Русская Стратегия

      "Россию создали русские. Сегодня враги России как только не называют русский народ: сборище лентяев, дураки, пьяницы и воришки, люди с "рабским менталитетом”. Но будь русские такими, разве освоили бы они 1/6 земного шара, построили бы великую цивилизацию? Из тысяч и тысяч племен, которые появлялись на свете на протяжении тысячелетий, только единицы смогли создать великую цивилизацию. Русские из этих избранных народов." (Павел Хлебников)

Категории раздела

История [1795]
Русская Мысль [253]
Духовность и Культура [329]
Архив [869]
Курсы военного самообразования [78]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 9
Гостей: 9
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    Во имя Чести и России. Лейтенант Безыменный. Глава 2.

    Приобрести книгу в нашем магазине

    Приобрести электронную версию

    Дверь распахнулась ровно в ту же секунду, что он дернул за шнурок звонка, с трудом поборов столь не свойственную себе робость. На пороге стояла она… То есть почти она. Уже не девочка, а девушка – крепко сложенная, статная – настоящая московская боярышня. Красива ли она? Он никогда не задавался этим вопросом. Она прекрасна и неповторима – и что еще можно добавить к этому? Пожалуй, искатели изысков сочтут, что девушка слишком проста. Это округлое, как у матери лицо, этот курносый нос и пышущие здоровым румянцем щеки – светской барышне полагается «загадочная» бледность и томность, не так ли? Но тем и прекрасна была Юлинька, что не было в ней ничего от «светской барышни», ничего наносного, искусственного, деланного. Она была, как сама природа. А природе не нужно украшений. На Юлиньке и нет их. Платье простое, волосы каштановые в толстую косу уложены, что, перекинутая через плечо, до самого пояса достает… И ведь насколько лучше эта коса глупых шиньонов…

    Вопреки условностям Юлинька сразу подалась вперед и протянула Сергею обе руки:

    - Приехал! – выдохнула. Губы ее дрожали в счастливой улыбке, которую она не умела скрыть в угоду «приличиям», а темные глаза сияли. – Голубчик мой, приехал!

    Сергей крепко сжал ее ладони. Ему хотелось подхватить девушку на руки, закружить, но он не смел. К тому же догадывался, что из-за окон за их встречей наблюдают.

    - Какая же вы стали, Юлинька!.. Как самая прекрасная звезда… Простите, не умею я комплиментов говорить.

    - Так и не говорите. Пустых и трескучих комплиментов всегда есть кому наговорить. А одно слово настоящее… Один взгляд настоящий… Ведь больше ничего-ничего не нужно!

    Да, ничего… Один ее взгляд, одно ее слово… И все тревоги разом отлегли от сердца. Ничего не переменилось меж ними за время разлуки.

    - Но что же это я вас на пороге держу? Проходите же скорее в дом. Вам уж и комната приготовлена. Я сейчас чаю велю… В гостиную…

    И уже влекла за собой в дом, по лестнице на второй этаж… На ходу велела лакею отнести чемодан барина в его комнату, а горничной – подать чай с печеньем в гостиную.

    В гостиной они оказались одни, что немало порадовало Сергея, ожидавшего немедленного знакомства с семейством Стратоновых.

    - Стало быть, это ваш дом? – спросил он, разглядывая висевшие на стенах портреты.

    - Да. Под этой крышей родились и выросли несколько поколений моей семьи. А мне пришлось расти уже в столице…

    - Вас это огорчает?

    - Как может меня это огорчать? Ведь в ином случае мы не встретились бы! А что же вы чай не пьете? Ведь вы с дороги, должно быть, голодны!

    Должен был проголодаться, это верно. Да только не чувствовалось того. Не хотелось ни чаю, ни печенья, столь ароматно пахнувшего. А только говорить с нею, смотреть на нее, иногда касаться руки…

    - Не тяжело ли вам работать в общине? – спросил Сергей, отметив про себя натруженность Юлинькиных рук, столь не свойственную рукам благородных девиц.

    - Ничуть, - живо откликнулась Юлинька. – По правде сказать, я и не знаю, как жила бы теперь без нашей общины. Это была бы очень пустая жизнь, а ничего нет хуже пустоты. Пустота рождает тоску, а тоска – худший из душевных недугов.

    - Такой была бы и моя жизнь без моря. Ах, Юлинька, иногда мне хочется сделаться корсаром, похитить вас и увезти куда-нибудь в Новый Свет, - Сергей улыбнулся. – Простите ли вы мне столь дерзкие мечтанья?

    - Охотно прощу. Хотя и не поддержу. Вы ведь знаете, что я не могу пойти против моей семьи…

    - Я никогда бы и не потребовал от вас такой жертвы.

    - Я тоже иногда предаюсь мечтам, но они слишком сказочны, чтобы говорить о них. А недавно мне подумалось, что, если бы вы служили на Балтике, то мы могли бы видеться чаще…

    - Возможно, но что бы это изменило? Между нами все равно стояла бы та же преграда… А я никак не могу оставить Севастополь. «Силистрию»… Павла Степановича… Там моя семья, Юлинька. И ее я не могу предать так же, как вы вашу.

    - Я понимаю вас. И больше всего мне хотелось бы увидеть столь дорогой вашему, а, значит, и моему сердцу Севастополь!

    А уж как бы хотелось этого ему! Здесь, в ее доме, он вновь чувствовал себя случайным гостем. Этот барский дом, это богатое убранство, эти старинные портреты – все ежесекундно напоминало Сергею о той пропасти, что отделяет его от сидевшей рядом с ним возлюбленной. Портреты… Их много в старой гостиной… Интересно, до какого колена изображены здесь достойные представители семейства Никольских? А он лица матери не помнит, имени отца не знает…

    Юлинька попросила рассказать о кругосветном плавании.

    - Вы теперь весь мир увидели!

    - Моряк видит не мир, а бухты, - улыбнулся Сергей. Однако же, просьбу охотно исполнил. Иной моряк, может, и впрямь только бухты видит, но моряк, являющийся одновременно очами любимой женщины, видит значительно больше, нарочно подмечая детали и краски, высматривая то любопытное, что к морскому делу не относится, но будет занимательно для предмета обожания, не упуская случая сойти на берег и хотя бы бегло ознакомиться с достопримечательностями и жителями очередного города, в который занесла судьба. Живому воображению Юлиньки нетрудно было представить описываемые им края. Кажется, она уже воочию видела Амстердам и Глазго, Дувр и Сингапур…

    - Я на своем глобусе отмечала ваш маршрут и старалась угадать, в какой день в какой порт причалит ваш корабль…

    Глобус подарил ей отец, когда ей было шестнадцать. В доме уже было «земное чрево», по которому приходящий учитель обучал детей азам географии. Но Юлиньке непременно хотелось иметь свой личный глобус. Хоть и смеялся Никита Васильевич странной прихоти дочери, а отказать в ней не мог.

    - Этот глобус запирается на ключ, - она показала маленький ключик, висевший у нее на шее. – В нем я храню все ваши письма. Вам непременно писать надо… Вы так… удивительно описываете море!

    - Это лишь ваша заслуга. Ведь когда я пишу о море, то вижу перед собой ваши глаза. И они не позволяют мне писать дурно.

    Вошедшая горничная доложила, что обед будет подан через полчаса, и что барин Константин Александрович с барыней будут ждать барышню и гостя в столовой. Хотя Сергей был наслышан о непростой истории четы Стратоновых, он все же с некоторой тревогой ожидал встречи с нею. Юлинька, угадав это, подбодрила:

    - Не тревожьтесь, они примут вас, как родного!

    Это обещание не оказалось преувеличением. Стратоновы оказались людьми радушными и на удивление легкими. Они не задавали досужих вопросов, не приглядывались к гостю с преувеличенным вниманием. Со стороны могло показаться, что Сергей завсегдатай этого дома. Константин Александрович, коему общество молодого офицера было куда ближе бывающих у жены писателей и поэтов, пригубив привезенного из Грузии кахетинского вина, стал вспоминать славные страницы персидского похода и обороны Шуши, во время которой он спас жизнь княжне и таким образом познакомился с нею. Сергей с интересом слушал это повествование и при этом любовался прекрасной грузинкой. Точнее, тем выражением лица, глаз, с которым смотрела она на мужа. В нем было столько не потускневшего от времени чувства, что можно было лишь по-доброму позавидовать Стратонову и порадоваться за их семью.

    Взгляд же сидевшей напротив Сергея Юлиньки, казалось, вопрошал: «Ну, что я вам говорила? Разве они не чудесные люди?»

    Чудесные, действительно, чудесные… Сергей уже искренне любил их обоих. Он опасался еще, что княжна заведет с ним разговор о литературе. Хотя и не чужд он был книгам, любил их, да все же как вести о сем предмете беседу с дамой, которая была в дружбе с самим Пушкиным? Непременно в грязь лицом ударишь. Но Лаура Стратонова не говорила ни о Пушкине, ни о Глинке, ни об иных своих прославленных знакомых. Она вообще очень мало говорила в этот день, предоставив это мужу. Когда же тот по окончании обеда откланялся и поднялся к себе, княжна немного задержалась. Перевела задумчивый взор с Сергея на Юлиньку, взяла обоих за руки и сказала:

    - Не знаю, дорогие мои, что ждет вас впереди, но держитесь друг друга, что бы там ни было. Иначе потом не простите себе… А покуда вы оба в Москве, сходите-ка к Корейше. Может, он что и откроет вам о вас.

    - Корейша? Кто это? – полюбопытствовал Сергей.

    - Странный человек… - отозвалась Стратонова. – Он живет в Преображенской больнице.

    - Сумасшедший? – вскинула брови Юлинька.

    - Не знаю, - покачала головой княжна. – Может он и сумасшедший, а только души людские и будущее ему открыты. За то, говорят, и поплатился.

    - Это как же? – спросил Сергей.

    - Отец его священником был. Кстати, тоже странный человек. Чтобы простым священником стать, от дворянства отказался. Дети по его стопам пошли. Иван, который теперь в Переображенке мается, семинарию окончил и даже академию. Говорят, большим умом его Бог наделил. Да только нелюдим был. Сан не принял. Сперва в духовном училище преподавал, а потом в какой-то день встал посредине занятий, вышел из класса да и ушел.

    - Куда?

    - По святым местам. В чем был ушел… В Соловецком монастыре жил, затем в Киево-Печорской Лавре подвизался, а после в пустыне Нило-Столобенской. Там-то прозорливость его проявляться стала. Вора из числа братии изобличил. Потом вернулся в родной Смоленск. Опять преподавал, но недолго. Ушел в затвор, да к нему народ повалил с любопытством праздным. Одна девица замуж собиралась, а он угадал, что жених ее – офицер – уже женат. Тот, как узнал о том, бедному Ивану ноги переломал, едва не зашиб. Это еще перед войной было.

    - А дальше? – Юлинька уже заметно заинтересовалась судьбой обитателя дома умалишенных.

    - Дальше стал он чиновников-казнокрадов обличать, что деньги Государевы, что на восстановление города выделялись, расхищали.

    - И они его к сумасшедшим упекли? – догадался Сергей.

    - Так и было. Упекли… Только в Смоленске в ту больницу народ ходить начал – целое паломничество к мученику за правду началось. Тут-то его в Москву и отправили. А здесь… Времена-то еще какие были! Это сейчас Преображенка больницей сделалась, а тогда – самая страшная тюрьма. Несчастных держали в подвалах на хлебе и воде, цепями приковывали, поливали водой, потчевали рвотными, пиявок к вискам ставили, делали прожоги на руках…

    - Страсти какие! – поразилась Юлинька. – Да это же… средневековье какое-то! Инквизиция!

    - Мы, как и твои родители, в доме странников и убогих принимаем. Среди них бывший санитар той больницы был. Он и страшнее рассказывал. Да не хочу уж повторять… Корейша в таком подвале несколько лет просидел. Но и тут прозорливость его известна стала. Пришла к нему однажды жена самого губернатора Голицына и, когда он ей всю правду сказал о том, чего знать никак не мог, то и начались перемены. Прежнее руководство больницы в отставку отправили…

    - Их бы на каторгу, а не в отставку! – воскликнул Сергей.

    - …а к больным, наконец, стали хоть отчасти по-людски относиться. Ни подвалов, ни цепей, ни прочих ужасов не стало. А Корейше отдельную палату предоставили. Только он все равно на полу да в нечистотах жить предпочитает. К нему теперь посетители ходят. Бедных даром пускают, Корейша их оделяет от тех даров, что состоятельные посетители ему носят. А последние за визит больнице платят на обустройство ее.

    - И что же, пророчит? – недоверчиво спросил Сергей.

    - Тем, у кого на самом деле нужда и несчастье – да. Ну, а праздных охотников до зрелищ и обругать может и водой облить. Я сама не была у него, а одна из горничных наших, Матрена, ходила. Испугал он ее. Говорит, на зверя дикого похож, смердит.

    - «Приятное» зрелище… - усмехнулся Сергей.

    - Юродивые редко на вид приятны бывают, - заметила Юлинька. – Непременно надо сходить к этому человеку. Может нас он не станет водой поливать, но скажет, чего нам ожидать.

    - А уверена ли ты, что хочешь это знать? – уточнила княжна.

    - Хочу, - уверено отозвалась девушка и, взглянув на Сергея, спросила: - А вы? Хотите?

    Ее уверенности у него не было, и поход в сумасшедший дом к несчастному похожему на зверя Корейше его не прельщал. Но он уже видел, что Юлинька загорелась этой идеей. Так что же, отпустить ее одну?

    - Главное, что этого хотите вы. Стало быть, я буду иметь честь сопровождать вас.

    У Юлиньки слово никогда не расходилось с делом. Уже на другое утро запряженная парой коляска везла их на окраину Москвы, где некогда Петр Первый основал парусную фабрику и матросскую слободу. Позже по перемещении фабрики в Новгород, Император поселил в ее здании ветеранов и инвалидов. Он издал указ, согласно которому по данной улице не могли ездить кареты и повозки, дабы ее обитателей ничего не тревожило. Так родилось название улицы – Матросская Тишина…

    Ныне здесь были две достопримечательности – казармы Гренадерского саперного батальона и Преображенская больница.

    Сергей мало знал Москву, и по ходу поездки с удовольствием слушал рассказы Юлиньки о проезжаемых местах. Нередко ее повествование дополнял пожилой извозчик – большой знаток Первопрестольной. Этот величавый старик, кажется, о каждом храме мог рассказывать часами – какие иконы и святыни в нем имеются, какие чудеса и иные примечательные случаи бывали, какие Божьи люди встречались. Знал он и всех именитых и не очень жителей, знал, какой дом в войну вовсе сгорел и заново отстроен, а какой чудом уцелел, знал, каким нравом обладают хозяева – тот степенный барин, а другой – картежник и пьяница. Хороший извозчик с долголетним стажем знает буквально все и про всех. Чего сам не видал, то седоки расскажут в дороге от скуки. А о чем они умолчат, то другие извозчики поведают во время долгих стоянок в ожидании господ из гостей, театров, рестораций…

    Интересный город Москва! Пожалуй, куда колоритнее столицы. Но все ж не сравнится с Севастополем. С Севастополем вообще ни один город в мире не сравнится…

    Наконец, добрались до неприметного здания больницы. И зачем идти туда? Поехали бы лучше кататься! Но Юлинька желала знать судьбу. Что ж, воля дамы – закон.

    У Корейши в это утро уже были посетители. Какие-то бабы – по виду сами близкие к тому, чтобы стать постояльцами Преображенки. Ивана Яковлевича они почитали святым и говорили о нем с исключительным благоговением. Хотя больничные коридоры были весьма чисты, но их атмосфера, доносившиеся из-за стен звуки, иногда проходившие тени с бессмысленными взглядами – все это производило на Сергея гнетущее впечатление. Хотелось, как можно быстрее, покинуть эти стены.

    Наконец, бабы удалились, и Сергей с Юлинькой вошли в просторную палату, в углу которой располагалось нечто, что невозможно было сравнить даже с логовом дикого зверя. Преодолевая отвращение, Сергей присмотрелся: на горочке песка лежало то, что некогда было постелью, а ныне представляло собой груду бурых от грязи и сала, смердящих и изорванных тряпок. А в них завернулся иссохший, плешивый, заросший редкой бородой старик. Трудно было поверить, что когда-то этот человек был учен, кончал академию, учил детей… Хотя он мог ходить и был вполне здрав физически, но лежал, не вставая. Оттого в помещении был до крайности тяжелый дух, который ничем нельзя было перебить. Неподалеку от безумного стояла кружка, в которой лежало несколько монет. Некоторые посетители предпочитали оставлять пожертвования самому Корейше.

    - Христос Воскресе, Иван Яковлевич! – поприветствовала Юлинька прорицателя, поклонившись ему.

    Тот, словно очнувшись ото сна, перевел тяжелый взгляд на вошедших, долго и пристально смотрел на них, затем поманил к себе девушку. Юлинька приблизилась, и юродивый вдруг поднял худую, как палка, руку и трижды перекрестил ее. После кивнул на Сергея:

    - Пусть выйдет.

    Это требование покоробило офицера, но просительный взгляд Юлиньки не оставил ему выбора.

    - Я подожду вас на улице, если вы не против.

    Палату Корейши он покинул с некоторым облегчением. Он не мог преодолеть отвращения к грязному и похожему на зверя безумцу. А тот – не иначе как угадал это и потому выпроводил?.. А Юлиньку благословил тотчас – увидел, что с открытым сердцем она пришла к нему.

    В задумчивости брел Сергей по больничным коридорам, как вдруг скрипучий голос тихо окликнул его:

    - Сереженька, ты ли?

    Сергей остановился, как вкопанный. У стены, в кресле-коляске сидел ветхий старик, укутанный одеялом – лишь левая рука его была свободна и слегка подрагивала. Он смотрел на Сергея слезящимися глазами, пытался протянуть руку, но та не слушалась его.

    - Кто вы? – тихо спросил Сергей, нагнувшись к нему и коснувшись беспомощной руки.

    - Не узнал? Впрочем, неудивительно… Ты был совсем ребенком… Странно, что я узнал тебя. Ведь ты был ребенком, а теперь… Офицер… А я почему-то узнал, почувствовал… Или Вера Дмитриевна шепнула… Ты знаешь, она ведь одна меня не оставила. Она все время мне что-то говорит, и я отвечаю… Да, точно! Конечно! Это она тебя узнала! Не могла же не узнать своего любимца… И мне шепнула… Мерси, ма шер, мерси…

    - Лев Михайлович, неужели это вы?.. – Сергей был потрясен. Старого князя Борецкого все считали давно умершим.   

    - Я, мон шер ами… А, может, уже и нет…

    - Но… как же?.. Как же вы здесь?..

    - Нищета, болезнь… Я здесь только недавно… До этого был другой… приют… - князь опустил голову. – Я плачу за свои грехи и за грехи моих сыновей. Наш кредитор оказался очень взыскателен… Когда она уходила, она сказала, что он не успокоится, пока не изведет наш род…

    - О ком вы говорите, князь? Кто вам это сказал?

    Лицо старика болезненно подернулось:

    - Она… Эта страшная женщина… Не спрашивай, прошу тебя! Я не хочу, не хочу вспоминать…

    - Но ваш кредитор? Кто он?

    - А этого я не знаю… - Лев Михайлович растерянно покачал головой. – Она не сказала, а я все эти годы не могу вспомнить… Я все думал, думал… Но, знаешь, я слишком много зла сделал в своей жизни. А если делаешь много зла, то как потом понять, за какое именно пришло возмездие? Да и не все ли равно… Я, мон шер, сперва ненавидел его за мои муки, а теперь… Теперь нет… Ведь он всего лишь меч карающий… Может, оно и лучше, что моим кредитором оказался человек. Ведь в противном случае я задолжал бы небесному кредитору, а это… - глаза старика расширились, - страшно! Страшно остаться один на один с небесным кредитором!

    - Почему вас упекли к сумасшедшим, князь?

    - Из-за княгини. Они пытались объяснить мне, что ее нет. А как же нет, если она рядом со мной? Вот и теперь… Ведь ты тоже видишь ее, мон шер? Она так рада тебе! Так рада…

    - Я могу чем-то помочь вам, Лев Михайлович?

    - Помочь… Не знаю… - старик поежился. – Хотя… Конфеты! Если бы ты прислал мне шоколадных конфет, я был бы тебе очень признателен. Помнишь, когда-то я угощал тебя конфетами? А теперь ты меня угостишь…

    Сергей помнил, что князь и впрямь пару раз, будучи в веселом расположении духа, угощал его вкусными конфетами, покупаемыми им у француза-кондитера.

    - Конечно, князь. Завтра у вас непременно будут конфеты…

    Кроме тех конфет, вспомнить что-либо доброе о Льве Михайловиче Сергей не мог. Он всегда недолюбливал старого князя, негодовал на него за те обиды, что он чинил благодетельнице-барыне своими изменами, за ее слезы и горести. Но теперь ничего кроме жалости больной старик не вызывал у него. Если он и был сумасшедшим, то лишь немного, лишь в той степени, что помогала ему пережить выпавшие ему муки и принимать их с неожиданным для прежнего светского льва смирением. Он видел рядом с собой покойницу-жену, говорил с ней – и за это его считали сумасшедшим. Но Сергей готов был верить, что князь и впрямь видит ее и говорит с нею. Княгиня была ангелом и очень любила его, несмотря ни на что. И, вот, теперь не оставляла несчастного своим попечением…

    Пришедший санитар увез князя в палату. Старик тревожно обернулся, попросил еще раз жалобно:

    - Не забудь, пожалуйста! Конфеты…

    Разве мог Сергей забыть? Завтра же он попросит кого-нибудь из слуг проводить его в лучшую кондитерскую и купит старику лучших конфет, фруктов, пастил… Хоть бы даже на это ушли отложенные на дорогу деньги. В конце концов, можно заложить часы или одолжить у Константина Александровича с тем, чтобы выслать долг с первого же жалования.

    Однако, что за кредитор, о котором говорил несчастный князь? Опять этот человек… Значит, Владимир Львович не лгал о нем? Значит, кто-то и впрямь поставил себе целью сжить со свету род Борецких? И первой невинной жертвой его стала добрейшая княгиня, заменившая безродному сироте мать… Однако, это дело нельзя так оставить. В Севастополе непременно нужно будет найти князя Владимира и выспросить у него все. Нужно узнать правду, понять… Пусть сам Сергей не имеет отношения к княжескому семейству, но в нем прошло его детство, в нем он получил воспитание, подобающее благородным детям, а самое главное – любовь и нежность Веры Дмитриевны. А, значит, несчастье, постигшее эту семью, не может быть ему безразлично.

    Юлинька нагнала его на крыльце больницы. Она выглядела очень взволнованной, и Сергей с тревогой спросил:

    - Я надеюсь, прорицатель вас не обидел?

    - Нет, что вы! Он мне руку на голову положил и благословил… А я руку поцеловало у него…

    Сергея передернуло. Удивительная девушка! Ему, моряку, и подойти-то к юроду насилу возможно было. А она руку ему целовала… Юлинька заметила его реакцию:

    - Сереженька, вы ужасно не правы в отношении Ивана Яковлевича! Он Христа ради принял на себя такой подвиг.

    - Простите, Юлинька, я понимаю, что виноват. Но не судите строго. Мне трудно было преломить себя… Помню, покойница-княгиня тоже привечала разных юродивых и блаженных. Некоторых я боялся. И, признаюсь, не смог привыкнуть к ним. Скажите лучше, открыл ли вам Иван Яковлевич что-нибудь сокровенное?

    - Он назвал вас моим мужем. Когда вы вышли, сказал: муж и жена - мУка не страшна. МУка перемелется – мукОй обратится.

    - Стало быть, муки сулит нам ваш прорицатель?

    - Да разве же это важно? – глаза Юлиньки светились. – Главное: муж и жена! Сереженька, мы будем вместе! А все прочее… Что бы ни было, главное, чтобы вместе!

    - И то верно! – согласился Сергей, наконец, осмелившись легонько обнять девушку за талию. – Если бы вы знали, Юлинька, как вы прекрасны! И как я люблю вас! Больше всего на свете я люблю море и вас! Павел Степанович счел бы такое равенство изменой морю, но, хотя я бесконечно люблю и его, но тут он был бы не прав, потому что не знает вас!

    - Это самое лестное равенство, какое только может быть! – воскликнула девушка. – А мне даже не с чем сравнить мою любовь к вам. Ибо ничего и никого более дорогого, чем вы у меня нет.

    Сергею безумно хотелось поцеловать ее, но он удержался от этого порыва, воскликнул весело:

    - А не поехать ли нам с вами, Юлия Никитична, кататься? Москва чудесный город, и день сегодня великолепный!

    - Поедемте! – радостно согласилась Юлинька.

    - А по пути покажете мне порядочную кондитерскую? В этой богадельне я встретил одного несчастного старика, который очень просил купить ему конфет, и я обещал.

    - Ну, конечно! Мы купим ему все вкусности, какие найдутся в этой кондитерской!

    Так было всегда. Она понимала все с полуслова, подхватывала и, не скупясь, наполняла своим сердечным жаром, своей неиссякаемой энергией. Природа, море, жизнь, солнце – вот, что такое была Юлинька. И без этого солнца все навсегда померкло бы и потеряло смысл…

    Извозчик добродушно посмеивался в седую бороду. Он любил, когда его седоками были молодые, счастливые люди, излучавшие радость, не чинящиеся и открытые всем и всему. Резво бежали его каурые лошадки, цокая копытами по московским бульварам и улицам, уже усыпанным золотисто-багряной листвой. Снова девушка рассказывала что-то из детских воспоминаний, а старик дополнял, сам входя во вкус повествования, не скупясь на веселую шутку и нарочно стараясь потешить приглянувшихся седоков. А молодой офицер все больше молчал. Слушал, улыбался, любовался своею спутницею, и только глаза его таили какую-то смутную тревогу, какой-то немой вопрос, задаваемый кому-то неведомому, кого не было рядом…

     

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (29.11.2017)
    Просмотров: 41 | Теги: Елена Семенова, книги, николай первый
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 668

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru