Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4290]
Русская Мысль [460]
Духовность и Культура [705]
Архив [1587]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    В. Семенов. Рождество на чужбине. 1895 г.

    Большой висячий подсвечник перед судовой иконой св. Николая Угодника был густо уставлен горящими восковыми свечами; те, которым не хватило места на подсвечнике, теснились на полке киота, прилепленные прямо к дереву.

    В палубе перед образом собралось почти всё население «Монгольца». Впереди – командир и офицеры в полной парадной форме, за ними – сплошная стена команды.

    Среди офицерских мундиров темным пятном выделялся штатский сюртук единственного гостя, приехавшего с берега. Это был датчанин, чиновник китайской таможни, просивший у командира разрешения присутствовать на молитве.

    Он стоял низко склонив голову, видимо с глубоким вниманием прислушиваясь к строй­ному пению на непонятном ему языке. Когда в толпе происходило движение, раздавались молит­венные вздохи, мелькали сотни рук, творящих крестное знамение, он вместе с другими поднимал глаза к высокому киоту, где среди богатой золоченой ризы темнели суровые черты лика Угодника, и тоже крестился по примеру соседей.

    На «Монгольце» не было иеромонаха, а потому  служилась не обедня, а обедница. Обязанности дьячка исполнял баталер, просто, но внятно и с чувством читавший положенные молитвы.

    «...Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего; посему ты уже не раб, а сын; а если сын, то и наследник Божий...» – раздавались в тишине слова Апостола, и общее напряжённое внимание, казалось, говорило, как отрадно серд­цу слушать эту властную речь ободрения и утешения, встречая Великий Праздник далеко на чуж­бине.

    Старательно пели певчие; вся толпа шёпотом вторила им, и сливающийся вместе шёпот двухсот человек, то разрастаясь, то па­дая, словно мощный гул морского прибоя, проникал в душу, наполняя ее молитвенным трепетом, вызывая и укрепляя мысль, что здесь, действительно, едино стадо и един пастырь.

    Окончилась служба. Барабан глухо прогремел отбой, потом сбор. Все заспешили наверх. Команда начала выстраиваться повахтенно, во фронт; офицеры направились на шканцы.

    Датчанин взволнованно пожимал им руки и благодарил.

    – Уж семь лет сижу я безвыездно в этой проклятой норе – всё коплю деньги, чтоб вер­нуться на родину и зажить по-человечески. Даже отпуска взять нельзя: у меня нет товарища, я один европеец, а оставить дело на китайца – не решаюсь. Поймите, что семь лет я не видел, как молятся христиане, не слышал церковного пения. Моим единственным утешением была Библия, которую я выучил почти наизусть. О, благодарю вас! Я так доволен сегодня...

    – Смирно! – скомандовал старший офицер.

    Командир обошёл фронт, поздоровался, поздравил с праздником, потом остановился по­средине.

    – Сегодня, – начал он, – очередная вахта будет уволена на берег. Веселиться тут негде, а все-таки поразомнёте ноги. Что ж делать – сам знаю! Давно на походе; всем трудно, все устали: ни я, ни офицеры не лежим на печке... Зато, придём в Шанхай, я вашей службы не забуду – там своё наверстаете.

    – Рады стараться! Покорнейше благодарим – ваше высокоблагородие! – дружно, как один чело­век, рявкнули матросы, из которых многие уж давно мечтали о прелестях Шанхая и за коман­дирское обещание готовы были работать хоть по 24 часа в сутки. В настоящее же время берег действительно представлял мало интересного. «Монголец» стоял в реке У-Кианг, у неболь­шой китайской деревни, так как мелководье не позволяло ему подняться выше, к самому городу Ван-чи-фу, до которого оставалось еще семь миль.

     

    *

    Парадный завтрак в кают-компании только что кончился. Офицеры еще сидели у стола за чашкой кофе и рюмкой вина, слушая рассказы датчанина, возмущавшегося китайской ру­тиной.

    – Это чорт знает, что за народ! – восклицал он. – Что было сказано тысячу лет тому назад, то он принимает на веру, но ни в чём новом вы его не убедите, не докажете, хотя бы то было ясно как дважды два – четыре!

    – Однако, они легко убедились в преиму­ществе пули и ружья перед луком и стрелами, – заметил кто-то.

    – Ну, ещё бы! И это единственный способ разговаривать с ними, не теряя времени даром. Чтобы цивилизовать китайцев, надо их поко­рить, взять в крепкие руки!..

    – Позвольте, позвольте! – протестовали собе­седники. – Зачем вы будете навязывать им эту цивилизацию? Они сидят смирно, никого не трогают и желают лишь, чтобы их никто не трогал. Желание вполне законное.

    – А знаете ли вы, что они нас презирают, считают дикарями и варварами?..

    – Ага! В вас оскорблено самолюбие евро­пейца, и вы хотите поддержать свои убеждения пушечными выстрелами?

    – Но если иначе невозможно!

    – Пустое! Всё возможно. Какое нравствен­ное право имеете вы залезать в чужую ду­шу и насильственно разрушать тысячелетние предания?

    – Во имя цивилизации. Свет цивилизации должен озарить весь мир!

    – И озаряйте! Помоги вам Бог! Но без насилия, без пушек... Действуйте миром и убеждением...

    Спор был прерван появлением старшего офицера, который спрашивал, не желает ли кто ехать на берег. Желающих не оказалось.

    – В таком случае, господа, надеюсь, все примут немедленно же деятельное участие в приготовлениях к вечернему торжеству. Надо разобрать подарки, распределить угощение, напи­сать билеты... словом – дела хватит. По одному весьма существенному вопросу вся надежда воз­лагается на нашего мичмана: известно, что он художник, умеет приспособиться ко всякому делу... хотя и ленив на подъём...

    – Ого! – отозвался с другого конца стола мичман, сражавшиеся с механиком в трик-трак. – Не знаю, куда клонится ваша речь, но, судя по комплиментам, думаю – не к добру.

    – Первое – надо убрать ёлку...

    – Это не хитро... Сделаем... Эк вам везёт, Иван Иваныч! Когда ж я вас наконец обыграю?

    – Да бросьте вы свой трик-трак и слу­шайте! Как вам не надоело за два года...

    – Ох, Господи! – вздохнул мичман, преры­вая интересную партию. – Слушаю со всем вниманием.

    – Вот он, – старший офицер мотнул голо­вой на датчанина, – обещал доставить ёлку. Сейчас её привезли.

    – Значит – all right?

    – То-то и есть, что нет. Хоть я в таких делах мало смыслю, а всё-таки по-моему это не ёлка, а куст можжевельника. Обстоятельства вам выяснены, и кают-компания ждёт решительного ответа: будет ли ёлка?

    – Будет.

    – Ну, и отлично.

    Через полчаса на всем «Монгольце» кипела работа.

    Мичман с двумя столярами и машинистом уединились на ют и там «делали» ёлку. На столе в кают-компании возвышались груды предметов нехитрого матросского обихода: щётки, куски мыла, ремни, рубахи, фуфайки, тёплые перчатки... Всё это связывалось в пачки, по возмож­ности равноценные, каждая со своим номером. Председатель «обжорной комиссии» хлопотал насчёт угощения; специалисты обсуждали рецепт глинтвейна, для которого было запасено два бочонка красного вина. На верхней палубе ставили тенты.

    Вскоре, ещё задолго до назначенного срока, один за одним начали возвращаться матросы с берега.

    Раньше других приехал боцман и сейчас же заперся вдвоём с фельдшером в своей каюте, к немалому изумлению остальной команды.

    – Ну, как погуляли? Много ли денег истра­тили? – посмеиваясь, встречал возвращающихся вахтенный начальник.

    – Да что, вашбродь! Последнее дело! Самое нестоющее место – ни тебе гостинницы, ни опчества... – безнадежно махал рукой машинный унтер-офицер.

    – То-то я вижу, ты против обыкновения ни в одном глазу!..

    – А я, вашбродь, в гостях был, – вмешался усатый, загорелый марсовой.

    – Как в гостях? Расскажи, расскажи...

    – А так что, вашбродь, бреду я по улице – тоска! Вдруг вижу – ихняя молельня. Дай, думаю, зайду? Зашёл. Стоит этта ихнее идолище, к стенке прислонено; перед им жаровня, а перед жаровней, значит, китаец. Сидит, бормочет что-то и в огонь бумажки бросает. Бумажки... так... махонькие, и прописано на них. Поглядел я тут и давай ему пособлять: ён побормочет, побормочет – бумажку кинет, и я тоже...

    – Ах, ты, голова! – рассмеялся офицер. – Ведь это он своему Будде молился. И ты с ним!

    – А что ж, вашбродь! – заговорил марсовой, внезапно воодушевляясь. – Этта я смекнул: ви­жу – вроде бы молится... Ну, и пущай – кажинный человек по своему закону, как ему дадено... А ежели по ихнему положению эфто ему на пользу – так зачем и не подсобить?..

    – А он тебя из молельни-то не выгнал за твое «подсобление»?

    – Зачем гнать – премного доволен был, благодарил, кланялся, к себе в гости зазвал.

    – Угощал чем-нибудь?

    – Известно! Не в сухую же! Только, вашбродь, и водка ж у них – ни скусу, ни силы... тьфу! одно слово.

    – Да это не водка, это верно рисовое пиво...

    – Может, и пиво... – пожал плечами марсо­вой. – Прямо скажу – с души прёт!..

    В собравшейся толпе слушателей раздался смех. «Ай да угостили!», «Вот так Титов!», «Вляпался!».

    – Зато рыба важнеющая, – защищался тот, – и лепёшки тоже; трава в их запечена этакая, вроде бы мята. Опять же скажу, братцы, баба там была... услужающая, во!

    – Ну, ладно, ладно, – перебил офицер, – ты рассказывай по порядку.

    – Да что, вашбродь, – тут и конец. Сидели этта мы, закусывали, чай пили... ён про житье своё горемычное рассказывал, что и земли мало, и хозяйство...

    – Ты по-китайски разве понимаешь?

    – Никак нет, вашбродь, а так... вразуми­тельно он пояснял... бедноту свою показывал, одежонку рваную: видно, что жалился... Ну, я ему долер дал...

    – Как долар? – изумился офицер. – Сам-то ты что за богатый?

    Марсовой добродушно развёл руками.

    – Намедни, вашбродь, вы говорили: китаец на долер цельный месяц прожить может... и с семьей...

    – Верно. Говорил.

    – То-то и я думал, потому шибко он обра­довался, не знал, как и провожать... А я полагал: мне што? – Всё равно прогуляю... Лучше уж того... для ради праздника... – закончил он с широкой улыбкой, словно извиняясь.

    В окружающей толпе пробежал одобритель­ный говор.

    – Это ты правильно, – заметил старый, сурового вида матрос, – потому всё – живая душа, пущай чувствует...

     

    *

    В восьмом часу вечера все приготовления к торжеству были окончены. Пространство под тентом задрапировано флагами и убрано малень­кими фонарями. Посредине шканцев, на помпе возвышалась фальсифицированная ёлка, заслужив­шая общие похвалы. Ветви можжевельника, тща­тельно выбранные и подрезанные, были довольно искусно и правдоподобно расположены вокруг фальшивого ствола – попросту палки, покрытой однако настоящей корой. В стройном деревце, убранном клочьями ваты и горящими свечами, опутанном золотыми нитками, увешанном раз­ными украшениями, непосвящённый зритель вряд ли угадал бы пышный можжевеловый куст. В стороне, по бортам, тянулись столы с подарками и угощением: корзины орехов, мандаринов и... пряников. Последние были приобретены месяц тому назад и пришли в состояние окаменелости; имея вдобавок шарообразную форму, с которой срывался самый острый зуб, они представлялись решительно несъедобными, и большинство кают-компании предлагало просто выбросить их за борт, а не подавать в виде угощения каких-то зубодробительных аппаратов. Другие же, наоборот, утверждали, что пряники-то и будут самым «гвоздём» пиршества, что орехи и мандарины съедят моментально, а над пряниками, небось, повозятся; вопрос же главным образом в про­должительности удовольствия. Так как во главе меньшинства стоял многоопытный «дед» – старший лейтенант, неизменный распорядитель всяких матросских праздников, то последнее мнение восторжествовало.

    Но вот два матроса вынесли из самоварной большую ендову с дымящимся напитком и по­ставили её на табурет под елкой. Старший офицер отправился докладывать, что всё готово. Команда собралась на шканцах. Через несколько минут из каюты вышел командир, молча подошёл к ендове, захватил полную чарку, вы­прямился и заговорил своим резким, отрыви­стым голосом:

    – Ребята! Сегодня вот уж второй раз, что мы с вами встречаем Великий Праздник на чужой стороне. В будни, когда работы по горло, – думать некогда: только бы отдохнуть да выспать­ся. А вот как праздничаешь, всё и лезет в голову: что-то там – в семье? Ну, дай им Бог этот день провести весело, без забот. Скоро, и свидимся – недолго осталось. За работой время летит. Скучает только тот, кто не работает. Наше расписание должно быть такое: скуки ни минуты, делу – время, потехе – час. Но уж коли час, так от души веселиться. За ваше здоровье, молодцы! За здоровье ваших родных! Ура!

    Командир поклонился и, по матросскому обы­чаю, сняв фуражку, разом опрокинул чарку в горло.

    – Ура! – подхватили кругом...

    Вслед за командиром начали подходить офи­церы в порядке старшинства, потом команда.

    Когда церемониальное питье чарки приблизи­лось к концу, вместо одной ендовы появилось несколько: матросы вытащили из-за пазухи при­пасённые кружки и волной хлынули черпать же­ланный напиток. Из кают-компании появился вестовой с бокалами шампанского.

    – Это будет всё же понадёжнее вашего глинт­вейна, – вполголоса посмеивался председатель «об­жорной комиссии».

    Неожиданно среди команды произошло какое– то смятение. Говор стих... «Стой! Стой, дьявол! Сказано – не пей! Чего пасть разинул – успеешь наглотаться!» – разносился угрожающий «шёпот» боцмана.

    Офицеры, улыбаясь и догадываясь, в чём дело, терпеливо ожидали.

    Наконец, водворив желаемый порядок, боцман выступил из толпы с подносом, на котором возвышались наполненные до верху круж­ки, и с торжественным видом начал обходить начальство; затем, став посредине образовав­шегося полукруга, произнес громовым голосом:

    – Ребята!..

    Всё замерло. Всем стало ясно, зачем он запирался с фельдшером в каюте. Однако, здоровый мужчина, расставив ноги и упорно раз­глядывая что-то на палубе, только краснел, с остервенением крутил усы и... молчал.

    – Ребята! – повторил он уже тише – и снова смолк...

    Очевидно, приготовленная речь вся целиком выскочила из его крепкой головы.

    Положение становилось критическим. Боцман так пыхтел и надувался, что можно было опа­саться апоплексического удара. Дед уже соби­рался двинуться на помощь... Но старый матрос, видавший виды, не терявшийся в штормах, нашёлся и тут. Энергично махнув рукой, вероят­но, в душе послав к чорту и свою речь, и фельдшера, он обвел окружающих победоносным взглядом – и заговорил:

    – Ребята!.. Так что теперича мы в Китае, а праздник справляем по-нашему. Тоись на манер как бы дома. Потому, значит, командер приказал, а господа офицеры постарались. И вы должны эфто понимать и чувствовать. За здоровье его высокоблагородия и господ офицеров! Ура!

    – Ура-а! – подхватила команда, и могучий крик, повторяемый эхом, долго не умолкал во тьме ночи, будя мирных жителей речной долины.

    – Наделаете вы тревоги в окрестных деревнях, – смеялся датчанин. – Они и теперь, на­верно, ждут нападения!..

    Офицеры чокались с боцманом, благодарили и хвалили речь.

    – Вот видишь, Загаинов, – поучал дед, – я чувствовал, что у тебя приготовлено: никогда этого не нужно. Говори, что Бог на душу поло­жит, и хорошо выйдет.

    – Так точно, вашбродь! Это всё он меня спутал... Я ещё тебе припомню, аспид! – грозил тот в сторону фельдшера.

    Дальше тосты пошли один за другим. Пили и за ротного командира, и за артиллериста, и за минера – словом, за всех по порядку. Гвоздём угощения, действительно, оказались пряники, притом гвоздём очень крепким. Матросы из сил выбивались над их уничтожением – мочили, ко­лоли, грызли – а корзина всё стояла полным-полнёхонька.

    Начался розыгрыш подарков. Команда с весёлыми шутками и смехом толпилась около деда, который, потряхивая фуражкой, заменявшей лотерейное колесо, предлагал вытащить «нуме­рок  получше». Надо было видеть, как по его совету эти взрослые дети старательно шарили в совершенно одинаковых, свёрнутых в трубочку билетах, с каким нетерпением осаждали затем остальных офицеров, занимавшихся подыскиванием нумеров, с каким удовольствием получали от них самые обыденные вещи, не составлявшие по своей стоимости значительной суммы даже для скромного матросского жалованья.

    Очевидно, тут вся суть была в названии: выигрыш, подарок с ёлки.

    – Вот эфто ремень – так ремень! – восклицал один. – Эфтому ремню, братец ты мой, сносу не будет!

    – Теперича мыла у меня – хошь каждый день весь мойся! Во! – раздавалось в другом конце.

    – Рубаху эфту мы про запас спрячем. По­тому, значит, по осени в деревню иттить – службу кончаем!..

    – Ну к рылу ли тебе? Что ты в ём уви­дишь? – укоризненно говорил красивый комендор товарищу, получившему в числе вещей зер­кальце.

    – Ладно, толкуй! – самодовольно возразил тот, внимательно исследуя свои рыжие щетини­стые усы.

    Фуражка деда, неумолчно повторявшего: «По одному, молодцы, по одному на счастье!», «Тащи судьбу за косу – она баба с норовом!» – быстро пустела.

    – Ну, кто там ещё? Один билетик остался! Загаинов! Верно со службы не сменили?

    – Никак нет, вашбродь! – отрапортовал боцман. – Самолично обходил: и часовые, и вах­тенные, и дневальные – все сменены!

    – Верно ли?

    – Сам, вашбродь! Сам и в машину ходил...

    – Что у вас такое? – подошёл старший офицер.

    – Да вот один билет остался... Боцман утверждает, что все, кто на лодке, уж взяли, – проговорил дед небрежным тоном, странно поглядывая на начальство.

    – А билетов... сколько было?

    – По числу команды.

    – Вы проверяли?

    – Не я один – трое офицеров считали и пе­ресчитывали: боялись – вдруг кому-нибудь не до­станется.

    – Сколько же числом?

    – Сто шестьдесят шесть.

    – Сто шестьдесят шесть? – отчётливо произ­нося каждое слово, переспросил старший офицер.

    – Так точно, – ответил дед, надевая фу­ражку и прикладывая руку к козырьку.

    – Эй, молодцы! – весело крикнул старший офицер, покрывая своим голосом общий шум и говор. – Кто там зевает? Кто билета не брал? Подходи сюда!

    Наступило молчание. Матросы с недоумением переглядывались... Никто не отзывался.

    – Унтер-офицерам обойти свои части! Всех спросить! Кого забыли сменить – веди сюда!

    Унтер-офицеры с боцманом во главе броси­лись исполнять приказание.

    Веселье прекратилось. На всех лицах чита­лась смутная тревога. Старые матросы хмурились, молодые растерянно озирались кругом. Этот маленький клочок бумаги, который дед досад­ливо вертел между пальцами, не сулил ничего хорошего... Если билеты были по числу команды, если все, кто на лодке, их получили... значит – самовольная отлучка, может быть, побег – стыд и позор для всего «Монгольца»...

    Посланные возвращались один за другим. Командир стоял мрачно потупившись и слу­шал их рапорты.

    Безбилетный не находился.

    – Сделайте перекличку, – приказал командир сквозь зубы.

    – Повахтенно, во фронт! – отрывисто скоман­довал старший офицер, скрываясь в каюте, и тотчас же появился вновь со списком в руках.

    Через несколько секунд вдоль обоих бортов, на фоне пёстрой драпировки флагов, вытя­нулись стройные линии матросов. Перед фрон­том стояли неубранные, наполовину опустевшие ендовы, лежали наскоро свёрнутые вещи, возвы­шалась горящая огнями ёлка, казавшаяся в эту минуту какой-то неприличной насмешкой над общей тревогой.

    Старший офицер среди гробового молчания начал перекличку, произнося номер и фамилию. Матросы стремительно отзывались обычным: «Есть!», словно торопясь заявить о своём присут­ствии. По мере того как список приходил к концу, росло нервное возбуждение толпы, усили­валось беспокойство... «Вот, вот сейчас...» – думалось всякому...

    – Сто шестьдесят шестой – Рубцов!

    – Есть! – не удержался, даже слегка выдви­нулся тот из строя.

    У всех отлегло от сердца.

    Старший офицер закрыл список, повернулся к командиру и, взяв под козырёк, отрапортовал:

    – Все налицо.

    Командир медленно поднял голову.

    – Слушай, ребята: чтоб не портить празд­ника, не хочу и допытываться, какой дурак наделал нам столько тревоги. Я об этом забу­ду. Разойтись!

    Фронт рассыпался, но равновесие в атмо­сфере не было восстановлено. Матросы беспорядочно толпились на палубе, не прикасаясь к недопитым кружкам, оживлённо вполголоса тол­куя о происшествии.

    – Ахти, грех какой! – Скажи на милость! Как его лукавый попутал! Чтоб ему!... – слы­шались замечания.

    – Нет, я его уличу! Я его со дна моря до­стану! Я ему покажу, как шутки шутить! – разно­сился по всему судну «шёпот» Загаинова, появлявшегося то тут, то там. – Подсобите, братцы, приглядывайтесь – соопча надо! Соопча! – убеждал он.

    Очевидно, праздник расстраивался. Тщетно офицеры пытались рассеять неприятное впечатление, смягчить негодование возмущённой команды.

    Как последнее средство, дед вызвал песенников... Вдруг на баке раздался необычайный шум...

    – Так вот кто ты таков есть! Вот он что за гусь! – гремел боцман.

    Всё сначала ринулось туда, потом хлынуло обратно на шканцы.

    Командир хотел крикнуть: «Не надо!», но не успел, – между ним и живой стеной матросов уже стояла, вся съёжившись, маленькая фигурка с безусым, безбородым, совсем ещё детским лицом.

    – Виноват, ваше высокоблагородие!.. – пропи­щал тоненький, испуганный голос.

    Командир сдвинул брови и особенно грозно спросил:

    – Ты кто такой?

    – Ефим Головатых, ваше высокоблагородие... – так же жалобно, нараспев, ответил игрушеч­ный матросик.

    – Новобранец? – еще больше хмурясь, продол­жал командир.

    – Так точно... всего месяц тутотка...

    – Отчего ты не взял билета?

    – Позаде стоял, ваше высокоблагородие... Апосля подошёл – мотрю – уж кончили...

    – Другие кончили, а не ты. Надо было ска­зать.

    – Не доспел, ваше высокоблагородие...

    – Ну, а потом? Отчего не объявился, когда старший офицер вызывал? Когда ундера спра­шивали?..

    Молчание.

    – Ну?.. Не бойся, ничего тебе не будет – говори прямо!

    Матросик мнётся.

    – Застыдился... – раздаётся наконец среди общего напряжённого внимания.

    Командир машет рукой и поспешно отвора­чивается: «Уберите его...».

    Кругом раздаётся неудержимый смех.

    – Эх, ты! – укоризненно «шепчет» боцман. – Какой губернии?

    – Тобольской...

    – Ну, вот, одно слово – Азия!

    – Где ж песенники? – кричит дед.

    Но туча прошла. Матросы снова развеселились. Невдалеке уж побрякивал бубен. Вот в середину круга выступил запевало, и высоким тенором начал:

    Я иду, иду, иду…

    Собаки лают на беду!..

    Он махнул рукой, закружился на месте...

    Собаки лают, сами знают,

    Что я к миленькой иду!

     

    Дружно подхватил хор. Двое катерных – штатные плясуны – ринулись вприсядку; зазве­нели тарелки, засвистели дудки, послышалось уханье, гиканье; на танцующих сыпались одобрительные восклицания: «Ловко! Волк-те заешь! Ишь, ухватывает! Дуй его горой!..».

     

    *

    Председатель «обжорной комиссии» давно уже возмущался.

    – Сказано: ужин в девять часов – значит в девять надо и за стол... Потом на меня же будут кидаться: тут перешло, там подгорало! – вполголоса, но так, чтобы все слышали, заявлял он.

    Уступая его требованиям, командир и офи­церы спустились в кают-компанию.

    Но никому не сиделось на месте. Веселье, действительно, заразительно. Каждый с непроиз­вольной улыбкой прислушивался к песням и взрывам дружного смеха, доносившимся сюда. Наконец наверху произошло что-то невообрази­мое: хохотали, аплодировали (обычай, переня­тый нашими матросами от французских матросов), кричали «ура». Разговор за столом обо­рвался. Офицеры молча переглядывались, смеясь, слушая и стараясь понять. Командир, уступая общему настроению, нарушил этикет:

    – Господа, не пойти ли взглянуть... Всё равно – десерт можно подать наверх... Там что-то осо­бенное...

    Действительно, наверху происходило нечто особенное. Распорядителем и главным заводчиком увеселений являлся дед, стоявший на вахте.

    С машинного люка на планширь, на высоте, примерно, аршин двух, был перекинут шест, совершенно гладкий, толщиной не больше трёх вершков. На шест друг против друга сади­лись два матроса. В правой руке каждый держал за угол подушку; левая оставалась свобод­ной, и хвататься ею за что-либо строго воспреща­лось. Своеобразный турнир сводился к тому, чтобы ударом подушки сшибить противника на палубу, а самому удержаться. Задача нелегкая, так как сохранять равновесие на тонком, скользком шесте даже и без борьбы требовало боль­шого искусства. Но в данную минуту буйный восторг команды был вызван главным образом тем, что в состязании добровольно принял участие наш повар-китаец с мудрёным именем, для простоты окрещенный Иваном.

    В то время как толпа матросов почти­тельно расступилась, пропуская командира и офицеров, Иван, уже несколько раз потерпев неудачу, без шапки, красный, возбуждённый, стремился снова занять позицию, с которой был только что свержен.

    – Стой, Ванька! Стой, косатый чорт! – удер­живали его доброжелатели. – Башку сломаешь! Палубу пробьёшь!

    – Не трожь! Не трожь! – галдели другие. – Вали, Ванька! Покажи ему Кузькину мать!

    – Ни, ни, ни! Ещё один! Моя тогда не знал! Моя тепель будет знал! – кричал упрямый китаец, вырываясь из рук приятелей и снова гро­моздясь на шест.

    – Ну, Зуев, держись! – предупреждали неко­торые его противника, победоносно озиравшегося с подушкой в руке. – Ванька-то озверел! Не сдобровать тебе!

    – Ладно! – посмеивался Зуев, гладя усы. – Он у меня живым манером редьку вкопает! В лучшем виде!

    Но товарищи словно напророчили. Китаец видимо приспособился, весь как-то подобрался, съёжился, ловко отразил удар, изловчился, сделал неожиданный выпад – и матросские башмаки высоко мелькнули в воздухе и исчезли в толпе.

    – Ура-а! – заревели кругом. – Качать его! Ка­чать!

    – Моя! Моя! – кричал победитель, взлетая кверху...

    Колокол на баке пробил восемь склянок ([1]).

    По знаку старшего офицера, звонко залилась боцманская дудка, и вслед затем раздалась команда:

    – Стоп песни петь и веселиться! Повахтенно во фронт – на молитву!

    Через полчаса весь «Монголец» спал крепким сном. По тёмной, опустевшей палубе одиноко бродил вахтенный начальник...

    Над трубой уже вился лёгкий дымок – в машине разводили пары: на рассвете предстояла съёмка с якоря.

    * Первый и единственный раз очерк был опубликован в литературном журнале «Книжки недели»,  в январском номере 1895 года.

    Текст найден и подготовлен к новой публикации  М.А. Бирюковой.


    [1] Восемь склянок – полночь.

    Библио-Бюро Стрижева-Бирюковой

    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (31.12.2021)
    Просмотров: 106 | Теги: рождественские рассказы, русская литература
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ (НОВАЯ!): 4893 4704 9797 7733

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1906

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru