Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

История [4462]
Русская Мысль [469]
Духовность и Культура [752]
Архив [1623]
Курсы военного самообразования [101]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 6
Гостей: 6
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    А.М. Ремизов. Укрепа. Слово к Русской земле о земле родной, тайностях земных и судьбе (к 145-летию писателя)

    Слово
    Камень не камень, твердынное, как камень, чистым серебром окладенное, лежало слово на русской земле.
    Осенний ветер вызнабливал сердце, вьюжливой мете-люжливой зимой зимскою сковывал мороз, заливал снежный наслуд и шумно топило его половодьем.
    А придет весна теплая, да долгая, отдохнут все поля и там, на реке Костроме, где в зеленых низовьях шелестят камыши и на мелком песку светятся гладкие голыши, греется оно, твердынное, под ясным солнцем -- или и осеннему ветру не повыкрушить сердца! -- слушает звон колокольный: над воскресным утром от далекого Озера Святого до Ипатия несется над Волгой звон благовестный.
    То место свято -- святая и крепкая Русь.
    Во времена лихолетья гудел набат в слободах Костромы, собирал народ, подымался русский народ, и от роду родов не бывало, чтобы даром врага промеледили -- Стань к стороне! -- разбивался враг о твердыню.
    То место свято -- святая и крепкая Русь.
    Шелестят камыши, лениво струится река -- темные волны, волна за волной, в широкую Волгу, и по приволью большому зеленеют зеленые дали, -- там когда-то стояли костры становища дикого каменного люда и гремели дикие песни.
    Не дикие песни, шелестят камыши, слышат тепло -- лето ведреное Бог посылает, и чудится в ночи, слышно ржанье коней да глухой мечный звон, -- это дружины русские вышли на защиту родной стороны под святой клич "За русскую землю!" и от реки, вырытой шведской рукой, вплоть до подземного под Костромою-рекой годуновского хода стала под стяг стародавняя православная Русь.
    То место свято -- святая и крепкая Русь.
    Камень не камень, твердынное, как камень, чистым серебром окладенное, лежало слово на русской земле, крепло от века с крепкою Русью, стойкой, готовной верой и правдой до смерти постоять за родимую землю.
    И безмолвное, через все испытания, пожар и напасти хранимое пречистым Покровом, в грозный час вот воспрянуло оно, стародавнее, поновить русскую землю, поднялось оно, крестное, во всей своей силе укрепить и утвердить -- наполнить сердце духом единым и единою мыслью русской за Русь, за Россию родимую.

    Страдной России:

    Страдной России
    На страду вашу братскую -- в поле бранное, в ту горькую пустыню, где пост велик и час скор, донесет ли мой голос в Христову ночь --
    Христос Воскрес!
    Как пустыня, други, печаль залегла по полям и в лесах на Руси. Темны ночи и долги часы: забудешь -- вспомнишь, вспомнишь, не воротишь. И одни только думы...
    Други, Христос Воскрес!
    В полночь колокол ударит, загудёт -- сердце родимое матери -- земли родной загудёт. Вас, мои братья, верные трудники за русскую землю, вспомянет русский народ --
    Христос Воскрес!

    1915 г.

    Николин завет
    За Онегой -- гремучим морем жил один богатый мужик сильный, да своих не трогал и от народа честь ему шла, Филиппом звали. Была у него семья большая -- и все сыновья на войну пошли воевать, и остался он со старухой, да невестки с ними.
    И случилось на Николу, лежит Филипп ночью, раздумывает -- и праздник пришел, престол в их селе, а от сыновей ни слуху! -- и стало ему смутно, не до сна, и жалко. И слышит среди ночи звон. Прислушался -- или ветер? -- нет, звонили в колокол. Встал Филипп и пошел из двора, разбудил стариков.
    -- Слышали, -- говорит, -- что?
    -- Да, -- говорят, -- в колокол ударили.
    Пошли в церковь. А ночь была крепкая, да такая светлая -- звезды, как птицы, плыли из конца в конец, белые над белой землей. Подошли к колокольне, смотрят -- на колокольне нет никого, а звонит... раз пять ударило в колокол.
    Вызвался Филипп, дай самому разведать. Поднялся на колокольню и видит -- стоит под колоколом старик, так, нищий старик, ни руками, ни ногами не двигнет, а колокол звонит.
    -- Ты кто? -- спрашивает нищий старик.
    -- Я Филипп с Николиной тропы, а ты кто?
    А старик только смотрит, да добро так, милостиво: "Филиппушко, мол, аль не признаешь?.." У Филиппа дух захватило, сложил Филипп руки крестом.
    -- Прости, -- говорит, -- ты меня, Никола угодник Божий... и зачем ты звонишь ночью?
    -- А звоню я, -- говорит угодник, да стал такой грозный, -- я звоню потому, что крещеные грешат, часа не помнят, землю свою забывают. За землю всякому пострадать надо. А им бы только чаю, кофию попить. Ступай и скажи, пусть все знают, а не то я на них наказание пошлю.
    -- Не поверят, коли словами скажу, -- сказал Филипп, он стоял перед угодником, руки крестом сложены.
    -- Поверят! -- сказал угодник Божий и благословил милостивый Никола идти Филиппу к народу по земле родимой, -- за землю всякому пострадать надо.
    Филипп хотел протянуть руку, а рук не разжать.
    Крестом сложены руки, так сошел с колокольни и рассказал, что видел и слышал и что с ним стало: крестом сложены руки.
    А наутро по обедне Филипп простился с домом, со старухой. Всем миром проводили Филиппа. И пошел он из родного погоста мимо изб осиротелых по дальним широким страдным дорогам, укрепляя народную думу, силу и веру -- пострадать за родимую землю.

    1914 г.

    За Родину
    -- В три стороны тебе воля, -- иди, куда хочешь, гуляй вовсю, а в четвертую -- родную сторону ни по-ногу, своих не трожь, за родину проклянет народ.
    Гулял Степан, разбойничал -- вострая сабля в руках, за плечами ружье, охотничал разбойничек: дикая птица, двуногая, с руками, с буйной головой добычей была. Ухачи, воры -- товарищи. Где что попадалось, все тащил, зря не бросал и не проглядывал, что висло висело. И был у него большой дом -- табор разбойный, и хлеба, и одежды, и казны вдоволь, полны мешки серебра. Смолоду было -- лизнул он камень завечный и все узнал, что на свете есть. И не знал уж страха, и не было на свете того, кто бы погубить его мог. И Саропский лес приклонился перед ним к земле.
    Гулял Степан, разбойничал, Турецкое царство разбил; Азовское море и море Каспийское в грозе держал. И полюбил народ Разина за гульбу и вольность его: отместит разбойничек обиду народную!
    Ночь ли темная, или напрасная кровь замутили вольную разбойную душу, нарушил Степан завет родителев, пошел на своих, своих стал обижать -- не пройти, не проехать по Волге, замаял. И вышел у народа из веры.
    -- В три стороны тебе воля, -- иди, куда хочешь, гуляй вовсю, а в четвертую -- родную сторону ни по-ногу, своих не трожь, за родину не простит, проклянет народ.
    Вот он с разбою ехал по Волге. Никто его не встречает, один страх стоит по Волге. Мимо Болгар проезжал, про прежнюю вспомнил -- про свою первую пощаженную встречу. Что-то скучно ему...
    "Дай к ней зайду!"
    Вышел Степан из лодки, завернул к купцову полукаменному дому -- было когда-то в доме веселье, знавал и разгул ку.
    Отворила дверь сама Маша. Смотрит, глазам не верит -- Стенюшка ли это милый?
    -- Что, Егоровна, али стар уж стал? С Жегулиной горы гость к тебе.
    Посидели молча. И вспоминать не надо.
    -- Что-то мне скучно, Маша.
    А она только смотрит. Вспоминать не надо! И вспомнила, обиду вспомнила и простила, за себя простила, и другую вспомнила обиду -- и не простила.
    -- Истопи мне, Машенька, баню, как бывало.
    -- Ладно! -- и хотя бы глазом моргнула, как камень.
    Истопила Марья баню, снарядила в последний раз дружка. А сама на село.
    -- Стенька парится в бане! -- кричала на все село.
    Взбулчал старшина, нарядили народу -- кто с дубиной, кто с топором, кто с косой, кто с ружьем.
    Там гвал, тут гамят.
    -- Давай его сюда!
    -- Иди к нему!
    -- Чего глядишь-то!
    -- Тащи его! А ни с места.
    А проходил селом странник, старый старик.
    -- Что у вас за сходка? -- спрашивает старик.
    -- Хотим Стеньку изловить. Посмотрел старик, покачал головой.
    -- Где вам, братцы, его пымать! Разве мне...
    Поумолкли.
    Снял старик шапку, три раза перекрестился и пошел к купцову полукаменному дому, подошел к бане.
    Тихим голосом сказал старик:
    -- Степан!
    Громко ответил Стенька:
    -- Эх ты, старый хрен! Не дал ты мне помыться.
    А уж значит судьба, делать нечего, стал собираться.
    И вышел Степан из бани. Поглядел на все стороны, перекрестился и пошел за стариком.
    Тихим голосом сказал старик:
    -- Старшина, давай подводу!
    Не галдел народ. Как стояли, так и замерли -- кто с дубиной, кто с топором, кто с косой, кто с ружьем.
    Посадил старик разбойника на телегу, сам впереди сел -- и с Богом.
    Так и привез в город.
    -- Нате вот вам разбойника Стеньку Разина в каземат.
    Сбежался народ. Топчутся, не знают, как подступить. Исправник говорит:
    -- Надо в железо его сковать.
    Побежали за кандалами. Принесли кандалы. Заковал его кузнец.
    Стенька тряхнул ногой, и железы прочь полетели.
    -- Глупые, не поможет тут железо, дайте я его свяжу!
    Взял старик моченое лыко, ноги и руки лыком связал.
    -- Ну, готово, теперь ведите.
    Степан поглядел на старика.
    -- Прости, дедушка!
    А старик будто не слышит.
    -- Прости, дедушка!
    Старик нахмурился.
    -- Прости меня! -- в третий раз сказал Степан.
    Поднял посох старик...
    -- Не прощу
    И пошел такой старый, не простой, бездомный странник, не оглянулся, пошел по дороге туда, где тихо поля родные расстилаются и лес нагрозился.

    1914 г.

    Солдат-доброволец

    1
    Три сына росли у Касьяна. А по тем местам такие были дряби да грязи, -- не пройти, не проехать.
    Вот и говорит Касьян сыновьям:
    -- Вы, детушки, теперь выросли, давайте-ка миру послужим, замостим мостами дрябь, чтобы людям ходить хорошо было.
    И три года мостили, осталось последний гвоздь вколотить, -- будет путь во все стороны.
    Старший сын мостил через мхи, приустал, прилег отдохнуть под мостом и слышит, идет через мост старичок и Бога молит:
    -- Дай, Господи, кто этот мост мостил, чего попросит, то и дай.
    Вышел старшой к старичку:
    -- Мы мостили, три брата нас, да батюшка.
    -- Что тебе надо? -- спросил старик.
    -- А мне много не надо, а чтоб ни за чем в люди не ходить, дома жить.
    -- Так и будет.
    И пошел старичок своей дорогой.
    На другой день середний сын прикорнул под своим мостом, и тот же старичок идет и Бога благодарит. И, как старшой, пожелал середний сын:
    -- Ни за чем в люди не ходить.
    -- Так и будет, -- посулил и ему старик.
    На третий день сидит под мостом малый сын. Идет через мост старичок, молит Бога.
    Выходит малой.
    -- Что тебе надо? -- спрашивает старик.
    -- А хочу я царю-батюшке помогать, хочу в солдаты идти.
    -- Трудное дело, Иван, да и молод еще! -- сказал старик.
    -- Нет, я пойду!
    -- Ударься о землю! -- приказал старик.
    Ударился Иван о землю и стал оленем. Бегал, бегал, из сил выбился, прибежал к старику.
    -- Был олень, стань рысью! -- сказал старик.
    И стал Иван рысью и побежал, уморился и назад идет.
    -- Был рысью, стань соколом!
    И уж соколом полетел он и много летал, примахались крылья, спустился.
    -- Был соколом, будь мурашом!
    И обратился Иван в муравья, уж ползал, ползал с ветки на ветку, с прута на пруток.
    -- Ну, довольно.
    И стал Иван опять человеком.
    -- Бог тебя благословляет на службу, -- сказал старик, -- служи верой и правдой. Когда будет нужно, ударься о землю -- и станешь оленем, рысью, соколом и мурашом.
    И пошел старичок своей дорогою.
    Стали братья жить-поживать, каждый своим делом занялся, на что Бог благословил. Старшой промышлял торговлей, и дело хорошо пошло, средний на земле хозяйствовал и тоже не жаловался, а меньшой Иван, -- так уж знать ему на роду написано, -- как сделалась завороха-война, занабирали народу, и пошел он охотой в солдаты.

    2
    Целый год шли войной. Дал Бог, повоевал царь много земель, победил неприятеля, и пришло время перемирию.
    Все цари собрались на собрание, все в коронах. Хватился наш царь, где корона? -- без короны в собрание не пускают, -- а корону-то дома забыл. И дают царю три дня сроку, а то назад отберут все земли или опять войну начинай. Что поделаешь, надо корону! И заразыскивал царь народу, кто может в трое суток домой сходить и назад с короной придти?
    Да кому это возможно, -- год ведь шли! -- отказываются.
    И выискался Иван. -- Я схожу.
    Обрадовался царь:
    -- Вот что, Иван, исполнишь, -- дочь за тебя отдам.
    Написал царь письмо царевне и с царским письмом снарядил в путь солдата.
    Вышел Иван из виду вон, да как ударится о землю -- и стал соколом и полетел.
    Через реки летит соколом, по полям -- оленем, сквозь леса -- рысью, так и шел и шел.
    В сутки добежал оленем. Народ кричит:
    -- Хватайте! Хватайте!
    А старые люди головой качают:
    -- Ой, не весть ли от царя? Прямо ко дворцу бежит.
    И несдобровать бы оленю, -- самоход задавит, -- да он муравьем обернулся и муравьем попал во дворец на верхи к царевне и там стал солдатом.
    Ужаснулась царевна.
    -- Как, -- говорит, -- ты вошел, солдат, и по какому случаю?
    Солдат ей письмо от царя и рассказывает, как донес письмо.
    Не верит царевна: год шли войной, как в одни сутки поспеть!
    -- Я тебе покажу, царевна!
    И ударился солдат о землю и стал соколом.
    А царевна из него перышко вытянула да в платочек.
    -- А еще как?
    И стал он оленем.
    Царевна у него рожка отломила и опять в платочек.
    -- Еще покажи!
    И стал он рысью.
    Царевна у него шерстки клок вырвала и к рожку в платочек.
    -- А как, -- говорит, -- во дворец попал?
    -- Я мурашом вполз.
    И обернулся муравьем.
    А царевна из него бочечку-яичко вытянула да в узелок завязала.
    И поверила. Дала ему царскую корону и письмо отцу написала.
    Забрал солдат корону, запрятал письмо, обернулся соколом.
    -- Прощай, царевна! -- и улетел.
    Ближней дорогой, как сокол, долетел Иван до моря. И всего ничего оставалось, да устал, вздумал отдохнуть малость и повалился на берег.
    А у моря два солдата на часах стояли: Хайлов да Ваганов, -- корабли стерегли. Видят солдата на берегу, пошарили, хвать, а у него царская корона да письмо от царевны.
    -- Ой, -- говорит Ваганов, -- уж не вор ли?
    -- Вор не вор, а прощелыга. Так оставить невозможно.
    И давай будить Ивана. Уж головой били о землю и все ему ребрышки посчитали, а он и ухом не ведет, -- очень уморился. Ну, пеняй на себя, долго разговаривать некогда, и живо на корабли. И вовремя к царю с короной поспели.
    На радостях царь забыл про Ивана: тут дело такое, не до Ивана.

    3
    Думал Иван часок отдохнуть, разоспался, и ночь наступила, а он спит и спит. В полночь вышел внучок Водяного на бережку поиграться, -- на море тишина стояла, ни кораблика не плавало в море, -- увидал внучонок Ивана, сграбастал да в море, к деду.
    -- Дедушка, дедушка, я тебе солдата поймал.
    Видит дед, человек не худой:
    -- А пускай с тобой гуляет.
    Ну, и остался Иван жить у царя Водяного при его внучонке.
    И месяц прошел, и другой, и третий, -- много прошло. Кормят и поят Ивана, да скучно. И запечалился Иван, отстал от еды. Думы-то там, на земле:
    "Уж, поди, -- думает, -- царь мир заключил, то-то там весело".
    -- Что, Иван, аль стоскнулся о белом свете? -- спрашивает Водяной.
    -- Хоть бы глазком поглядеть! -- запросился Иван.
    -- Ладно, выпущу тебя на часок, а боле не бывать! -- да как крикнет ребят.
    И откуда взялось, собрался народ -- все были набросаны в море! -- и живо его со дна вынесли и на островок положили.
    Ударился Иван о землю и соколом улетел.
    Море за ним, -- подымалось, подымалось, -- а уж высоко, не утянуть, так и улетел.
    Отлетел Иван от моря и пошел. Дошел до деревень, спрашивает:
    -- Что, крещеные, вернулся царь с войны?
    -- Да уж месяца два будет, -- говорят Ивану.
    Он дальше, все идет и идет, пришел в город. И остановился у нищей старухи Волкивны.
    -- Что это у вас все песни поют?
    -- А как же, -- говорит Волкивна, -- за солдата Хайлова царская дочка замуж выходит: достал царю корону мир заключать! А товарища его царь первым генералом сделал: тоже старался. Да, слышно, царевне-то неохота. Завтрашний день дает царь пир с музыкантами, через три дня свадьба.
    -- А нельзя ли мне, бабушка, на царевну посмотреть?
    -- Чего же нельзя, надень музыкантское платье и иди на пир.
    А был у Волкивны приятель из музыкантов, помер, а мундир завещал старухе: Волкивна его у себя под подушкой держала.
    Нарядился Иван в музыкантское платье и на пир, сел с музыкантами.
    Царевна с женихом прогуливается, а тот товарищ его за ними ходит. Подошла царевна к музыкантам.
    -- Не слыхал ли кто, как солдат царю корону достал мир заключать?
    Никто ничего не отвечал.
    Тут поднялся Иван.
    -- Я, -- говорит, -- про такое не слышал, а сам в старину так делал: обернусь соколом и лечу, через реки -- соколом, по полям -- оленем, сквозь леса -- рысью, а где надобно и мурашом.
    -- А теперь можешь?
    -- Могу.
    Вышел Иван на площадь, ударился о землю и соколом полетел, подлетел к царевне.
    А царевна вынула из платочка перышко, приложила.
    -- Вот, -- говорит, -- тут и было.
    Обернулся Иван рысью.
    Царевна шерсти клочок приложила, и пришлось. Бегал Иван оленем, ползал муравьем. И рожка, и бочечку приложила царевна, и все пришлось.
    И говорит царевна отцу:
    -- Вот, батюшка, мой суженый, вот кто корону достал!
    Тут Хайлов и Ваганов в ноги царю, повинились: не хотели губить человека, да так уж вышло.
    Царь их выдал Ивану и сейчас же за свадьбу.
    Повенчался Иван на царевне и стал жить-поживать. А товарищей отпустил на волю: Бог с ними, и так натерпелись, бедняги.

    1914 г.

    Доля солдатская
    Сидел солдат в окопах, и осень сидит и зиму сидит, и захотелось ему на родине побывать.
    -- Хоть бы, -- говорит, -- черт меня туда снес, глазком взглянуть!
    А он тут-как-тут.
    -- Ты, -- говорит, -- Королев, меня звал?
    -- Звал.
    -- Домой захотел?
    -- Да мне бы на недельку.
    -- Изволь, на три, -- черт растопырился, -- давай в обмен душу!
    -- А как же я службу брошу?
    -- Я за тебя.
    И решено было у солдата с чертом: солдат неделю и другую и третью на родине проживет, а черт это время в окопах просидит.
    -- Ну, скидывай! -- сказал черт солдату.
    Солдат снял с себя шинель, шапку, подал черту и ружье отдал. И не успел опомниться, как очутился дома.
    А черт кое-как ремни подвязал и залег с ружьем.
    Дело-то ему непривычно, думал, что как-нибудь обойдется, а в первую же ночь хвост к земле примерз, уж отдирал, отдирал, едва высвободился. А ничего не поделаешь, -- служба! Да и голодно: привык по трактирам шататься, а тут тебе не трактир. И сам уж не знает, что в голову полезло: известно, какая уж совесть, а тут послали выбивать штыками, -- рука не подымается, вроде как жалко.
    Неделя прошла, -- за год показалась. Полегоньку завшивел черт, а бородища отросла во! -- ни на что не похоже.
    Так и сидел черт в окопах, мерз да зубами щелкал. И уж чья-то добрая душа черту в окопы кисет прислала. Ко хвосту его черт приделал, а легче не стало.
    Наконец-то настал срок солдату.
    Простился солдат с домашними.
    -- Невозможно, -- говорит, -- больше оставаться, прощайте! -- и опять попал в окопы.
    А черт, как завидел солдата, все с себя долой.
    -- Ну, -- говорит, -- с вашей и службой-то солдатской! И как это вы терпите?.. -- да стрекача из окопов, забыл и про душу.

    1914 г.

    Шишок
    Если другой раз и человека нипочем не берет пуля, то против нечистой силы что плевок, что пуля.
    Стояли солдаты в земле не нашей, очереди дожидались и заскучали, стоявши. Вот он и задумал подшутить над ними.
    -- Стреляйте, -- говорит, -- в меня, сколько влезет, мне ничего не будет! -- и стал сам мишенью.
    Ну, и выискались охотники, нацелятся -- выстрелят, а он сейчас же пулю из себя, и несет тому, что стрелял.
    Диву давались солдаты.
    А был один старичок в обозе, -- угодники-то нынче, слышно, все туда, на войну ушли! -- и говорит старичок солдатам:
    -- И чего вы, други, мудрить над собой даетесь, да и добро попусту изводить грешно!
    -- А как бы нам, дедушка, его осилить?
    -- А очень просто, -- старичок-то все знал, -- только зря не годится: отместит, окаянный.
    Стали приставать к старику, скажи да скажи. А уж шишок, видно, сметил и что-то не слышно стало. Старичок и открыл тайность.
    -- Очень просто: пуговицу накрест разрежь, заряди ружье и стреляй, -- завертится!
    Ну, схватились было искать, туда-сюда...
    А тут такое пошло, не до того уж: вдруг повалил настоящий, гляди, не зевай, -- силища страсть, и откуда только берется, так и прет.
    Да Бог дал, из беды вышли.
    Отстал от товарищей Курин, из третьей роты, не завалящий солдат, во! -- папироску закуришь. Туда пойдет, нет дороги, повернет в сторону, -- и того хуже. Так и пробирался на волю Божью, а уж едва ноги волочит, ой, пришлось туго!
    Бредет Курин мимо пруда и видит: сидит на плотине... узнал, он самый, ногами в воде бултыхает, а рожу на Курина, язык высунул, дразнит:
    "Что, мол, ничего, солдат, не сделаешь!"
    И так это Курину досадно стало, вспомнил он старичка, про что старичок-то сказывал, подошел поближе к плотине, живо отхватил пуговицу, зарядил ружье, прицелился да как трахнет.
    Так того в прах.
    -- Ага! -- словно обрадовался кто-то. Только и услышал Курин, ноги соскользнули. И сказывали, без вести солдат сгинул.

    1915 г.

    Солдат

    1
    Служил солдат царю верой и правдой, за родину терпел и трудился, во скольких боях побывал, уж смерть как на него зубы точила, да Бог миловал, цел остался. А вернулся, нет у него ни угла, ни крова, три сухаря в сумке, -- доживай век, как знаешь!
    И пошел солдат, куда глаза глядят.
    Вот ходит он день, и другой, и третий, кончил все сухари и, хоть ложись, да протягивай ноги, нет больше сил...
    И видит солдат, идет ему навстречу человек такой чудный.
    -- Куда идешь, солдат?
    -- Куда глаза глядят, добрый человек! -- и рассказал солдат всю свою жизнь, как служил царю верой и правдой, за родину терпел и трудился.
    -- Ну, правильно ты прожил, солдат, в сем веке, ступай в царство небесное!
    А это сам Господь был.
    Поблагодарил солдат за такую милость.
    "Вот когда поживу-то!" -- и пошел по дорожке направо.
    Долго ли, коротко ли, достиг солдат райского места.
    И уж такая там благодать: какие поля, какие луга! -- ходит солдат, только диву дается. Насмотрелся, нагляделся всяких чудес, покурить захотелось, а табаку ни крошки. Вот он и туда заглянет, и сюда зайдет, -- здания все огромадные, как дворец, ни одной лавчонки.
    А шли из лесочка праведные старцы. Солдат к ним:
    -- Покурить больно хочется, нельзя ли как, старички, табаку раздобыться!
    -- Какой такой табак! Что ты, солдат, нешто тут этим балуются?
    И так его пошуняли, уж не рад, что связался.
    Сильно солдату досталось. А курить смерть хочется.
    -- Может, где его тайная продажа есть? -- да местностей-то он не знает и спросить уж боязно.

    2
    И пошел солдат, куда глаза глядят.
    И опять ему навстречу тот человек, такой чудный.
    -- Что это ты, солдат, голову повесил? Или тебя кто обидел?
    А это сам Господь был.
    -- Терпенья нет, курить хочется.
    -- Ну, коли так, ступай по той вон дорожке: там все есть!
    Поблагодарил солдат, повернул налево, да скорей в путь.
    А уж бесы бегут навстречу, лапками так и разметывают. И припекать стало, да солдату что, -- видывал и не такое: один вошиный зуб чего стоит!
    Обступили бесы, жужжат, что пчелы.
    -- Что тебе, солдат, угодно? Да не надо ли чего? Да мы все тебе, что хочешь! Рады служить! Приказывай!
    Солдат от них отбиваться, -- летели бесы, как пули, -- ну, где на землю приляжет, где ползком. Как-никак, добрался до самого пекла.
    -- Дайте, -- говорит, -- местечко, передохну малость. Тут его бесы под ручки, посадили в угол, вроде, как у плиты жаркой.
    -- А что, табачишко найдется? -- спросил солдат бесов.
    -- Есть! Сколько хочешь!
    -- Да не хочешь ли папиросов?
    -- Все равно, что есть, то и ладно.
    И натащили бесы махорки -- страсть! Кури, сколько влезет.
    Покурил солдат хорошо, и вздумалось ему вздремнуть с пути. Да только это дело не сладилось. Стали бесы его прижимать: кто за руку дернет, кто за ногу, кто коготком погладит. Он уж что-что ни делал, нет, лезут!
    День прошел и другой прошел, и стал пообвыкать солдат в пекле. Табак, слава Богу, есть, и опять же тепло, жить можно, и одно только тошно: уж очень пристают. И пустился на выдумки, как бы так оградиться от нечистой силы.
    Вот взял солдат шнур, вынул кусочек мелку, намелил шнур и давай мерить пекло.

    3
    Сначала-то бесы ничего, только под руку подталкивали, а потом смекнули, должно быть, что затевает солдат неладное, подскочил один черт...
    -- Что ты, -- говорит, -- солдат, делаешь?
    -- Разве ослеп, не видишь, меряю: церкву хочу поставить. У вас тут и помолиться негде.
    Как бросится черт к главному черту.
    -- Дедушка, погляди-ка, солдат-то что выдумал, хочет церкву у нас поставить!
    Поднялся сам, пошел проверить.
    И правда, трудится солдат, ползает со шнурком -- пекло мерит: хочет в пекле церкву поставить.
    -- Он еще и нас заставит молиться! -- захныкали бесы. Ну, сейчас же отрядил главный бес послов в небесное царство с жалобой на солдата.
    -- Какого солдата прислали в пекло! Хочет церкву поставить! Нешто это возможно, в пекле -- церква!
    -- А зачем таких к себе принимаете? -- сказали в царстве небесном.
    -- Да возьмите его от нас! -- просят бесы.
    -- А как его взять, раз сам пожелал. Так ни с чем и вернулись.
    -- Что нам теперь, бедным, делать, закадит, замолит нас солдат несчастных! -- завопил сам их главный.
    Тут, откуда ни возьмись, выскочил один бесенок, пискун называется, так, востроносенький.
    -- Сдери, -- говорит, -- дедушка, с меня кожицу, натяни барабан и пускай с барабаном выйдет кто за ворота и забьет тревогу. Солдат живо сам уйдет.
    Ведь, какую умную штуку придумал, даром что и звания-то -- пискун!
    Содрал дед с бесенка кожу, натянул барабан.
    -- Смотрите ж, -- наказывает чертям, -- выскочит солдат из пекла, и сейчас запирайте ворота, а то еще, чего доброго, опять ворвется, и уж пропадай с ним!

    4
    Забили черти тревогу.
    Солдат как услышал барабанный бой, да сломя голову бежать из ада, всех чертей распугал, словно бешеный. Выскочил за ворота.
    А им только того и надо, -- ворота хлоп и заперлися.
    Осмотрелся солдат: никого, и тревоги больше не слышно. Повернул назад, торкнулся, -- заперто. Давай стучать.
    -- Отворяйте, черти! Ворота сломаю!
    А они из подворотни только хвостиками помахивают:
    -- Нет, брат, дудки! Ступай, куда хочешь, нам без тебя веселее. Не пу-устим!
    Куда теперь солдату?
    Слава Богу, что еще кисет с чертячьей махоркой цел! Покурил солдат с горя и пошел, куда глаза глядят.
    Шел, шел и повстречался ему тот человек, такой чудный.
    -- Куда идешь, солдат?
    -- И сам не знаю. Выперли меня черти.
    -- Ну, куда ж я тебя, Устинов, дену? Послал в царство небесное -- не хорошо, послал в ад, -- и там не поладил.
    -- Да хоть на часах где постоять!
    -- Ладно, становись у тех врат, видишь. Да смотри, зря никого не пускай.
    А это сам Господь был.
    Сам Господь ко своим вратам небесным поставил на часы солдата.
    Поблагодарил солдат и пошел, стал на часы. И вот идет... глазищи выпятила, зубы оскалила.
    -- Кто идет?
    -- Смерть.
    -- Куда?
    -- К Богу.
    -- Зачем?
    -- За повелением, кого морить прикажет.
    -- Погоди, -- остановил солдат, -- сам пойду, спрошу!

    5
    А было повеление от Господа Бога, чтобы три года морила смерть самый старый люд.
    Солдату жалко, -- стариков стало жалко.
    Вышел и говорит смерти:
    -- Ступай, смерть, по лесам, грызи три года самый старый дуб.
    Заплакала смерть:
    -- И за что Господь так прогневался, -- посылает дубы грызть!
    А ослушаться не смеет, и побрела в лес. И три года шаталась там, в лесу там, выбирала вековые дубы, подгрызала их под корень, три года трудилась ночь и день.
    Изошли три года, и воротилась смерть к Богу.
    -- Зачем опять? -- остановил солдат.
    -- За повелением, кого Господь прикажет морить.
    -- Погоди, я сам пойду.
    И было повеление от Господа Бога три года морить смерти молодой народ.
    А солдату жалко: братьев вспомнил, -- ведь, всех их уморит смерть.
    Вышел и говорит смерти:
    -- Ступай назад, три года точи молодые дубки. Так Господь приказал.
    Заплакала смерть:
    -- И за что, Господи, на меня гневаешься!
    А ослушаться нельзя: не по своей воле смерть смертью по миру ходит, не сама берет, а повеленное. И побрела в лес и три года точила молодые дубки, измаялась.
    Изошли три года, вернулась смерть за повелением.
    И в третий раз не допустил ее солдат, сам пошел.
    А было повеление от Господа Бога три года морить смерти младенцев.
    Жалко солдату, -- ребятишек жалко.
    И велел солдат смерти идти опять в тот самый лес, три года по кустикам лазать, заячью долю есть.
    -- Господи, за что Ты меня мучаешь! -- заплакала смерть, а пошла, и три года по кустам питалась листьями, извелась вся: известно, не заяц, на листочках-то долго не продержишься!
    Идет... едва ноги передвигает. Ветер подует -- так от ветру и валится.
    "Ну, -- думает, -- расцарапаюсь с солдатом, а дойду сама до Господа Бога. Девять годов Он меня наказует!"
    Солдат окликнул.
    Молчит, лезет на крыльцо.
    Тут солдат ее за горбушку. А та его косяшкой. И такой поднялся шум, не дай Бог.

    6
    И выходит тот самый человек, такой чудный.
    -- Что такое?
    А это сам Господь был.
    Упала смерть Ему в ноги.
    -- Господи! За что на меня прогневался? Девять годов я мучаюсь, по лесам таскаюсь: три года вековой дуб грызла, три года дубки точила, три года глодала листики.
    А солдат винится: простит его Господь, очень уж жалко ему народа!
    И повелел Господь девять годов носить солдату смерть на закорках, кормить орехом, чтобы смерть поправилась.
    И тотчас смерть так и села верхом на солдата.
    А солдат -- делать нечего, Божье повеление! -- встряхнул ее и повез. Уже возил он ее, возил по лесу, у орешенья, нажралась смерть орехами.
    -- Вези, -- кричит костлявая, -- прокати меня, солдат, по дубравушке! -- и залопотала что-то по-своему, песню что ли смертную.
    Песня-то песней, Бог с нею, пускай себе, да трудно с такою ношей, а крепится -- повеленное надо исполнить.
    Приостановился солдат, вытащил из-за голенища кисет, закурил.
    Увидала смерть.
    -- Солдат, дай и мне покурить!
    А солдат ей кисет, -- развязал.
    -- Полезай, -- говорит, -- и кури, сколько хочешь.
    Известно, смерть в чем-в чем, а насчет табаку плохо, и что и к чему, ничего тут не понимает.
    И юркнула в кисет.
    А солдат, не будь дурак, закрутил кисет, да за голенище. И уж налегке пошел опять ко вратам небесным, стал на часы, как ни в чем не бывало.
    И идет тот самый человек, такой чудный, увидел солдата.
    -- А смерть где?
    -- Со мной.
    -- Где с тобой?
    -- Да за голенищем.
    -- А ну, покажи?
    Солдат мнется: выскочит смерть из кисета, засядет на закорки и опять носи ее.
    -- Покажи, я тебя прощаю.
    Солдат вытащил кисет, развязал.
    А смерть -- у! так и скаконула на него, да прямо на плечи.
    -- У, солдатик!
    И повелел Господь Бог смерти уморить солдата.
    Соскочила смерть на землю.
    -- Ну, солдат, слышал?
    -- Слышал, такая воля Божья! Стало быть, помирать надо.
    Тут его смерть и уморила

    1914 г.



    За Русскую землю


    Вечером на Невском встретил я новобранцев. Из трамвая я их увидел. Очень их много было -- целый полк, и такие все молодцы -- один к одному, в новеньких полушубках и шапках барашковых.
    Кто-то из трамвайных соседей моих сказал, что это ратники, а гонят их издалека.
    А как они шли ходко и твердо!
    Две молодые бабы едва поспевали, бабы бежали обок. Что говорить, под стать мужьям, такие же. Но как они бежали и, кажется, будь у них крылья, они полетели бы! И глаза такие, ну, как из сказки, у Василисы, глаза, как колодцы.
    Я соскочил с трамвая. Весь полк пропустил. Перешел на тротуар и с другими прохожими, -- все мы очень торопились, -- нагнал у Литейного средние ряды.
    А как они шли ходко и твердо!
    Никогда не забуду, как у Аничкова моста один вышел из ряду. И Василиса остановилась.
    Пусть же будет для них этот каменный мост калиновым -- счастливый! -- и они поцеловались.
    Не оглядываясь, побежал он догонять товарищей, а она пошла назад. И все оглядывалась. Пройдет немного и оглянется, и опять идет, и опять оглянется. И уж за трамваями скрылись казенные повозки с сундуками, и в вечернем сыром тумане лишь вспыхивали огоньки фонарей трамвайных, а она все оглядывалась, точно и сквозь туман непроглядный видела, и не могла не оглянуться, не могла наглядеться...
    Оттого ли, что кормилицей моей была солдатка... и вот я почувствовал от ее слез горьких так близко всю горечь разлуки. Я словно вспомнил и те часы, когда она, захлебнувшись от слез, меня кормила, и те ночи, когда я кричал от ее затаенной тоски.
    У Знаменья Василису встретила закутанная в клетчатый платок старуха в стареньком полушубке, -- это его мать. Не угнаться было за сыном, и с вокзала дошла она до Знаменья, тут и поджидала.
    И я видел, как обе стали перед образом, тут за оградой, и как старуха-мать, кладя крест своей землистой темной рукой, долго и крепко держала сложенные для крестного знамения пальцы на темном, как родимая земля, изборожденном лбу, -- к Знамению, последней заступающей защите... к кому же ей обратиться в ее горькой разлуке? -- помиловать просила, еще раз увидеть сына и уж навеки закрыть глаза, от земли уйти в родимую землю, за которую шел умирать ее сын.
    И потом я видел, как они переходили площадь мимо памятника к вокзалу и как старуха-мать вдруг обернулась и истово перекрестила вслед великим благословением своим на жизнь и смерть -- сама земля наша сына своего.
    Как-то вечером выбрался я по соседству к знакомым. С войны у них не был, а раньше, приходилось, засиживался и за полночь, и помню, запала мне одна особенность их дома: встречал меня всегда швейцар -- молодой такой толковый парень Иван, а выпускала жена его Ольга. И это, как мне однажды объяснили, такой уж завелся распорядок них: они недавно женаты, и вот Ольга, чтобы не будить мужа: -- ему, ведь, целый день у двери дежурить! -- сама по ночам вставала отворять дверь.
    Какая трогательная заботливость! Оба молодые, оба здоровые -- как берегли друг друга!
    И мне запомнилось: Иван да Ольга.
    Против обыкновения, у дверей никого не оказалось, и я сам поднялся на лифте. Я себе объяснил это тем, что по нынешнему времени мало ли какой случай: -- в доме был лазарет, -- и всегда могли куда-нибудь услать Ивана. Не засиживаясь поздно, ушел я из гостей вовремя, и, хотя еще был час до полночи, у дверей я встретил не Ивана, а Ольгу. И сразу не узнал: в черном платочке и какая-то красная, не похожая на Ольгу Зазнобину.
    Тут только я понял, -- конечно, Иван на войне!
    -- Что ж, Иван, -- спросил я, -- пишет с войны? Ольга, не отвечая, пошарила где-то у себя на груди и подала открытку.
    И мне сразу бросилось -- с красным крестом штемпель и число... совсем на днях!
    "Дорогая Оля! Пишу Вам неприятный привет, что Ивана Зазнобина убили ружейным огнем в правый глас на пруцкой границе у города Гостиннова, больше писать нечего".
    -- Не помиловал Господь! -- сказала Ольга и посмотрела, как там, на мосту Василиса, нет, не так...
    Мне хотелось сказать ей... но увидев эти глаза -- как она посмотрела: "не помиловал!" -- я вернул ей открытку и пошел...

    1914 г.

    Белая Пасха


    Как настанет на Поморье тёмно время холодное с трескунами морозами -- нет конца зимы. А придет Спиридон, станут дни прибывать на овеяно зерно, тут поднимется ветер и дует и дует, а за ветром -- белая кутня с виньгом, со свистом, как закуделит: глаз раскрыть не моги!
    Поп Вакул с дьячком Яковом только и знай, что печку топили. Да дрова-то попались не колки. Уж Яков язык от колокола отвязал, языком по обуху колотил, так дрова и колол.
    Печь ли жаркая, кутня ли белая, выбили из ума дни попа.
    "Посту-то надо быть конец, -- думает Вакул, -- а когда Пасха, Господь ведает!"
    И посылает дьячка.
    -- Сходи, -- говорит, -- Яков, к попу Анике на за-реку, спроси, когда Пасха?
    А поп Аника -- за десять верст от Вакулы, и дело его ничуть не лучше: до церкви не дойти, за снег запнешься. Поп Аника о ту пору сам задумался и своего дьячка шлет к Вакуле за тем же.
    Вот на полпути Яков и встретил кума. И что им делать, не знают. Стали посередь дороги, смотрят, где на деревне печь топится, и решают идти на дымок, спросить, не знает ли кто из крещеных. Идут по деревне, а уж в вечерях было, и видят, старуха Савиха молока крынку тащит.
    -- Бабушка, куда с молоком-то бежишь?
    -- Что вы, деточки, ведь, завтра Пасха!
    Кум -- к Анике, Яков -- к Вакуле.
    Пришел Яков, а уж ночь.
    -- Батюшка, завтра Пасха, пора к заутрене звонить.
    Всполошился Вакул.
    -- Беги скорей, звони!
    Яков бегом на колокольню, хвать, а у колокола языка нет. Эка напасть! Слез с колокольни, взял лопату и давай у овина, где дрова колол, снег разрывать, и пока-то искал язык, да нашел, да привязал, стало светать.
    Тут и народ понабрался, свечи зажгли -- огоньки пасхальные.
    Взял Вакул крест, -- руки стынут, -- и стал градить крестом.
    -- Христос воскрес!
    И запели по-пасхальному.
    А на воле кутня куделит, заливается со свистом, с виньгом, валит белые сугробные забойни.
    -- Христос воскрес!
    Слушает Савиха, красный огонек свечи колыбается, вспоминает бабушка...
    "Где-то деточки горемычные?"
    И словами старыми молит и просит за родимое Поморье, за землю крещеную.
    -- Христос воскрес!
    По пустынному Поморью глубоки снеги.

    1915 г.

    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (06.07.2022)
    Просмотров: 196 | Теги: даты, русская литература
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1942

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru