Русская Стратегия

      Цитата недели: "Вся наша русская культура, выраженная русским языком, корнями своими держится Православной Веры. Без Православной Веры жители России превращаются в русскоязычный народ, а русский человек в русского язычника. Да поможет нам Господь избежать эту жалкую участь." (Митр. Виталий (Устинов))

Категории раздела

История [1568]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [286]
Архив [775]
Курсы военного самообразования [67]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    Николай Тернавский. Кубанские этюды (миниатюры)

    Осеннее

     

    Клин над Кубанью, пашет трактор, крик черноголовых  галок, летающих стаей за ним, отражается в бездонном куполе неба, ставшем от утренних холодов еще выше и глубже. Тепло полдня становится все желаннее и мимолетнее. Густой запах свежевспаханной земли и этот тонкий, едва ощутимый аромат дымка, какой бывает только ранней осенью, когда дни завершаются то теплыми, то зябкими вечерами – как многозначителен он и сладок. Им так легко дышится. Сколько в нем памяти  дальней, далекой, позабытой, словно отзвук казацкой пушки на богом забытом пикете или отражение  в зеркале сумрачной старой хаты непонятно кого  –  то ли  самого кошевого Сирка, то ли прадеда, то ли твое собственное.

    Запах сырой доливки из коридора, золы, ладана. А на стене старая схема обрезки вишен и черешен, повешенная еще маминым отцов, моим дедом, пропавшем без вести под Харьковом в мае 1943- го.

    То вдруг густые, суровые и тягуче болезненные от вчерашней ссадины, разбитого колена, поцарапанной спины.

    Что есть жизнь? Мельтешение бабочки вокруг лампочки, жужжание мухи, бьющейся о стекло в окне коридора? То же самое, только лампочка иная, да окно побольше.

    Уже не зовут, почти не зовут, в неведомую даль гудки проходящих поездов, стук  идущего по Кубани катера не волнует…  Почти не волнует… Уже изъезжено и пересмотрено столько городов, столько мест. Не так манят те, где не был - жизнь везде хлопотна, суетна... Не так сияют новогодние игрушки. Уже совсем не мечтается, а все больше вспоминается.

    Безлюдный берег Кубани, летнее утро, сонные, постепенно просыпающиеся белолистки, лениво выворачивающие серебристо-матовую изнанку листвы. Свежесть, густая прохлада воздуха, редеющий туман над речным отливающим сталью  полотном воды. Тяжелый всплеск рыбины вызывает в душе радостную суматошность. Знойный полдень с его дремотной бесконечностью и запахом сохнущего разнотравья.

    Все как будто так,  как и было в детстве и совсем, совсем иначе. Без родителей, родственников, без их памяти, прошлое кажется примитивнее и яснее.

    Детство – оно порой кажется таким близким, но недостижимым. Его чары развеяны, нет прежнего зуда в крови от желания окунуться во взрослую жизнь, представлявшуюся морем, сияющим, ослепительно-ярким, неповторимо многообразным, жестоким и таким манящим, вожделенным. Нет, уже не жить теми чувствами, иллюзиями; сказки детства сменились  прозой жизни. Уже не хочется городской суматохи, не хочется шума, славы… Спокойствия, возможности думать, размышлять, анализировать… А город… Пусть шумит без меня. Мне так хочется  слушать переливчатый говор реки – то нежно шепчущий о чем-то давнем, бывшем не со мной, а с людьми, жившими сотни и тысячи лет назад, то морским прибоем шумящей белолистки, стремящейся поведать о предках. Остаться бы под нею, вслушаться в эпическое повествование и обрести душевный покой и ясность ума.

     

    Слова и жизнь

     

    Есть слова, в которых сжаты, спрессованы часы, дни, года… Есть слова, которые мгновенные события делают предметом размышления всей жизни… и даже не одной.  Думаем ли мы, когда говорим – вчера, на той неделе, в прошлом году… Вместе с ними мы как бы проживаем прошлое.

    А есть слова, в которые свернуты целые столетия и эпохи. Лишь настоящим историкам удается во всей полноте осознать полноту этих слов, развернуть их в словах, что живут вечность.  Эллада, Рим, Константинополь – эти слова еще живые, они сразу же отзываются у нас разными чувствами, от светлых и ярких до смутных и горьких. А вот  Ур, Вавилон, Хараппа – как дальний отзвук неведомого колокола или органа…

    В некоторых словах нам слышится скрип весел, гомон рынков, агор, майдана, звон мечей, тишина древнерусских церквей, вековая безмятежность и свист кочевых стрел, топот их лошадей.  Римская империя – огромные центурии, неукротимо движущиеся по лесам, горам, степям, под палящим солнцем пустыни.

    * * *

    Огород бабы Поли казался бесконечно огромным с загадочным дедовым амбаром и журавлем соседским, выглядывающим из-за деревьев. Самыми прекрасными цветами казались желтые ноготки, они были схожи с бабушкиной улыбкой. Вкуснее тех огурцов, что она срывала в пышной зелени грядки, я никогда больше не ел. Бабушка разрезала их пополам и, натерев солью, давала мне и двоюродному брату. Помнится, как ходили мы с ней доить корову «до череды в плавню» и я помогал тащить ведро с молокой, обвязанное марлей. Но больше всего мне запали слова бабушки, прочитанные тихим вечером из толстой потрепанной книги : « …и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Матф.10:38,39).

    У меня было счастливое детство, потому, что в нем были лошади, берег Кубани и книги. Мы часто ехали с дядей на лошадях через плавню к  Кубани. Узкая тропа тонула в траве, стоявшей высокой стеной и скрывавшей горизонт. Пытаясь скрасить однообразное мельтешение камыша, суданки, бурьяна, я старался представить, что этот пейзаж мог значить для казаков лет сто назад, и всполохнувший из-под копыт дядиного коня заяц, замелькавший на грядине, дядин свист будили  во мне инстинкт охотника и заставляли смотреть на все по-другому. Сосновый лесок, заросший высокой сухой травой посреди плавни, так манил своей прохладой, когда мы возвращались домой. Мы вытаптывали «мистыну» в тени и обедали  салом, вареными яйцами, помидорами.

    * * *

    Диву даешься, сколько осталось в прошлом, сколько пережито, а уместилось в несколько слов, которые разместились в двух-трех предложениях.

    Всего лишь раз я ночевал у дедушки с бабушкой, в их светлой хате с репродукцией картины, иконой на подставе и горящей лампадкой под нею в простенке. Под нею в большой рамке висели фотографии дедушки, бабушки, теток. Комната перегораживалась ширмой. У деда на стене висели свои часы, у бабушки свои. И так дивно уживались икона с богородицей, дамы, гордо вскинувшая лицо и фотографии. Вечерами они включали лампы и читали. В комнате стояла необычайная тишина. Царил глубокий покой, и только часы постукивали почти в унисон. Лишь изредка бабушка зачитывала деду наиболее понравившееся место.

    Вот и в тот вечер я маялся в просторной детской, не зная чем себя занять. Телевизоров еще не было, книжки на этажерке показались скучными, и я, поиграв с собакой, лежал на койке и, открыв дверь, слушал тиканье часов. Бабушка оторвала взгляд от книги, глянула на деда и прочитала: «Кто о душе своей будет печься чрезмерно, тот погубит ее. А кто душу свою отдаст за меня, тот спасет ее». Что-то смутное в душе моей пробудили те слова. Но что именно было не понятно.

    Вечера под белолисткой были долгими и однообразными, ночи тревожные и бесконечные. С какими-то всхлипами, шорохами, лошадиным храпом, лишь после полуночи удавалось заснуть, чтобы утром обрадоваться ослепительному солнцу, всплеску играющей в Кубани рыбы, птичьему гомону…

    Быки медленно брели в сторону косы, отыскивая в сухом бурьяне свежую траву. Мне выпало ехать на коне вслед стаду со стороны дамбы. Когда убеждался, что все нормально, выезжал на дамбу полюбоваться изгибом реки. Вечером, когда мы управлялись с быками, я обычно по дороге поднимался на дамбу и окидывал взглядом окрестности. 

    На что люди  только не идут из-за скуки… Из желания убить время, скоротать день, ночь, сутки, месяцы, годы. Я строгал саблю, лопасти для вертолета, который делал из створок грецкого ореха, читал «Приключение капитана Блада», но все надоедало.

    Мне было там скучно, дни были жаркими и невыносимо долгими, скрашивали только купания, завтраки и обеды… Мне некуда было деть вечера. Я залазил на самое высокое  дерево, следил, как появляется из-за поворота реки катер с баржой, пытался представить себя плывущим на ней. Выходил на дамбу и смотрел на распластованную в степной дали станицу. Отсюда она казалась маленькой и малоприметной, как и все то, что было связано со школой, оценками, обидами, драками.

    И тогда я вспомнил слова, прочитанные бабушкой из Евангелия, и задался мыслью: «Почему же  «тот, кто душу свою будет блюсти, погубит ее, а тот, кто отдаст за него спасется»?

    Мне было там, на берегу Кубани, в медленно и монотонно перетекающих днях, так скучно и тягостно. Но сейчас  я с удовольствием вспоминаю те часы, те дни и вечера, покой и тишину. И в первую очередь, потому что их некуда было деть. А время текло так медленно и неохотно, что к нему  трудно, почти невозможно, было приноровиться. Я был юн, мечтал о стремительной бурной жизни, в которой был риск, подвиг… Сейчас все наоборот – все несется в безвозвратную пучину.

    Однажды, когда нас сменил напарник, дядя отправился на мотоцикле в станицу, взял и меня с собой. Мы приехали к какому-то его знакомому на край станицы, уткнувшийся в излучину Кубани и прозванный в народе как Волчий хутор. Я сидел на заднем сиденье и тоскливо наблюдал, как станичники на противоположной стороне широкой улицы разбирали камышовую крышу хаты. Неожиданно из-под сорванной стрихи посыпались пачки бумаги. Налетевший порыв ветра подхватил их, и через минуту полетели красные, зеленые и желтые бумажки над сонной улицей, украсив собой серую засохшую грязь.

    -А ну бежи, собирай гроши! - засмеялся дядя и толкнул меня локтем в бок. Через несколько минут я держал в руках приличную стопку червонцев, пятерок, трояков и безразлично наблюдал как гонит ветер по пустынной  станичной улице  охапки цветных бумажек с Екатериной,  царем, что были когда-то деньгами.

    * * *

    Наше познание в сравнении. Вся жизнь состоит из противоречий. Без них, без этих противоречий, нет настоящей жизни. А саму жизнь, ее широту и разнообразие можно осознать только на природе, в тишине и прохладе деревьев, на берегу реки или моря.

    Нет дедушки, бабушки,  их старый дом перестроен, в нем живут чужие люди; нет дяди, а мне вспоминается ночь, тиканье часов и стук сердца. Почему это живет во мне я и сам не пойму. Вероятно, потому, что именно тогда и там ощутил и осознал стремительно-неумолимый бег времени, уносящего жизнь, и относительную ценность денег.

     

    Солнце

     

    Чтобы увидеть чудо из чудес, не надо подниматься ни  на какую Синайскую гору, заплывать далеко в море. Выйди просто во двор, на улицу ранним утром и смотри. А лучше всего отправиться в степь. Однажды летом я так и сделал.

    Вот оно показало свой переливающийся краешек, и ты, прождав в холоде, полумраке и томлении всего несколько минут, показавшихся вечностью, следя  за этим диском, понимаешь, что оно такое же неизменное, каким было в твои детские годы. Оно было таким же, когда были живы твои родители, и твои деды. Больше всего, конечно, греет мысль-воспоминание о детстве, когда на заре с удочками несся с другими пацанами на рыбалку к Кубани. Детство, казавшееся недосягаемо далеким, вдруг отчетливо припомнилось, словно прошло не 40 лет, а лишь один миг. Мне казалось, что я мог вспомнить себя со всеми глупостями и радостями.

    Когда ждешь восход солнца в чужом краю, то мечтаешь лишь о том, чтобы оно скорее взошло и обогрело. И всем телом чувствуешь его приближение, такое убийственно-медленное. Вот что-то шелохнулось в душе – не луч ли солнца блеснул над золотистым заревом?.. Нет-нет, еще рано, еще молчат птицы…

    Наконец я ощутил некий далекий нарастающий гул, и трепет овладел всем в округе. Душа трепещет вместе с травинкой и мягким желтоватым листиком подорожника: “Ну вот сейчас, сейчас… Еще мгновение…” И гадюки в своих норах, гадкие мурены на черном океанском дне ощутили великий миг явления светила. Каждая былинка дрожит в ожидании его ласкового света.

    Души умерших, и те, вероятно, оживились, приободрились. Душой ощущаешь, что все, что имеет хоть мало-мальскую плоть и вес устремляются к нему навстречу в предрассветный час.

    И наши отяжеленные будничной суетой мысли, светлеют, легчают и устремляются к нему. Все сходится на нем в минуты восхода. Нет, не случайно египтяне поклонялись солнцу как главному божеству. Оно, и только оно неизменно и бессмертно. Оно – наше главное чудо. Без него нет, и не может быть жизни. Реки меняют русла, горы развеиваются ветрами и точатся водой, а Оно также сияет, проделывая свой неизменный путь по небу. Триста лет для него – всего лишь мгновение.

    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (07.09.2017)
    Просмотров: 35 | Теги: голос эпохи, русская литература
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 577

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru