Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4017]
Русская Мысль [422]
Духовность и Культура [619]
Архив [1534]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 10
Гостей: 9
Пользователей: 1
Elena17

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    Княгиня Н.В. Урусова. Материнский Плач Святой Руси. 33. Юный страдалец Андрей

    Сон оказался пророческим. Я начала плакать, подошедшая сестра испугалась, думая, что у меня что-либо болит, стала успокаивать, а я одно твержу: «С Андрюшей несчастье!» Да оно и случилось, несчастье, но о таком мне не думалось, ведь он был еще так молод. Позвала сестра доктора, дали капли, просили успокоиться, говоря, что это плод фантазии от слабости организма, а я чувствовала, что не ошибаюсь. Так было весь день. Я еще едва стояла на ногах, со мной стояла сестра у окошка, из которого видна аллея, по которой в больничные ворота въезжали автомобили. Ровно в 6 ч. вечера показалось такси. Сестра и говорит: «Ну вот Вам и Андрюша едет, а Вы-то придумали, да волновались». Из такси выходит Петя и его молоденькая жена, а ведь он говорил, что ему в этот час нельзя было уйти с работы. Я едва не упала. Входят они, стараясь не выказывать волненье: «Где Андрюша, что с Андрюшей?» Петя говорит: «Не волнуйся, мамочка, наверное, все обойдется благополучно, но Андрюшу сегодня ночью арестовали и увезли».

    Нужно было добиться, в какой он тюрьме. Я не имела сил встать и самой ездить узнавать, но мне в этом помогли. Он находился в Бутырской гюрьме. В четверг на Страстной неделе одна добрая женщина повезла меня в тюрьму, держа под руку. Мне разрешили передавать ему еженедельно белье и продукты. В субботу я повезла ему пасочку и куличик, но, конечно, все не в форме пасхи и кулича, а как хлеб и сладкий творогь з чашке. Крашеных яиц не разрешали, а нужно было крутые разрезать пополам, очищенными. При передачах полагалось прикладывать список передаваемаго, и я между строк поздравила его с Воскресением Христовым. Какая же была радость, когда мне принесли обратно записку с его распиской в получении, где и он поздравляеть меня и пишеть, что он бодр и целует меня. Это была Божья милость. Надзиратель, передававший, или не читал, или пожалел нас и пропустил. После этого все три месяца, что он провел в тюрьме, мы каждый раз писали по несколько слов другь другу. чернилом, Большой частью все они были густо зачеркнутычернилом а раза три прошло благополучно. На третьем месяце пришел ко мне незнакомый пожилой господин. Он только что вышел из тюрьмы, где за религию просидел в одной камере с Андрюшей, и теперь ехал на вольную ссылку в Казахстан (бывшая Киргизия у Алтайских гор, со столицей Алма-Ата, бывший г. Верный). Как обрадовалась я, можно себѢ представить.

    Он сказал мне, что вся камера, в которой 300 человек, любит Андрюшу и называеть Ангелом Хранителем. Где кто затосковал и запечалился, там Андрюша, где поссорились и дело может дойти до драки, там Андрюша и непременно или рассмешит тоскующего, или умиротворит поссорившихся. «Помимо любви мы все прониклись и большим уважением к этому еще почти ребенку», —сказал мне господин Г.

    Представить себе тот ужас, что охватывает, когда вызывають к следователю на допрос, может только тот, кто его испытал. Обычно допрашивают не один, а несколько человек. Епископы не выдерживали и при виде только обстановки, еще до допроса, падали в обморок.

    Вызвали Андрюшу. Вернулся в камеру с убитым лицом и в слезах. Все окружили его и спрашиваютъ—ничего не отвечает. Дня три не хотел ни есть, ни пить. Наконец сказаль: «Я Бога обманул! Когда заполнялся протокол показаний, и мне предъявлено было в обвинение все буквально, что я говорил на исповеди О. Михаилу, я все понял. Когда нужно было дать ответ на вопрос: «Как ты относишься к поминовению властей?» Я испугался и написал: «Отношусь безразлично». Бедный мальчик!—сказал мне пришедший. — Какая чистая душа.

    Когда его вызвали вторично на допрос для сверки показаний, то он обратился к следователю со словами: «Прежде чем снимать с меня второй допрос, я попрошу дать мне протокол первого допроса». —«Зачем тебе?» —удивившись, спросил следователь. «Я хочу изменить там одно показание». —«Это интересно», —сказал тот. Ему дали протокол, он взял со стола перо, зачеркнул слово безразлично и написал: «Отношусь отрицательно». С этим господином мы жили потом вместе в Алма-Ате и были большими друзьями.

    Когда мне приходилось в приемной тюрьмы ждать очереди для передачи, то познакомилась со многими, также скорбевшими по близким заключенным. Приходил один пожилой, очень воспитанный господин. У него сидели две старушки сестры. И за что? При обыске нашли кусочек переписанного от руки акаффиста Иоанну Воину, и как раз последнее радование «Радуйся, Иоанне Воине». Они прочитали и говорят: «А! Вы радуетесь войне. Их без дальнейших слов арестовали и посадили в тюрьму. Три месяца просидели оне, пока удалось доказать, что это молитва и «Иоанн Воин» —имя Святого. Воть за что сидели и мучались люди. У некоторых из посещавших тюрьму для передач сидели дети даже 10–12-ти лет, которые наравне со взрослыми отправлялись в лагерь Сибири за то, что в школе что-нибудь сказали против властей, а ведь у большинства из таких детей были замучены или пропали родители.

    Через три месяца мне разрешили свидание с Андрюшей через решетку, в присутствии часового ГПУ. Это означало, что скоро он будет выслан. Список вывешивался за один день и разрешалось проводить у поезда и передать, что возможно, даже деньги. Каждое утро я брала с собой мою внучку Ниночку и проверяли список. Я хотела, если б его отправляли не этапом, а вольно, ехать с ним. Душа моя разрывалась: взять Ниночку на неизвестность—боюсь, оставить Андрюшу ехать одного— не в силах. Я решила отвезти свою дорогую сиротку в семью расстрелянного О. Владимира, о котором писала, т. к. мать и отец его были моими самыми большими друзьями на свете. Думала приехать после и взять ее, когда как-нибудь устроимся. Нужно было мне съездить к ним за Москву, чтоб заручиться их согласием. Я пошла к прокурору и спросила, в каком положении дело моего сына и сказала, что мне нужно на один день уехать и боюсь пропустить его отправку. Он порылся в бумагах и сказал: «Следствие о нем будеть закончено не ранее, как через две недели». Я уехала и все же сильно волновалась. На другое утро как всегда поехала с Ниночкой. Забыла взять очки, она уже умела читать. Я подняла ее и вдруг она испуганно говорит: «Бабушка! Андрей вчера отправлен». Горе мое было невообразимое. Я после узнала, что отправился целый транспорт, все провожали и снабжали необходимым, и Андрюша мой, бедный, до последней минуты отхода поезда ждал и убивался, что меня нет. Так и увезли его без копейки, без продуктов и белья. Я сейчас же поехала к прокурору. Ясно, что это опять было умышленное издевательство и торжество сатанинского злорадства этого, хуже всякого гада и животнаго, человека. На мой вопрос, почему он сказал, что следствие будет длиться не менее двух недель, он ответил: «Ошибка всегда возможна». Там я узнала, что отправлен Андрюша этапом в Алма-Ату, в Казахстан. На вопрос, как долго они проедут, мне ответили: «Поезд идет транзитом и через пять дней будут на месте». Опять ложь. В тот же день с большим горем рассталась я с внучкой, отец которой был выслан на два года по обвинению в неправильном каком-то отчете, и отвезла к своим друзьям. Я Подъезжая к Алма-Ате, я совсем не знала, что делать, где найти ночлег, и найду ли вообще комнату. У меня было письмо к одному высланному туда агроному, но адреса давший мне письмо не знал. Вижу среди пассажиров почтенного человека и почему-то сразу решила, что это профессор. Так и оказалось. Я обратилась к нему с вопросом, не знает ли он случайно этого агронома, к которому у меня письмо. Оказалос, его близкий друг, но его сейчас неть, он в командировке.

    Профессоръ—ссыльный, у него жена и двое подростков детей, комнатка одна, так что пригласить меня переночевать даже на одну ночь не может, но сейчас повезет меня к себе отдохнуть от дальней дороги, а там что-нибудь решить, хотя он сомневается, чтоб можно было найти даже уголок, так все переполнено ссыльными. Жена его очень радушно меня встретила и жалела, что у них нет места. Во дворе был небольшой сарай, заложенный дровами и хламом. Первую ночь они мне вынесли во двор походную кровать, а затем решили очистить сарай и там устроить. Было очень жарко, и я могла не бояться простуды, но было жутко, когда на ночь все кругом запирались от грабежей киргизов, а я одна в сарае, в совсем чужом городе. Так я жила до 26-го Августа, ежедневно по два раза бывая на станции, справляясь о транспорте из Москвы.

    26-го Августа была я на платформе, когда подходит какой-то чин ГПУ: «Гражданка, что Вы здесь делаете всегда на вокзале, кого ждете?» Я сказала ему, как взяли моего мальчика, как он уехал, не имея ничего, что я посылала не одну телеграмму на сборные пункты по дороге от Москвы до Алма-Аты и, не получив оплаченного ответа, боюсь, не умер ли он дорогой. Я горько плакала, и мне показалось, что вижу как бы черточку незлобную на его лице. «Идите к пересыльной тюрьме и там ждите, сегодня прибудет из Москвы 300 человек».

    Я с надеждой пошла и стала против ворот тюрьмы через дорогу, за низеньким заборчиком. Не прошло часа, как по дороге от станции едут дрожки и на них этот начальник. Он крикнул мне: «Ваш сын приехал». Я вспомнила слова Достоевского о поданной луковке и подумала, что эти слова с его стороны тоже та луковка, которую он мне подал. Я узнала, что мой мальчик жив и я увижу его. Он добавил: «Когда мы их всех перепишем, я дам Вам свидание». Подождать пришлось еще около двух часов, когда по дороге оть станции показалось облако пыли и топот шагов многих людей. Жара была нестерпимая. Идут, окруженные с двух сторон цепью солдат ГПУ, с направленными на них ружьями, как овцы, монахини, главным образом, и среди них миряне. Транспорт был почти исключительно из сосланных за религию. Я напрягала все внимание, чтоб среди массы голов не пропустить Андрюшу, когда раздался радостный и изумленный крик: «Мамочка!»

    Все невольно подняли опущенные головы. Он выше всех ростом, и я увидела сияющее, дорогое мне лицо. Их пригнали в сквер, где переписывали, и мы могли все время видеть другь друга. По окончании меня впустили, и мы смогли обнять другь друга. И я, и он забыли все горести, и все положение вещей. Его увели за ограду тюрьмы, а я счастливая пошла в свой сарай. Это считалось не заключением, а вольной ссылкой, и пересыльная тюрьма должна была по правилам через неделю отпустить его в город на свободное проживание и поступление на работу по своему выбору. Но постановление—это одно, а исполнение—другое, не неделю, а три месяца провел он в тюрьме, правда, не за замком в камере и могь свободно обходить большой участок когда и куда хотел, в районе, обнесенном каменной оградой. Тот же начальник за то, что Андрюша имел смелость спросить у него один раз, почему его так долго не выпускают, принял это за дерзость и стал делать препятствия.

    Мне дали пропуск и разрешение приходить к нему и сидеть хоть целый день, что я и делала. В то время я имела возможность покупать в торгсине продукты. Мне перевел сын мой неболыпую сумму денег из Франции. Я могла кормить и даже баловать Андрюшу, изголодавшегося в дороге, т. к. давали только кусок ржаного хлеба и кипяток. Он был худ как жердочка. Почти у всех, кроме моего беднаго, были продукты, принесенные им при отправке. Ему не пришлось ехать с духовенством, которое, конечно, поделилось бы с ним, его посадили в вагон (единственный) с уголовниками. На одной лавке с ним ехал бывший казачий прапорщик, все время евший всякие сытные вещи и ни разу не предложивший ему хотя бы недоконченного кусочка; хлеб надзиратели воровали и давали крайне мало. Вагон наглухо закрыт, окна заделаны, чтоб не смотрели в них, так что было почти темно. Духота. Воды почти не давали, ехали полтора месяца.

    Обстановка жизни на пересыльной ужасная. Одна за другой, и одна рядом с другой длинные крыши из соломы над землей, где помещались по 300 мужчин и женщин вместе. Это были вырытыя в земле канавы шириной в сажень, и над ними наведена острая • крыша. Нужно было спуститься несколько ступеней вниз, а по обеим сторонам канавы, на земле, подостлав свои одежды, помещались люди. Свет проникал только с двухъна базаре дыни и арбузы и носила, сколько могла, чтоб иметь возможность дать и рядом с Андрюшей находиться. На еду давали хлеб и ужасную бурду вместо супа, два раза в день. Давали в ушатах, в которых уголовники после еды стирали грязные носки и полное насекомых белье. Я неоднократно обращалась в ГПУ, прося отпустить его ко мне, т. к. это было его право и очень многие ушли, но его не отпускали. Строже всего отношение было к верующим. Наконец, дали разрешение после полутора месяцев мне брать его на день с тем, чтоб к вечерней перекличке он был на месте. Спать было ужасно. Все несчастные завшивели до того, что не было средств бороться с этим злом. Одетый в чистую смену белья, которую я стирала холодной водой в ручье, на другой же день утром он был обсыпан ими. От всех антисанитарных условий, плохого питания и недоедания полного началась эпидемия дизентерии.

    Когда я по утрам приходила за Андрюшей, то заставала уносимых умерших, иногда по несколько человек. Я несказанно боялась за него, это началось очень скоро по приезде. Безсилие вырвать его, ни в чем не повиннаго, из этой кошмарной обстановки было очень мучительно. Чувствовалось более чем рабство. Прихожу один раз, Андрюша не встречает. Сердце забилось в предчувствии. Спускаюсь в канаву, лежить мой мальчик в жару, в дизентерии, на земле, под крышей над головой, отчего просто нечем дышать, воздух убийственный. Я побежала к доктору, очень доброму и сердечному, тоже ссыльному, уже не молодому. Когда я сказала, что Андрюша заболел, он сочувственно ахнул и сказал: «Бедный Андрюша, славный юноша, я за него все время боялся. Что теперь делать с ним? У меня, как видите, в больничке ни одного места, лежат и на столах, и под столами, и по двое на койках. Вот, что сделаю: у нас есть распоряжение, что в случае переполнения больными, мы можем с согласия ГПУ класть в город, в больницу Красного Креста».

    Он написал заявление и сказал: «Идите скорее в ГПУ и просите по моей записке дать право на это, и тогда везите его, там совсем неплохо: и врачи, и сестры все (кроме начальников)—ссыльные». Я пошла, прочитали и заявили: «Для сына Вашего никаких исключений». Просить—это все равно, что выжать воду из бездушного камня. «Я сказал нет и значит нет». С горем пошла все же в больницу, где секретарем была знакомая мне монахиня. Я ей рассказала положение. Она перекрестилась, села и написала: «По распоряжению ГПУ принять в палату такого-то больного дизентерией».

    Я ужаснулась и испугалась за нее, но она спокойно велела мне идти, нанять подводу, привезти на ней слова Спасителя, что нет болыпей любви, как если кто душу свою положит за други своя. Я пошла, наняла лошадь и привезла Андрюшу. Пролежал он две недели, я весь день была или у него, или во дворе больницы. Персонал врачей заботился о нем, милостью Божьей ГГТУ не узнало. За то время, что он пролежал в Красном Кресте, в пересыльной тюрьме произошло событие, еще раз подтвердившее мне, что то, чем мы огорчаемся, не зная судеб Господних, ведет часто ко благу. В одну ночь подъехало много подвод и забрало всех, кто еще мог ходить, до 300‑т человек и женщин, и мужчин. Нужно было освободить помещения для вновь прибывшего транспорта. Их отправили поездом в Ташкент на работы, как сказали, недели на три. Из всех вернулосьоколо 30-ти человек! Все умерли от сыпного тифа или уже зараженные дизентерией. Их привезли в Ташкент поздно ночью, помещения нет, отвели киргизские брошенные юрты. Была середина ноября, шли непрерывные дожди и, что необычно для тамошнего климата, по утрам заморозки. В юртах вода. Людей насильно загнали в них. Простояли, кто сколько был в силах, затем садились или в изнеможении падали в воду. К утру все примерзли. Тут же начали умирать. Была между ними старая княгиня В., очень добрая и тихая. Ей оставалось два месяца до отбытия трехгодового срока наказания (за княжеский титул), она только думала и считала дни до освобождения, и нашла смерть в этих ужасныхъусловиях, о которых, если у нея где-нибудь еще остались родственники, никто никогда не узнаеть. После выздоровления Андрюшу отпустили, наконец, ко мне. Был конец ноября. В то время вернулся агроном из командировки, к которому уменя было письмо из Москвы, и предоставил нам свою маленькую кухню, где мы и жили, подстилая на НОЧЬ ПАЛЬТО

    Если б не тоска по внучке, то мы были бы так счастливы с ним. Морозы, необычные там, доходили до 10°. Я в сарае сквозь разоренную крышу могла считать звезды. Поставленная в чем-нибудь вода замерзала до дна. Если б не одна добрая татарка, то я не вынесла бы. Она жила в том же дворе и была женой начальника милиции. Не знаю, знал ли он об этом, милиция была все же не ГПУ, но она каждый вечер приносила и укрывала меня, одетую в зимнюю плохенькую одежду, одеялами и сверху периной.:

    Профессор В… ин, привезший меня в начале к себе, работал по сельскому хозяйству. В то время там была сельскохозяйственная выставка, и он дал Андрюше устроить овощной павильон. Он хорошо справился с этим, и получил по окончании пудовый арбуз и две банки варенья из этой выставкой. Бедность в питании была в то время еще не смертельная, но полуголодные киргизы со злобными замечаниями и угрозами в воздух останавливались перед богато обставленными павильонами с закусками, рыбным отделом, и сладостями и т. п., чего в тех местах для населения, конечно, не было, а только для коммунистов.

    Я видела такую картину, могущую в оперетке вызвать смех, а в данном случае, слезы. Ожидалась комиссия экспертов из Москвы, и должен был принимать их вновь испеченный начальник края, коммунист из киргизов. Согнали сотнями людей. На эстраде оркестр музыки, и перед ним начальник этот и эксперты. Представители павильонов со съедобными, вкусными продуктами по очереди подносили их им на тарелках с вилкой на пробу, причем при каждой новой пробе, когда они наполняли рот, оркестр играл туш, а голодных заставляли кричать «ура», сама видела.

    как-то вечером наш хозяин, агроном, предложил нам вслух прочесть «Чертово колесо» Чехова. Во время чтения, где выявлялся характер будущого русского большевизма в стремлении все старое ломать, сокрушать, разрушать, читавший, очень выразительно и хорошо, неожиданно вскочил с места и быстро открыл входную дверь. «Я не знал, что у меня есть еще слушатели, » —сказал он. Под окошком стоял ГПУ, приложив какой-то аппарать к стене. На другой ден агроном был арестован и увезен.

    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (07.08.2021)
    Просмотров: 208 | Теги: россия без большевизма, преступления большевизма, наталия урусова, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1845

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru