Web Analytics


Русская Стратегия


"Не нынешнему государству служить, а — Отечеству. Отечество — это то, что произвело всех нас. Оно — повыше, повыше всяческих преходящих конституций. В каком бы надломе ни пребывала сейчас многообразная жизнь России — у нас ещё есть время остояться и быть достойным нашего нестираемого 1100-летнего прошлого. Оно — достояние десятков поколений, прежде нас и после нас. И — не станем же тем поколением, которое всех их предаст." А.И. Солженицын

Категории раздела

История [2573]
Русская Мысль [321]
Духовность и Культура [437]
Архив [1157]
Курсы военного самообразования [101]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    Роман Кумов. ОТЕЦ ГЕОРГИЙ. Часть 4.
    VII

     

    На другой день выпало чудное утро. Маленькая хуторская церковь стояла вся залитая солнечным светом. Воздух был чист и прозрачен, и далекое синее небо особенно ширило воздушный простор... Казалось, около маленькой церкви стояло само утро — светлое, тихое, счастливое... Знаете ли вы, порою, в летние тихие утра, эту высоту у церкви, уходящую далеко в синее прозрачное небо, этот нестерпимый блеск — по белым стенам и зеленым крышам, эти замерзшие в неподвижности деревья ограды — в пышной листве и легком голубоватом зное, эту особенную прозрачность, и блеск, и высь у самой вершины колокольни, и тяжелые перелеты ворон наверху и звонкое карканье их оттуда?..

    Около полудня пришел к батюшке татарин Измаил, отец вчера спасенного Абдулки. Он принес корзину — с огурцами и первыми арбузами.

    — Здравствуй, батышка! Немного принес тебе. Возьми, пожалуйста!

    — Ну, зачем же это, Измаил? Напрасно!

    — Возьми. Богом прошу: возьми!

    — Спасибо. Только напрасно это, Измаил!

    — Зачем напрасно? Не напрасно!

    — Ну, хорошо, хорошо. Пойдем же ко мне. Устал, наверно? Чаю выпьешь?

    — Нет. Приду вечером... Не чай пить... Говорить буду... Много надо говорить. Можно?

    — Конечно. Только зайдем сейчас — отдохнешь.

    — Нельзя, батышка. Работа теперь у нас. Шибка работа. Строимся.

    — А!.. Так зачем же ты сейчас оторвался от работы, Измаил! В другой раз можно было бы!

    — Нельзя... Ну, здравствуй, батышка!

    — Прощай, Измаил! Заходи же вечером.

    — Непременно.

    Татарин стукнул калиткою и скрылся... Батюшка стоял и чувствовал на душе глубокую истому умиления. То, что он переживал, казалось ему слишком большим незаслуженным счастьем.

    Солнце скрывалось за гумнами, когда пред балконом батюшкина домика, где в это время отец Георгий с женою пили чай, показался Измаил. Не успела калитка притвориться за ним, как с площади, от забора, послышался голос "профессора":

    — Можно к вам?

    — Пожалуйте, пожалуйте! — закричал ему отец Георгий. — Ниночка, самовар надо еще поставить.

    — Поставим! — отозвалась Ниночка.

    Измаил замешался немного, и "профессор" первый взошел на балкон.

    — Чаюете? — спросил он, здороваясь.

    — Да! Чаюем и любуемся вечером. У нас здесь славно.

    — Да, славно.

    — Иди, иди сюда, Измаил! — приглашал батюшка остановившегося у ступенек на земле татарина. — Иди, пожалуйста! Чего стесняешься?

    — Входите, входите, Измаил! — присоединилась и матушка.

    — А знаете, сейчас между ним и мной наверно есть общее! Мы оба, кажется, искатели, — вымолвил полушутя-полусерьезно "профессор".

    — Как "искатели"? — не понял отец Георгий.

    — Вот увидите сами, — ответил "профессор" и задумался.

    — Позвольте чаю вам? — предложила матушка.

    — С удовольствием. Признаться, его я имел в виду...

    — Очень рада. А вам, Измаил?

    — Благодарю. Пил.

    — Ну, пожалуйста! Немного! Хотя стакан, — и матушка ласково и застенчиво, как девочка, улыбнулась.

    — Не хочу, — улыбнулся и татарин, — а пить буду. Отказаться — сердце не велит...

    — Хорошее у вас сердце! — засмеялась матушка и начала разливать чай.

    Уже опадала знойная жара полудня, воздух делался прозрачней, и звуки стояли в нем — свободные и громкие. Солнце светило последними яркими лучами — без тепла и зноя, и в его свечении чудилось то последнее напряжение, которое вот-вот дойдет до своего последнего предела и, истощившись, быстро пойдет на убыль. Было так тихо, что на балкон доносился шелест тростника над маленьким болотцем посреди двора. Где-то кричали гуси и квакали лягушки.

    — Что же, Измаил, поправляетесь немного? — спросила матушка.

    — Поправляемся! Теперь строим сарай, — до тех пор, пока справим все, чтоб хатой была...

    — Много домов сгорело?

    — Девять. Всех у нас двадцать...

    — От чего же загорелось?

    — Неизвестно. В конюшне у Абрама загорелось. Сразу шибко загорелось. Говорят, будто мальчики кашу варили...

    — Эти мальчики на Руси в этом отношении — чистое несчастье, — вдруг горячо вмешался "профессор". — Сколько пожаров бывает каждый год в этих местах, и прислушайтесь — кто виноват? Мальчики! То кашу варят, то яичницу из воробьиных яиц сделают, то так — костер разведут... Удивительные у нас в этом отношении мальчики! Это какая-то характерная черта у русского народа!...

    — Присмотра нет! — вставил отец Георгий.

    — Нет, мне кажется, не в одном присмотре здесь дело. И за границею мальчики часто и даже, быть может, больше наших предоставлены самим себе. Но там, в этом возрасте, дети уже развитые, осмысленные... А у нас дикари-дикарями... Какое это страшное больное место России — недостаток образования!

    — Да... и, все же, у нас на хуторе нет порядочной школы, — грустно улыбнулся отец Георгий.

    — Да, — нет школы... Конечно, ее можно завести. Я иногда думал об этом...

    — И — что же?

    — Да мешало своеобразное отношение ко мне крестьян. Заведи школу, а они подумают еще, что я обучаю их детей какой-нибудь черной науке...

    — Давайте вместе! — улыбнулась матушка... — Вы, Гора и я — и достаточно... Чудная школа будет!

    — Надо подумать... Дело серьезное...

    — Конечно, не сразу... Но в принципе — согласны?

    — Согласен.

    — Гора, а ты?

    — Тоже...

    — Милый вечер! Вот на Лебяжьем и школа устроилась. Завтра будем искать помещение, потом выпишем книги... Потом будем хлопотать формально о школе, а пока откроем частную. Пансион, если хотите! — говорила матушка.

    Чай пили долго, не спеша, с разговорами. Когда вышли из-за стола, и мужчины пошли в кабинет, вечер совсем стемнел...

    — Нина, лампу нам! — попросил из комнаты отец Георгий.

    — Не надо, пожалуйста, не надо, — запротестовал "профессор".

    Расположились в кабинете — небольшой уютной комнате, со сплошными вечерними тенями.

    — Ну, отец Георгий, я пришел к вам с серьезными целями. Очень серьезными, — медленно и сосредоточенно заговорил "профессор". — Если хотите, мы будем сейчас выходить один на один... Когда-то, на Пасху, Нина Константиновна обещала "говорить", и — кто кого? Я хорошо запомнил это обещание... Но раньше не выпадало случая, да, откровенно говоря, и не тянуло к этому. Все хотелось видеть в вас только представителя той организации, того дела, которое дает вам кусок хлеба. Я знаю, что в вашей духовной среде есть много таких грубых, безобразных материалистов, пред которыми спасует наш брат, светский человек... У них — ни убеждений, ни сердца... Безобразные люди!.. Ну, а после вчерашнего происшествия я пришел к тому заключению, что наш хуторской батюшка — честный человек и истинный священник. Простите, я, может быть, задеваю вашу скромность, но — вы пастырь. Вы знаете, что иногда приходится всем пренебречь, когда становится страшно, жутко. А мне жутко теперь. Поверьте: жутко. Не было вас, — и я жил, как всегда: правда, тупо, но покойно. А вот явились вы, и мне страшно. Положительно страшно. Ну как то, что проповедуете вы так свято и чарующе, — правда?.. Вот я теперь и хочу спросить вас, прямо, без обиняков, о вашем Боге, о том, какой вам кажется жизнь. Много вопросов задам вам... Мне хотелось бы сейчас это сделать, но, может быть, вам надо подумать, чтобы формулировать ваши убеждения?

    — Спрашивайте, — тихо, из потемок, сказал отец Георгий.

    — Хорошо. Прежде всего — вы верите в Бога... Скажите, что значит — верить?.. И почему надо верить в Бога?..

    — Что значит "верить" и почему надо верить в "Бога" — об этом длинно и подробно говорит богословие, — начал тихо отец Георгий. — Но, к сожалению, там только принципы, только формула всего этого. Там нет того, что я, по важности, сравнил бы с самими ответами: там нет указания, как нужно провести эти ответы в душу человека, в жизнь, как слить в одно те ответы и жизнь... Часто бывает, что человек читает эти ответы, и они не проходят в душу его. Они не затрагивают его, они непонятны ему, и он оставляет их. Бывает и так, что человек скрежещет зубами своими, тоскуя в этом неверии богословским ответам, и просит Бога, чтобы сошли эти ответы в душу его. Чтоб уверовал он. Ибо ответы на все пред ним, но они далекие, странные, чудовищные...

    ...И я хочу ответить вам не формулой только, но и тем, как те формулы прошли в мою душу. Труден не самый ответ, трудно восприятие его человеком. Предположим, у вас, в ваше отсутствие, умер близкий человек. Кто-нибудь приезжает к вам и говорит: он умер! Вы слышите эту весть, но она не может сразу объять вас всего: у вас будет жить какое-то неверие этим словам...

    Каждый образованный человек в отдельности обязательно представляет из себя сокращенно все человечество. Когда придет пора и откроется пред ним вся мировая смута, весь хаос, — как застучит, как заработает тогда его мысль! Он кинется стремительно в прошедшее: что там? Лихорадочно, одна за другой, замелькают пред ним древние страницы человеческой жизни. И везде на них будет написано страшным духовным напряжением, кровью, смертью: искание, искание, искание... Будто человек очутился в комнате, из которой сразу выкачали воздух. Я не говорю о людях воевавших, строивших всякие здания, "царствовавших". То — не люди... Я говорю о людях, у которых всегда светится разум, которые страдали в муках человеческой трагедии, которые закрыли глаза на все окружающее и только смотрели вдаль: кто мы и что мы? И у всех них было написано: искание, искание, искание... Ибо все, что находил до сих пор человеческий ум, было суета и томление духа. Того, что нужно было человеку, без чего он не мог жить, не было...

    От прошедшего бросается человек, подогреваемый отчаянием, к будущему: что там? И там ждет его тоска и ужас... Потому что видит он, что человек, в деле духа, обращается вокруг себя... То, что было давно, есть теперь, и что есть теперь — было давно...

    Так, — говорю, — каждый человек есть сокращенное человечество. Душою он пережил все моменты человеческой истории.

    Пережил их и я... И когда, в конце концов, мне стало ясно, что все дела ума — суета и томление духа, я понял, что человек — не на своем пути. На этом пути он не найдет того, на что имеет право как живущий. Я разумею счастье.

    Да, кто бы и что бы ни говорил мне, что красиво, идейно, благородно — неимение счастья, я все же скажу, что мне надо счастья. И те самые люди, которые говорят, что не нужно счастья, что нужно страдание, нужна мука, исповедуют это только потому, что в этом есть маленький намек на счастье. Хотя действительное счастье и этот намек на него — не больше, как огонь и его отражение...

    Да, я люблю счастье, ибо я рожден для него. Ибо я чувствую, что без счастья мне не надо жизни... Нет счастья — нет жизни.

    А на том пути, по которому шло человечество, счастья не было. И я понял, что тот путь — неправильный, и что нужно искать иного...

    И я отрекся от всего, чем была полна моя голова, отрекся от "знаменитого" достояния человечества и остался с самим собою... Ибо я был, так по крайней мере казалось мне, только один, отрекшийся от общения с миром.

    И беспристрастными освободившимися от узких определенных форм мышления очами я смотрел на природу, и была душа моя восприимчива и чутка, как природа. И увидел я то, что прежде было скрыто от меня за перегородками и хитрыми строениями мысли: что нет в природе мысли и нет там искания, а есть одно счастье... что люди поставили себе истукана мысли, и с давних пор поклонялись ему, уверовали, что он — непреложное начало жизни. И все явления необъемлемой природы подгоняли под одни рамки. И были они с одной стороны подобны глупцам, пожелавшим выкрасить в один цвет небесную даль и тихо шумящий лес, и молодую ясную любовь, и бурные порывы вдохновения. А с другой стороны уподоблялись они глупцу, догонявшему свою тень...

    И уразумел я тут, что прежде всего счастье не в знании, не в рассуждении и исканиях... И было ясно мне — среди природы, как ясен солнечный восход некоторым круглым желтым цветам, когда они оборачивают туда свой золотистый диск и затем, внимая солнцу, послушно обращаются за ним, было ясно мне, что есть Бог... По зеленым ветвям, по облачному небу, по какому-то особенному настроению своей души я чувствовал, что Он — есть. Словно в мире были разбросаны куски Его светлой одежды, и я, чуткий, прикасался к ним и по ним познавал их Господина.

    То было уже по ту сторону ума человека. То было среди природы и чуткого чувства. То было среди царства действительности, а не умственных призраков.

    Когда же мне стало ясно, что я навсегда ушел от человечества и его знания, я начал строить свою жизнь по-новому... Ясно было, что в той жизни не должно было быть ничего мелочного, ничего несущественного. Вся она должна быть одно счастье. И когда я, отрешившись от всего, захотел счастья, меня потянуло к Богу... Обрубите причал ладьи, и ладья поплывет быстро-быстро... в даль — к синему морю, куда все уносится течением. Так уносила меня к Богу природа — в своем неудержимом стремлении к Богу. Ибо в Боге было счастье для всех.

    У меня было много книг, говоривших о Боге: и Талмуд, и Коран, и Библия, и Зенд-Весты. При чтении мне ясно было, в каких книгах заключался образ Бога. Природа опровергала искажения...

    И осветилось все у меня, словно Бог уже стоял предо мною, и забилось сердце, будто я благоговейно уже прикасался к Нему. А я не знал Бога. Я только чувствовал Его, чутко и свято.

    Я складывал на груди руки и поднимал глаза к небу и, полный ощущениями Божества, видел Его, неизмеримо далекого, ясно и отчетливо. Я верил в Него!

    В окне белела ночь, и неясно шептались молодые вербы. На небе луна скрывалась за маленькими бесконечными облачками и только иногда сверкала оттуда спокойным серебряным лучом. Оттого на земле было судорожное, быстрое передвижение светлых линий и черных пятен.

    Вошла матушка и присела на низкой мягкой скамейке.

    — Вот мои ответы на ваши вопросы: что значит верить и почему нужно верить в Бога... Конечно, в моих словах много неясного, непонятного... Ведь это нужно пережить.

    — Да, правда, — много неясного. Но, знаете, — я все-таки многое понял... — оживился вдруг "профессор".

    — Все-таки многое понял. Больше даже, чем ожидал. Но то, что сказали вы, — слишком оригинально. И я чувствую, что это далось вам не даром. На меня в вашем рассказе пахнуло страданием. Вы все это выстрадали. А я помню, когда я был молод, мне часто говорили: верь! А я не мог. И желания особенного не было, и не знал, как приступиться. Эта вера была для меня круглым, высоким, гладким забором: перескочить внутрь его я не мог. А меня заставляли подходить к нему и карабкаться на него... Теперь еще несколько вопросов. Вы говорите, что тогда отказались от ума человеческого. А теперь вы признаете его?

    — Видите, — вы, наверно, поняли меня не совсем точно. Я отказался от ума, как главного деятеля при достижении счастья. Но, конечно, я не отказывался от него, как необходимого обыденного условия жизни, условия существования. Вот я, например, различаю цвета, понятно объясняюсь с другими людьми — ведь все это ум!

    — Да... Это оригинально... Теперь дальше: как-то давно мне попалась одна книга, "Апология христианства"... Сколько я мог понять из беглого просмотра ее, это — попытка обосновать, защитить христианство, как единственную божественную религию... Как вы смотрите на это?

    — Я нахожу апологетику заблуждением. Она хочет показать и доказать Бога и все Божие умом! И, конечно, никогда не может сделать это! Ибо это подобно продаванию жидкости на аршины. В области Бога и всего Божьего полновластно царит только вера!

    — Но зачем же тогда употребляются апологетики?

    — Видите ли, если будет говорить верующий, его не поймет мыслящий... И если мыслящий будет говорить, верующий не поймет его... И выходит, что для взаимного понимания нужно применяться друг к другу. Апологетики, в идеальном своем смысле, это — именно применение верующего к мыслящему...

    — Так. Теперь скажите: почему вы верите в бессмертие человека?

    — Почему? Уже по одному тому, что я верю в Бога... Бог — мое счастье, и я стремлюсь к Нему, и неужели это самое великое, самое прочное счастье будет для меня страшным несчастьем — умертвит меня в моем счастье?.. А потом — я нигде, никогда не видел смерти. В природе все говорит о жизни. В ней нет даже намека на смерть. Смерть выдумал человек со своим умом. Смерть — сон, и я признаю это. Когда умирает человек? Когда организм окончательно устал от тех или иных причин... Когда засыпает человек? Когда устал. Но будет время, и для спящего человека настанет ясное утро, а для умершего — новая молодая жизнь... Камень умирает, рассыпавшись, и снова оживает, собравшись в частях... Небо дождем проливается и снова втягивает в себя влагу. Это — избитые сравнения: но они — глубоко верны. Смерти нигде нет, есть только жизнь. Это можно сказать о всем мире и, в частности, о человеке. Не бойтесь, мой друг, мы никогда, никогда не умрем!

    — Бессмертие — хорошее это слово! — сказал "профессор". — И мне сейчас кажется, что я начинаю верить какой-то светлой, золотой сказке.

    — Да, для человека ума есть много сказок в Божьем мире. Только вы закрыли уши от этих сказок и на глаза надели цветные очки, представляющие все в однообразном неестественном виде... Человек ума — это тот ученый, который всю свою жизнь просидел в кабинете, среди пыльных книжных шкафов и никогда не видел восхода солнца, тихого бега реки, пения соловья, не испытал восторга любви и умиления молитвы...

    — Может быть, может быть... — грустно улыбнулся "профессор"... — Вот, скажите мне еще, отец Георгий. Вы признаете чудеса. У вас несколько маленьких хлебов питают тысячи людей. Человек рассекает жезлом море. Ветры укрощаются одним словом. С нашей, научной точки зрения это — немыслимо. Это абсурд. И потом: почему нет чудес теперь? Мы думаем, что все, кто говорит о чудесах, в действительности никогда не видели их. Все эти толкующие о чудесах обычно говорят: это было тогда!..

    — Опять я верю в чудеса. А верю я в них потому, что они — в области моей веры — каждый день совершаются предо мной. Знаете, эта моя область, в которой я живу, как она отлична от вашей, как не похожа на вашу! У меня каждый день совершается великое чудо: простой, понимаете ли — простой хлеб и простое вино прелагаются в Тело и Кровь Христовы. В Тело и Кровь моего Бога! Это ли не чудо? А оно каждый день предо мною! Как же мне не верить в чудеса! Я верю, я глубоко верю в них! В наши дни совершаются они, а не "когда-то, когда нас не было"...

    — Отец Георгий!.. А если... хлеб и вино, в действительности, так и остаются хлебом и вином?

    — Вы меня не поняли... Мы стоим на слишком различных точках зрения. Я ем и пью, и вкус мой чувствует, что я ем хлеб и вино. Но по ту сторону человеческого ума, в области веры и Бога, это, действительно, Тело и Кровь Бога: Бог, мое счастье, дал мне это счастье, а моя вера говорит мне, что этот дар истинен...

    — Боюсь понять... Я подумаю над этим...

    Ночь светлела. Облака разошлись, и луна обливала землю тихим светом. Вербы, причудливо освещенные, заслушались неугомонного стрекотанья ночного кузнечика... От окон уже несло сыростью и прохладой. Матушка встала и начала закрывать окна.

    — Уж поздно, — вымолвил "профессор"... — Но, отец Георгий, еще один, только один вопрос: как вы относитесь к неверующим людям?

    — К неверующим людям? — повторил вопрос отец Георгий. — Очень просто. Но я лучше отвечу вам на это маленькой сказкой.

    "...В глубоком постоянно шумевшем бору росла сосенка, маленькая и тонкая; красноватые веточки ее всегда трепетали от ветра, залетавшего в глубь леса с бесконечных жарких полей. Кругом поднимались старые толстые сосны и шумели своими колючими вершинами. Сосенка росла, как росли все, и уже скоро она должна была уйти высоко-высоко, стать над темным бором, окинуть смелым взглядом вокруг и тихо и благоговейно взглянуть в бездну синего неба — с его вечными звездными огнями.

    Но пришел в глубокий вечно шумевший бор человек. Он повалил на черную сырую землю много сосновых вершин, гордо озиравшихся вокруг и тихо и благоговейно смотревших в синее небо — на вечные переливающиеся огни его... Маленькая тонкая сосенка была не нужна ему. И он, проходя мимо, только надрубил ее шаловливым взмахом топора и, напевая, пошел дальше.

    А маленькая сосенка начала клониться на одну сторону. По свежей ране ее текли слезы, и она склонялась ниже и ниже. И согнулась так, что молодая вершина ее начала расти не ввысь, а в сторону.

    Прошли годы... Окрепла сосенка, от раны остался только глубокий желтый рубец. Но сосенка росла не ввысь, а в сторону.

    Ее подруги давно поднялись вверх и качались там стройными, круглыми вершинами, оглядывая все вокруг и тихо и благоговейно взирая на небо и на вечные огни его.

    И говорили они сосенке, оставшейся далеко у земли: "У нас здесь синее небо и солнце. В ночи нам светят лучистые звезды и далеко виден нам земной кругозор".

    А сосенка ползла вдоль земли и видела только лесные тени, длинную жесткую траву, сырую землю. И отвечала она далеким гордо шумящим сестрам:

    — У меня тени, трава и земля. И только... О каком синем небе говорите вы? О каком солнце? О каких лучистых звездах?.. И далей никаких не знаю я: здесь только стволы и вьющаяся поветель, и тени.

    А сестры опять шумели сверху:

    — Поверь: здесь солнце, как множество весн, собравшихся вместе. Здесь светлые звезды горят и переливаются. В ночах — только смотреть бы на них и тихо шевелить одеждой, приветствуя их. И стоит над ними небо и одевает наши вершины синею и прозрачною дымкою. И окутанные — мы засыпаем, как в колыбели...

    А сосенка стонала внизу у земли, среди теней и цепких трав:

    — Не верю! Не верю!

    Но в том стоне были не одни земля, тени и цепкие травы: в нем была тоска по синему небу и солнцу, и звездам, навсегда скрытым от маленькой искалеченной сосенки..."

    Конечно, это сказка.

    Но в ней слышна какая-то другая тоска, какое-то другое глубокое горе. То горе бедных людей, ползущих по земле, в вечных тенях и цепких травах. То тоска по Неведомому Богу, по белым кротким ангелам, по широкому горизонту — среди постоянных потемок.

    ...И хочется мне сказать всем верующим людям: дети, молитесь за ползущих по земле людей!

    — Спасибо! — встал со своего места "профессор". — Спасибо вам. — И, помолчав немного, прибавил: — Сегодня вы хорошо говорили. Так же хорошо, как вчера хорошо сделали. Спасибо вам!..

    — Не за что! — ласково ответил утомленный отец Георгий.

    — Я сам тоже благодарю. Понял очень мало, но немного понял... В другой раз приду говорить. Хорошо будет?

    — Хорошо, хорошо, Измаил. Пожалуйста, приходи!

    Отец Георгий с матушкой пошли проводить гостей до калитки. Ночь уже давно стояла над миром.

    — Как хорошо! — сказала матушка.

    — Да... и как все это теперь кажется мне ново, — задумчиво отозвался "профессор".

    — Спокойной ночи!

    — Спокойной ночи!..

    Калитка захлопнулась. Отец Георгий и матушка возвращались в темные с белеющимися окошками комнаты.

    — Ты устал, Гора? — заботливо спросила матушка.

    — Устал, Ниночка! Устал, моя милая! Но... как хорошо!..

    — Да, Гора... И мне хорошо!..

    VIII

    Дня через два, в обеденную пору, к батюшке пришел церковный сторож Власич и принес от "профессора" письмо.

    — Прохожу около ейного дома, а он сидит у себя на скамейке около ворот и это письмо держит в руках. Подойди сюда, любезный! — говорит. Подошел я, а он письмо мне в руки и говорит: снеси, отдай матушке иль хоть батюшке.

    Письмо было адресовано на имя матушки. Распечатали.

    "Глубокоуважаемая и родная Нина Константиновна! — писал "профессор". — То, что происходит сейчас у меня в душе, так необычно, что надеюсь — Вы простите меня за это странное письмо. Пишу я Вам потому, что не писать — не могу. Потому что вся моя душа растворилась, как река в половодье, от того тепла и ласки, которые я впервые познал в вашем доме. Пишу именно Вам, потому что писать отцу Георгию неловко, потому что я чувствую, что вы скорее поймете меня Вашим святым женским глубоким сердцем. Пишу я Вам, что я — счастлив. Пишу я Вам, что я прозрел и увидел солнце и небо, и звезды. Увидел Бога и пока неумело, как маленькое дитя, стараюсь стать перед Ним на колени... Сколько у меня сейчас света на душе, сколько тепла! Будто сейчас не конец лета, а начало весны, и будто я только что вынул вторые рамы, и ко мне ворвалась золотая, милая весна... Боже, как хорошо! Как птичка весною, я благословляю в своей душе все и всему пою радостную весеннюю песню. Как хорошо! Боже, как хорошо!..

    Я не могу прийти сейчас к Вам, потому что мне нужно быть самому с собой. Вы поймете меня. Но мне хочется поделиться с Вами своей радостью, и вот я пишу. И хочется еще сказать Вам, родная, глубокоуважаемая Нина Константиновна: Вы — милая, святая женщина. Вы — та великая "молчальница", которою до настоящего времени держался мир в своих лучших проявлениях; Если священник должен быть женат, то только на такой женщине, как Вы... Простите за нескладицу. В моей душе сейчас — весенний хаос.

    Преданный Вам Михаил Ивин".

    Матушка прочитала письмо и — перекрестилась:

    — Слава Богу! Как хорошо!

    — И все, что он писал здесь, — правда. И правда то, что он писал о тебе, — промолвил отец Георгий и посмотрел на жену долгим благоговейным, любящим взором...

    Вечером отец Георгий зашел к "профессору". Они просидели далеко за полночь — на веранде, с распахнутыми настежь окнами. Говорили о Боге, Которого недавно познал "профессор". Говорили просто, как говорят вообще о необходимых, обыденных предметах. Потому что оба понимали, что Бог так же необходим человеку, как жилище, одежда и пища. К тому же смутно чувствовалось, что пройдет эта жизнь, и потеряют свое значение жилище, одежда, пища, и только один Бог будет нужен душе...

    — Я долго думал над вашими словами, над вашим способом искания Бога, — говорил профессор. — И в конце концов я согласился с вами. В былое время мы искали Бога слишком далеко, на каких-то воздушных высях. И не находили. А Бог был так близко, что стоило только протянуть руки, чтобы осязать Его, чтобы познать, что Он есть...

    Вас, может быть, удивляет мое скорое обращение? Но... но я сам уже понимал, что в деле устроения человеческого счастья мысль — банкрот. Она только выдумывала железные дороги и пароходы, телефоны и телеграфы, открывала ненужные планеты, хотела даже найти способ продлить человеческую жизнь, но счастья не давала. Счастья не давала! — повторил с раздражением профессор, будто кто опровергал его в этом. — Не давала счастья! Я до последнего момента служитель этой мысли, и я говорю вам: мысль и счастье — две независимые, почти противоположные величины. Я согласен с вами, что человек мысли живет призраками. Он верит в идеалы! Верит потому, что если уж и счастья не иметь и не верить, — это ужасно, это смерть... Человек мысли верит. Верит, что идеал — что-то великое и прекрасное... Только не знает он, что жизнь претит от этих идеалов. Не знает он, что этот идеал только в теории хорош, а на практике он никак не проходит в жизнь. Сделайте логический вывод отсюда и получите: жизнь — сама по себе, идеал, мысль — сами по себе. Между ними нет ничего общего. Следовательно, эти призраки мысли нужно оставить, нужно покопаться в действительности, в жизни — там найти нужного и выполнимого для человечества. Необходимо помнить, что человеческая мысль идет в одном направлении, а жизнь — в другом, независимом. Я сам испытал это. Я думал одно, а все мое существо хотело и искало другого. Меня здесь зовут "профессором". Да, я был им. Двадцать лет тому назад это было. Был профессором чистой математики. И несмотря на чистую математику, меня в конце концов жизнь так приперла, что я принужден был сознаться в своем полном бессилии совладать с жизнью... Я уехал сюда, в глушь, и здесь старался найти то, что мне было нужно... И вот — нашел...

    Утренняя заря горела на небе, когда отец Георгий уходил от профессора. Старый профессор провожал его до самого дома...
    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (22.03.2018)
    Просмотров: 80 | Теги: роман кумов, Русское Просвещение, русская литература
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1238

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru