Русская Стратегия

      Цитата недели: "С ужасом внимает душа грозным ударам Суда Божия над Отечеством нашим. Видимо, оставил нас Господь и предает в руки врагов наших. Все упало духом, все пришло в отчаяние. Нет сил трудиться, и даже молиться! Нет сил страдать и терпеть! Господи! Не погуби до конца. Начни спасение! Не умедли избавления." (Свщмч. Иосиф Петроградский)

Категории раздела

История [1737]
Русская Мысль [249]
Духовность и Культура [323]
Архив [846]
Курсы военного самообразования [75]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    Иван Савин. Дым отечества. II. В деревне

           Вера Осиповна -- учительница и, конечно, голодает хронически. Нос тонкий-претонкий, скулы далеко выдвинуты вперед, лицо как печеное яблоко -- все в мелких морщинах.
           А одета она так комично и жалко: юбка из мешка, на голове платок с давно вылинявшими цветами -- баба Палашка подарила на бедность, ноги в галошах. Вот и все. Да на плечах, вместо теплой шали, покоится нечто среднее между ковром и гардиной: пыльно-желтое, с пушистыми косицами, слегка тронутое молью. Смешно и жалко.
           Молчим. Говорить не хочется, да и не о чем, собственно. Тихо. За окнами -- мокрый снег, слепое зимнее солнце. Я барабаню по подоконнику озябшими пальцами, в десятый раз обвожу глазами стены класса. Истрепанная карта Европейской России. Доска с надписью кривым детским почерком: "В школу приносить мышов строго возприщаица". Над доской -- Ленин, Троцкий, Калинин. Висела еще здесь, во втором отделении, и Роза Люксембург, но сторожиха, юркая старушка, удивительно красочно рассказывающая, как "помещики та енералы убили царя мужичьяго -- Олександру хторого", бросила Розу в печь: "хиба (разве) вона Богородица или царыця: що в классе находиться?"...
           
           Тихо. Вера Осиповна кутается в ковер (нет, это все-таки гардина, кажется) и греет руки у самовара.
           
           -- Чаю хотите? Но предупреждаю: чай у меня советский -- с солью. Откровенно говоря, после такого чая мне все завоевания революции кажутся пустяками, но отказываться неудобно -- обидится.
           -- Стакашку опрокину, Вера Осиповна. Только вы соли поменьше. Я не лакомка.
           Хозяйка тонкими ломтиками режет хлеб. Вздыхает.
           -- Я говорила уже вам, что в прошлое воскресенье сход постановил закрыть школу?
           -- Нет. С чего это им вздумалось? Или поветрие теперь такое -- долой грамотность?
           -- Не разберешь. Одни говорят, что хлеб реквизировать и без школы научиться можно; другие недовольны, что преподавание по-украински. Палашка, та самая, что вот платок мне дала, спрашивала на днях: И чого вы дитэй наших по-мужыцки учыте? По-мужыцки воны и так научатся, а вы их по-паньски, по-русскому навчыте!" Очень многие против отмены Закона Божьего. А больше всего, вероятно, просто не хотят содержать на свой счет школ... Да и не могут, пожалуй, -- большой недород.
           
           Я храбро глотаю микстуру, чаем именуемую, и качаю головой.
           
           -- Плохо вам из Бердичева пишут, Вера Осиповна. Что же вы намерены делать?
           Смеется.
           -- А что я делала до сих пор? Пойду по избам, как странница перехожая. Буду стирать, стряпать, шить, за ребятами присматривать -- привыкла уже. Дадут тарелку борщу и кусок хлеба -- и на этом спасибо. Больно, конечно. Всю жизнь, так сказать, сеяла разумное, доброе, вечное, а пожну милостыню. Но что ж... Как говорит наш дьяк: голодуха, зато "слабода"...
           Вера Осиповна вытирает глаза концом гардины (как будто такой ковер я видел у соседней помещицы в столовой).
           
           -- Или поеду в город. Буду служить.
           -- Ну, это вы что-то совсем неладное задумали. В городах теперь такой дух, что хоть с моста да в воду. Небывалый разлив мерзавцев. А служба... Смешно... Вот взять хотя бы меня, например. Вы думаете, я служу? Ничего подобного. Занимаюсь мелкими кражами. Тащу из архива книги, вырываю исписанные листы, а чистые вымениваю на базаре на хлеб. Это, так сказать, у меня занятие постоянное. А бывают экстренные случаи: в хозяйственном подотделе лежит мука без охраны... На Павловского выписано мясо, а он в отпуску... Так и живем. Противно, но живым в могилу не полезешь, к сожалению. Разве что закопают, как в Симферополе.
           
           В стакане Веры Осиповны плавает большая зеленая муха. Странно, -- зима и вдруг мухи...
           
           -- В деревне тоже не сладко. Пройдитесь-ка по дворам, -- всюду такое недоверие и голодная злоба. По ночам прячут хлеб и от продналогщиков, и от своих. У зажиточных -- мягкая мебель, зеркала до потолка и самогон в каждом углу. У бедных, а таких огромное большинство, невылазная грязь, нечего есть, а самогону -- хоть залейся. Пьют млад и стар. И ругаются. Если бы вы знали, как они ругаются! Я учительствую двадцать три года, знаю крестьянскую жизнь как свои пять пальцев, но никогда раньше такого сквернословия не слышала. Чего тут только нет: и поминание близких до родной дочери включительно, и Бог, и небесная канцелярия, и еще "на семь верст выше". И наряду с таким кощунством -- церковь всегда полна.
           
           Я встаю и начинаю одеваться -- до города не близко, а уже темнеет.
           
           -- Да, вот еще интересный штрих, -- продолжает Вера Осиповна, допивая чай (и муху), -- крестьяне еще с грехом пополам пашут помещичьи земли, но строиться на них, несмотря на выгодные условия, отказываются. Одному -- Степану Олыненку -- и лес уземотдел давал, и налогов обещал не взыскивать, только стройся... А Степан так прямо и сказал председателю: "Спасыби вашому батькови! Я выстрою хату, а барин вернется тай даст мини по шеям!"
           -- С башкой мужик, -- говорю я. -- А насчет банд как у вас? Пошаливают?
           -- Такого добра сколько угодно, господам коммунистам житья нет. Недавно появилась новая -- "сыны обиженных отцов". Разъезжают по ночам в тачанках: специальность -- охота за продналоговцами, тройками и пятерками. Поймают какого-нибудь хлебного агента... жестокость какая... вспорют живот и в окровавленных внутренностях оставляют записочку: "Продналог выполнил". Махновцы тоже нет-нет да появятся. Недели три тому назад ночевали в школе, говорили, что Махно идет не то из Румынии, не то из Польши с большой армией. Не знаю, правда ли...
           -- Ложь. Плуты они, махновцы эти. А Махно я собственноручно повесил бы на первой осине, -- его "братушки" впереди всех ворвались в Перекоп. Заметьте, за месяц до того мой полк рядом с махновской сотней шел на красных. Авантюрист, больше ничего.
           -- Разбросали по селу своего рода прокламации. Показать? У меня -- на русском языке, были и на украинском.
           
           Вера Осиповна долго роется в тюфяке (там же у нее спрятаны на случай обыска: дешевое колечко с бирюзой, какая-то медаль на муаровой ленте, письма) и дает мне две бумажки синего цвета. На первой крупными печатными буквами от руки написано: "Встань, крестьянин и рабочий, коммунистов бить охочий", на второй: "Пятью пять -- двадцать пять, Махно с Врангелем опять".
           
           Выхожу на крыльцо. На ступеньках -- мокрая вата снега. Дует легкий, сырой ветер. Сторожиха, в огромных валенках и тулупе, стоит у ворот и ест семечки, артистически расплевывая шелуху полукругом.
           -- Бабушка, а кто Императора Николая Александровича убил? Старуха смотрит на меня пристально. Потом крестится мелким, бабьим крестом.
           -- Хиба сам не знаешь? Мыныстер Родзянко. И поднялась рука на царя, прости Господи!
           
           Вера Осиповна улыбается, набрасывая на голову ковер (только теперь я убеждаюсь, что это самая настоящая гардина). Лицо ее становится совсем жалким и старым, когда, прощаясь, она говорит:
           -- Так вы, пожалуйста, если будет на примете служба какая -- сообщите. Не могу я уже здесь больше. Не могу, да и только! Пожалуйста.
           -- И вы, значит, мелкими кражами?
           -- Все равно, хоть и крупными. Один мой знакомый, доморощенный философ, говорит, что при советской власти быть честным -- нечестно и бессовестно. И потом...
           
           Мне иногда приходится так туго, что будь я помоложе, не только мелкими кражами пошла бы промышлять, но и собой. Времячко! До-свидания...
           
           Сторожиха дает мне на дорогу семечек, и я быстро иду в М.

        (Русские вести. 1923. 22 февраля. No 199)
          

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (30.10.2017)
    Просмотров: 43 | Теги: Русское Просвещение, русская литература, россия без большевизма, иван савин
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 640

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru