, собиралась с мыслями. Но мыс­ли разбегались, и перед глазами стоял сгорбленный, покрытый платком старик, протягивающий дрожащей рукой жестяную кружку и почти беззвучно шамкаю­щий беззубым ртом:

    - Воды бы мне, кипяточку...

    Впоследствии я узнала, что стариков распихали по частным домам, а бараки отдали беженцам с Украи­ны. Война ударила по всем, но почему-то мне кажет­ся, что самый глубокий ужас - это беспомощные, обе­зьяноподобные фигурки в человеческом зверинце.

    Я поспешила покинуть этот поселок. На опушке леса увидела какой-то не то подвал, не то разрушен­ное овощехранилище. Не без труда протиснулась я в эту развалину. Ярко светила луна. Было холодно и жутко.

    Я не могла уснуть, несмотря на усталость и привыч­ку спать в любых условиях. Что же мне мешало? Лун­ный свет? Непривычка спать в подвале? Холод? Но ка­жется, мне мешала уснуть мысль о тех несчастных стариках. Мое будущее было очень сомнительно. Но это было будущее. А у тех несчастных будущего не было, а настоящее - ужасно!

    Самая ценная услуга

    И вот я в гостях у своей гостеприимной землячки. Я видела бедность и нищету во всем их многообразии, так что не слишком удивилась их убогому жилью. Уго­стить нас, при всем ее желании, было нечем; кроме жидкой похлебки, приправленной лебедой, с нес­колькими картофелинами в кожуре, ничего у нее не было. Но век буду ей благодарна за лучшее из уго­щений: она истопила печь, нагрела воду, сделала ще­лок и так замечательно меня вымыла, а также выстирала и выпарила мою одежду, что я избавилась от вшей. Вымытая, я сидела голышом на печи, закутав­шись в домотканую бурку (сукман), а Анна Пержов-ская стирала, кипятила и сушила мою одежду.

    Молодец, ей-богу, эта Анна Пержовская! Она на­шла и лохань, и тазы, и корчаги; ее проворные руки успевали все. Она успела и меня подстричь, и пошто­пать и залатать мой изрядно таки потрепанный гар­дероб. Да, проворны были ее руки, но следует отдать должное и языку: он нисколько не отставал от рук!

    Неисповедимы пути Твои, Господи! Я, отдавая дол­жное ее рукам, даже и не догадывалась, что не далее как завтра все те сведения, что она с неизъяснимой готовностью выкладывала, мне пригодятся куда боль­ше, чем латки, которые она пришивала, чем щелок, ко­торым она меня мыла, чем мочалка, которой она меня драила!

    Чего она только не рассказывала! Все эти мытар­ства были мне и самой известны. Впрочем, я так дав­но не слышала человеческой речи, притом еще на мол­давском языке, что, превозмогая сон, слушала до утра целую серию более или менее печальных историй обо всех знакомых, полузнакомых, а то и вовсе незнако­мых своих земляках из Околины, Конишеску, Застынок и Сорок.

    Учитель сельской начальной школы Препелица с сыном Володей работают на колхозной пасеке (он и дома славился как лучший пчеловод). Гарганчук и его трое сыновей, имевшие в Сороках на горе механичес­кую мастерскую, хорошо зарекомендовали себя на местной МТС. Домника Андреевна Попеску с дочкой Зиной и сыновьями Яшей и Манолием кое-как устро­ились: Зина - учительницей; сыновья - трактористы.

    Самая длинная, запутанная и печальная история (которая, как оказалось, мне больше всего пригоди­лась) касалась одной почти незнакомой мне семьи Прокопенко. О них я знала только, что муж был пре­подавателем, кажется в семинарии, а жена акушер­кой. Была еще и свояченица, имя и фамилия которой были мне неизвестны.

    Грустная история заключалась вот в чем. Самого Прокопенко и свояченицу отправили зимой на лесо­повал. Жена, беременная и с семилетним сыном, ос­талась в колхозе. На лесоповале самого Прокопенко задавило бревном, а когда об этом сообщили его жене, она от потрясения преждевременно родила. Роды ока­зались тяжелыми, и родились к тому же двойняшки, один ребенок родился, а другой оказался в попереч­ном положении - нужна была помощь, и ее повезли на санях в село Боборыкино, где есть больница. Это оказалось бесполезным: несчастная женщина, исто­щенная голодом и непосильной, к тому же непривыч­ной, работой, умерла. И оба младенца тоже. Остался сирота семи лет, который побирается у чужих. Тетку с работы не отпустили, но пообещали, что к началу полевых работ, то есть к 1 мая, ее отпустят в колхоз.

    Много, с увлечением рассказывала мне Анна Пер-жовская. Кое-что я запомнила; кое-что, задремав, пропустила. И не ждала - не гадала, что все эти байки сослужат мне службу!

    Письмо в никуда

    «Все равно, - сказал он ти-и-хо, - напиши... куда-нибудь». Мне всегда казалось, что эта фраза из песни о том, как расставались комсомольцы, довольно-таки глупа. Но однажды я тоже написала письмо «куда-нибудь».

    Я не знала, куда иду, и имела мало шансов прийти куда бы то ни было; я не знала, жива ли моя мама и имела все основания полагать, что сведения о ее смерти правдоподобны; я не знала, вернется ли ког­да-нибудь Анна Пержовская в Бессарабию и если вернется, то есть хоть самый малый шанс, что она встретится с мамой и передаст ей мое письмо. Толик, ее сын, раздобыл обложку от тетради, а карандаш у меня в рюкзаке имелся. Письмо я написала по-фран­цузски. Вот, насколько я могу вспомнить, его содер­жание:

    «Дорогая моя, любимая и далекая старушка! Злая сила нас разлучила, но Бог не допустит, чтобы это было навсегда. Я еще не знаю, каким путем и когда, но я уверена, что доберусь до тебя. Где ума не хва­тит, там сердце подскажет. Жди меня - и мы встретимся, ведь я обещала папе перед Богом, что я буду твоей опорой в старости, так что жди меня! Даже если тебе покажется, что нет никакой надежды, - не верь! И - жди. До свидания! Благослови тебя Господь и никогда не теряй надежды! Твоя Ф.»

    Константин Симонов тогда еще не написал своего «Жди меня - и я вернусь. Только крепко жди!» Так что приоритет за мной.

    Мама не получила этого письма, но она никогда не теряла надежды. Я шла разными путями, и все они, казалось, шли в противоположную сторону, но в кон­це концов привели меня к ней.

    Неисповедимы пути Твои, Господи!

     

    Категория: История | Добавил: Elena17 (03.09.2016)
    Просмотров: 121 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 608

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru