Русская Стратегия


"...политика невозможна без идеала; политика должна быть трезво-реальной. Нельзя без идеала: он должен осмысливать всякое мероприятие, пронизывать своими лучами и облагораживать всякое решение, звать издали, согревать вблизи... Политика не должна брести от случая к случаю, штопать наличные дыры, осуществлять безыдейное и беспринципное торгашество, предаваться легкомысленной близорукости. Истинная политика видит ясно свой идеал и всегда сохраняет "идеологический" характер." (И.А. Ильин)

Категории раздела

История [2291]
Русская Мысль [298]
Духовность и Культура [412]
Архив [1038]
Курсы военного самообразования [98]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

НАШИ ПРОЕКТЫ

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 7
Гостей: 7
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    Леонид Зуров. КАДЕТ (11-17)

     11  

     

    Над кровлями пригорода высились окруженные дымами купола. Мимо покосившихся заборов, тихих, почерневших от времени домов Митя пробирался к той улице, где жила ушедшая на покой его старая нянька. Бабы попадались по пути. Ему казалось, что все смотрят на его окровавленное лицо. Он старался не хромать, нести голову прямо, и от этого росла душевная боль. Грязный пот тек по его вискам и, срываясь, замерзал па шинели.

    Он открыл заскрипевшую дверь. Молодая женщина с засученными по локоть рукавами возилась с ухватом около русской печи, а на постели у откинутого полога сидела его нянька и, скинув на шею платок, расчесывала гребнем седые жидкие волосы.

    - Чего надо? - спросила его грубо молодуха.

    Он, не отвечая ей, тяжело опустился на лавку, скинул фуражку и сказал:

    - Здравствуй, няня.

    Похудевшая, с морщинами, пересекавшими губы, с темными кругами под глазами, его старая няня, не узнавая, долго смотрела на пришельца.

    - Митенька… Митенька… - неожиданно бросилась она к нему, заплакала и начала ловить его руку. - Ой, ты мой… баринок… улыбка ты моя милая… - Она целовала его в плечо, плакала и глядела на его лицо. - Богородица милостивая, кто же тебе лицо раскровянил? - сказала она, всплеснув руками.

    - Ничего, няня… - ответил он, - это я с поезда плохо прыгнул… расшибся…

    - Видно, мать за тебя молилась, - сказала она.

    Через полчаса он лежал на кровати с мокрым полотенцем на лбу, молодуха чинила его платье, нянька, сидя у груди, все глядела на него, гладила его руки и говорила:

    - Ой, как трудно стало жить… ай-ай!… В городе все торбочки шьют, а по ночам хоронятся. Ах, милый мой Митенька, мизинчик ты мой, ведь я ж тебя пестовала. Бывало, спросишь: Митенька, хочешь ласыньки? Так за лаской ручонки протянет… И никогда я против слова не говорила, вот и рассердится, вот он большой вырастет и сердитый будет… - Нянька утирала концом платка слезы.

    Митя тихо улыбнулся. Словно солнечный луч промелькнул. Засыпая, он вспомнил свое беззаботное детство.

    Когда он проснулся, было уже поздно. Баба домывала пол. Замохначенные морозом стекла отходили блинцами, и в них видно было голубое небо, солнце и снег. Петух с отмороженным гребнем важно похаживал по мокрому полу.

    Недолгий сон освежил и успокоил Митю. Он поел жирных щей и гречневой каши. Нянька хлопотала и в глаза заглядывала.

    Город, где жила теперь Митина мать, находился в двадцати пяти верстах. Нужно было отыскать попутную подводу. Кошелек и бумаги у него утащили во время обыска, но во внутреннем карманчике мундира еще оставалась одна крупная ассигнация.

    - Ну, нянюшка, мне пора, - сказал Митя.

    - А что я тебе, Митенька, сказать хочу, - прошептала няня и отвела его к окну. - Вот, - продолжала она, развязывая дрожащими руками узел шелкового алого платка. - Я, Митенька, глупенькая, а копеечку я имею, не евши не живу. Гляди, Митенька, какие деньги. Я все равно их попу подарю… Возьми себе, Митенька.

    Митя обнял старушку и поцеловал ее.

    - Спасибо, нянюшка, у меня деньги есть. В тот же вечер он приехал домой.

    Там он, рассказывая, много смеялся, и смеялись все, но никто из них, даже мать, не узнали о том, что он пережил за последние дни.

    Город, в котором поселилась Митина семья, отличался от других российских городов тем, что имел две мощенные булыжником улицы, тридцать две церкви со звоном малиновым и далеко слышным и громадное озеро, что бурлило и било в берега волною целое лето и желтело от песчаных растревоженных мелей.

    В городе шумели красноармейские балы. Красноармейцы танцевали в дворянском собрании, пьянствовали, носились по ночам на отобранных у купечества полурысаках с тальянками и девками.

    Однажды они, перепившись, с колокольни собора открыли по озеру стрельбу из пулеметов, выбрав мишенью рыбаков, рубивших проруби для ловли снетков.

    Семья жила под страхом ареста и шальной пули. Приближался голод. Когда подошла масленица, Митя решил поехать в имение за продуктами.

     

     12  

     

    Ночь выдалась морозная. Кибитку заваливало набок, полозья глубоко врезались, и стыли щеки. Из- под копыт коней летели льдинки, ветер относил гривы и хвосты.

    Тополевой просадью мимо кустов, пригнутых снегом, он подъехал к тихой, словно вымершей, усадьбе. Забрехали собаки. Путаясь в шубе, Митя поднялся на веранду.

    Управляющий Архипов, сухой чернобородый мужик с горбатым носом, прибежал с фонарем. Его лицо опухло от сна, волосы были растрепанны.

    - Лентяйничаешь, Архипыч? - смеясь, спросил его Митя, зная, что из-за лени он не смог жить на деревне.

    - Как сказать, барин, - ответил тот, ухмыльнувшись.

    - Ну как у нас? Все тихо?

    - Шумят, шумят, а пока ничего.

    Они пошли через комнаты. От шагов дрожали и тонко перезванивали хрустальные подвески люстр. Мите стало грустно. В пустых комнатах пахло старыми духами и пылью. Митя осмотрел цветы: драцены, фикусы и гигантские пальмы.

    - Гляди, чтобы бабы хорошо поливали, - сказал он.

    - Слушаюсь.

    - Вот что, Василий, - остановившись, добавил он, - пусть жена приготовит нам поесть, а ты съезди-ка в Погорелку за десятью подводами для клади.

    - Значит, для спокойствия ночью увозите? - хитро спросил Василий.

    Митя съел яичницу, а потом лег на кушетку и незаметно для себя заснул. Когда он открыл глаза, уже светало. На дворе лаяли собаки, фыркали кони, и на веранде гуторили и перетаптывались мужики.

    Митя приказал зарезать всех кур, гусей и уток, погрузить на подводы две бочки керосина, масло и окорока. Мяукали закутанные в теплые платки мамины любимицы - сибирские кошки.

    Надев легкий домашний тулупчик, Митя вышел на крыльцо.

    Все казалось новым и четким. Воздух был крепок и свеж, звезды пропали, снег очаровательно пахнул. Мужики, покрикивая и хлопая рукавицами, подтягивали веревки возков, кони с мохнатыми от инея мордами пофыркивали и подрагивали.

    Когда Митя спустился с крыльца, кто-то осторожно дернул его за тулупчик. Он оглянулся.

    Старуха скотница Евгения поманила его пальцем, а сама пошла за угол дома. Когда он недоуменно неторопливо подошел к ней и их скрыли постройки, старуха, приближая лицо, зашептала:

    - Плохо, барчук. Енинцы пришли тебя арестовать… за Кручининым посылали. Решили не выпускать…

    - Так, - сказал Митя дрогнувшим голосом.

    - Что же с тобой, кормилец, теперь будет? - жалобно продолжала старуха.

    - Пусть приходят, - вскинув голову, ответил Митя.

    - Это Васька, - снова сказала Евгения, - Архипов. Он Митьке ямщику и в Енино дал знать, что вещи увозят… а Кручинин в Ильинском… Ему все нипочем, он давно грозился. А Васька-то… на наших хлебах вырос, в люди вышел…

    Митя пошел к забору. С поля от овинов несся смутный гул голосов. Одиночные пронырливые фигуры, присматриваясь, перебегали от овина ко двору. Мужики были вооружены топорами и винтовками. Митя знал, что он легко может скрыться, но он спокойно вернулся к возкам.

    Через несколько минут толпа ввалилась во двор усадьбы, окружила возки и прижала Митю к крыльцу. Митя стоял на верхней ступеньке, опираясь на палку, чуть расставив ноги.

    Вперед вышли вожаки: только что прибывший с фронта Герасим, худощавый парень со сломанным носом и бегающими глазами, одетый в длинную кавалерийскую шинель, и придурковатый, саженного роста, курносый Хазов. Рядом с ними стоял Митин знакомый, седой рыбак Максим. Митя посмотрел на него, и тот, не выдержав взгляда, втерся в толпу.

    - По какому праву снова хозяином стал! - крикнул нагло Герасим, но ближе подойти побоялся.

    - Теперь все наше!

    - Все наше, - откликнулся эхом Хазов, не спуская руки с нагана.

    Митя, побледнев, сдержался, только дрогнули на его лице скулы, и, отбросив в сторону ненужную палку, насмешливо спросил:

    - Когда вы это все нажили, Хазов? Ты совсем не так разговаривал, когда с отбитыми легкими приходил лечиться. По чьей милости живешь?

    Хазов заморгал и глянул на Герасима.

    - Мы миром порешили! Мы по закону!… Мы воевали! Все наше! - закричали мужики.

    - Напрасно слова говорите, - презрительно улыбнувшись, сдержанно ответил им Митя.

    - Нам тоже некогда разговаривать, - нагло выкрикнул Герасим. - За Кручининым посылай! Он рассудит! Он батька.

    Несколько мужиков подбежали к кибитке, запряженной тройкой, и ножами изрезали в ломти кожу покрышки.

    - Гляди, барин! - крикнул один из них. - Гайда, товарищи, в Ильинское!

    - Разговаривай один, - засмеявшись сказал Герасим и, отойдя, приказал толпе: - Разгружай возы!

    Баб Митя почему-то раньше не заметил, а теперь они, растолкав мужиков, вырвались вперед и бросились к возкам. Бабы начали визжать и драться, вырывая друг у друга из рук битую птицу. Герасим топором выбил днища бочек, и бабы начали черпать ведрами керосин.

    Стало противно. Митя повернувшись, опустив голову, пошел в дом.

    - А барина арестовать! - крикнул ему вдогонку солдат. - Пока Кручинин не приедет, тебя не отпустим. Будем судить, как он положит, так и быть. Слы-ы-шишь!…

    Митю они заперли в кабинете. В окна были видны завьюженные яблони, каменный грот, увенчанный накренившейся белой шапкой, и уголок карасиного пруда, где летом плавали два лебедя. Ворон ходил по снегу, оставляя растрепанные следы.

    Митя перевел глаза на белые куски ваты, лежавшие меж рам. Там серые мухи лежали вверх лапками. Весною ребенком он любил смотреть, как под солнцем оживали сухие, словно серой пылью покрытые мухи, как они дергали лапками и чистили свои тусклые крылья. Он, вздохнув, понял, что старая жизнь кончена.

    С поля тянуло холодом. Мужики открыли все двери. Были слышны звон разбиваемых стекол, крикливые голоса. Кто-то изо всей силы был по клавишам рояля. «Погибли мамины цветы», - подумал Митя и прижался лбом к холодному стеклу. Он вспомнил праздничные дни, пьяный мужицкий говор, парней в цветных рубахах, их драки из-за девок с соседними деревнями, когда шли в ход гири на ремнях, колья, кожи, когда сбитых людей мяли, топтали лакированными сапогами. Он вспомнил, как однажды красивой девке вырвали косу. Митя, окинув глазами кабинет, неожиданно вспомнил, что в угловом столике хранилось вино. Он решил его вылить за окно. Отыскав штопор, Митя начал откупоривать бутылку, и тонкий запах старых вин наполнил всю комнату. Когда он открыл форточку, то заметил в аллее фигуру. Митя сузил глаза.

    По снегу целиной шел лесник Михаил со штуцером за плечами и тащил за собой лыжи. Михаил поманил Митю. Митя лихорадочно начал отгибать гвозди, державшие зимнюю раму, и сдирать белые ленты бумаги. Прислушавшись, он принял на себя легко пошедшую раму, осторожно поставил ее к книжному шкафу, распахнул окно и, радостно вдохнув в себя морозный воздух, выскочил вон.

    - Вот беда, за Кручининым тройку погнали, - сказал спокойно лесник, сдвинув шапку, когда они уже отошли в аллею. - Будет плохо, Кручинин - зверь. Вот что… садись на Фомку и в город дуй. Фомка оседлан.

    Он отвел Митю в конец сада, где к ели была привязана лошадь. Лесник снял шапку и надвинул ее на голову Мите, а потом красным ямщицким кушаком обмотал его горло.

    - Дуй лесной дорогой, - сказал Михаил, - крюк сделай, а потом через Енино духом, а я тем временем мужиков придержу. - И лесник лукаво подмигнул.

    - Ну, братко, спасибо, - пожав его руку, сказал Митя и принял повод.

    - Прощай, кадет, - сверкнув зубами, сказал Михаил.

    Сев на коня, Митя оглянулся. Из окон имения мужики вилами вытаскивали достигший человеческого роста кактус.

    Лесом Митя мчал, нахлестывая Фомку, но, не доезжая опушки, придержал, чтобы сберечь силы коня. Перед Ениным Митя прилег на луку и помчался. Из деревни на грабеж, видно, ушли все мужики. У колодца мелькнули пригнанные сюда возы с битой птицей. На снегу была разбросана мебель. Здесь его опознали остолбеневшие бабы. Одна из них бросила под ноги коня коромысло.

    - Перенимай!

    За деревней Митя придержал коня и прислушался. Погони не было. Видно, все крестьянские кони были в разгоне за барским добром. Митя снял шапку и, поглядев на низко опустившееся к полям серое новгородское небо, перекрестился.

    Он поехал длинной, но безопасной летней дорогой. Митя увязал в снегу с Фомкой, кубарем скатывался с седла, обтаптывал снег, выручая коня, а потом и Фомка выручил.

     

     13  

     

    Снова Волга, воля и простор. Острый нос парохода резал покрытую синими лунками воду, и вода, вскипая, отбегала легкими крыльями. Зеленые волны вспухали, как мышцы, и катились к берегам.

    Ветер несся навстречу. От простора и ветра рождались крепкие и веселые мысли. Было радостно смотреть, как ветер мел блестевшую под солнцем палубу, относил в сторону дым и играл с ним, как с концами серого шелкового шарфа.

    Митя охал в Ярославль. В его кармане лежали письма, полученные от Ани, и короткая записка, присланная из корпуса: «Всех, кто желает принять участие, просят явиться». У Мити на душе не было никаких забот. Ему казалось, что навстречу идет какая-то большая, светлая радость. При мысли об Ане сладко ныло и часто перестукивало сердце. Хотелось засмеяться ветру, лечь грудью на перила и глядеть бездумно, не считая минут, вниз, на воду.

    Волга опустела. Куда-то ушли все барки. На набережной Митя не увидел знакомых локомотивов. Набережная заросла веселой зеленой травой, а на аллеях еще лежали горки прошлогодних листьев. Митя, улыбнувшись, сдвинул фуражку набекрень, пошел к корпусу, глядя себе под ноги, стараясь ступать по большим булыжникам, минуя маленькие, и это его забавляло, словно он шел по одной рельсе.

    На Московской улице он увидел математика Козардюка. Математик шел, слегка переваливаясь, его штаны спадали складками на сапоги, в одной руке он держал фуражку, а другой размахивал под шаг.

    - Здравствуй, помещик! - крикнул математик басом и пожал Митину руку.

    Митя знал его как строгого педанта: зря его встретил, будет расспрашивать, ругаться и посоветует ехать обратно.

    - Хорошо, что приехал, - сказал Козардюк. - Он погладил рукой свою бороду и, поглядев на небо, вздохнув, сказал: - Посмотри, кадет! Вот порядки настали. Ничего подобного

    Русь не видала. - Наклонившись к Мите, он тихо добавил: - Приходи ко мне вечером.

    Раньше бы Митю удивил пафос былого педанта, но в этот день он решил почему-то не удивляться.

    Аню он не застал дома.

     

     14  

     

    В комнате учителя было дымно и шумно. Многие сидели на кровати. Худенький, бледный офицер с острым лицом ходил из угла в угол, нервно поглаживая пальцем брови. Все курили, говорили вразброд, часто вскакивали и взмахивали руками. За письменным столом, на котором были сдвинуты в одну кучу фуражки, книги и стаканы с недопитым чаем, сидел над картой одетый во все штатское офицер Вахромеев. Козардюк стоял посредине комнаты, зажав руками спинку стула, и, как перед классной доской, что-то доказывал незнакомым лицеистам.

    Митя сидел в углу и слушал.

    Козардюк приподнял стул и постучал им по полу.

    - Внимание, господа!

    - Из только что полученных сведений, - сказал, приподнимаясь, Вахромеев, - выяснилось, что чехословаки продвигаются к Казани, а Вологда занята англичанами. Нам помогут! - Он поджал губы, отчего внезапно потвердело его добродушное лицо, и, отчеканивая слова, добавил: - Народ ждет! Русский долг, господа! Равнение на икону, присяга и подъем!

    Все зашумели.

    Митю в планы никто не посвящал. Он молча сидел в стороне, молча глотал папиросный дым, жадно слушал. Его мальчишеское сердце трепетало от восторга, и он был готов всегда, в любую минуту, целиком, всей душой идти вместе с ними присягать и освобождать Россию.

    Козардюк, увидев Митю, подошел к нему с двумя англичанами.

    - Познакомьтесь, - сказал он, придвинув к себе стул. - Внимание… Завтра мы налетом возьмем Рыбинск. Водную систему перережем пополам. Радиус шире, - повысил голос Козардюк, - но дисциплина и мужество! Завтра утром ты придешь ко мне, - приказал он Мите, - а вы, - обратился он к лицеистам, - извольте явиться к корпусу.

     

     15  

     

    Митя проснулся в Кукуевской гостинице и от дальней радости улыбнулся. Он вспомнил вчерашнюю сходку, быстро оделся, плеснул на лицо водой и распахнул окно.

    «Та- та-тах-тах-тах», -сухо щелкала разбросанная стрельба. Улицы были пустынны. Только в Волковском театре пути тонко били стекла.

    Митя на листке бумаги поспешно набросал несколько строк: «Здравствуйте, славный Куний Мех! Наш отряд отправляется брать Рыбинск. Когда мы его возьмем, то я приеду в Ярославль. Скоро увидимся. Митя».

    Он отдал записку и деньги испуганному лакею и выбежал на улицу.

    Вначале пульки повизгивали, но потом все стихло. Был странен их острый визг, от которого хотелось спрятать голову в плечи.

    Когда Митя прибежал к Козардюку, учитель уже стоял перед зеркалом и в ремень прямой и тонкой шашки продевал голову. Митя пожалел, что у него нет погон и шашки.

    - Теперь бежим в корпус, - крикнул Козардюк. - Там штаб-квартира, оттуда в Рыбинск.

    Побежали. Шашка путалась у Козардюка, он М заправлял за спину, подтягивая ремни. С окраины доносилась вялая стрельба.

    У входа в корпус стояла большая толпа: офицеры, лицеисты, кадеты, штатские в пиджаках, штатские в соломенных шляпах, добровольцы-армяне и немцы-колонисты. Один из них опирался на обнаженную шашку городового, и его шляпа-панама была надвинута на глаза. С криком проносились лихачи. Офицеры легко выскакивали из пролеток и, звеня шпорами, пробегали, раздвигая толпу. Стоявшие у входа вестовые поминутно вытягивались и отдавали честь.

    - Пропусти! - крикнул толпе Козардюк и, отирая пот с лица, побежал к входу.

    Митя за ним не поспел и остался в толпе. От маленького кадета, одетого в защитную гимнастерку, он узнал, что корпус уже не существует, а есть военная гимназия, что пуговицы теперь без орлов, ремни солдатские, что в классы поступают евреи, а все старые кадеты уже дерутся против большевиков на окраинах. Митя только успел заправить штаны в голенища сапог, как побагровевший, важный Козардюк выскочил из дверей корпуса, раздвинул толпу и. выкинув вперед руку, приказал:

    - На пристань! Буксиры ждут. Там оружие! Все будет в порядке.

    Кадеты и лицеисты его обступили. Подошел старый полковник.

    - Полковник, вы с нами? - откинув голову, спросил его Козардюк.

    - Слушаюсь. Полковник Лебединский, - ответил, щелкнув шпорами, офицер.

    Добровольцы сели в пролетки и поехали к набережной. Митя стоял на подножке.

    Показалась залитая солнцем Волга. Пристань была пуста, ломовики куда-то исчезли, по воде бежала золотая рябь, а у берега дымил пароход «Ратьков-Рожнов», набирая людей для перевозки на другую сторону. На пристани валялись пулеметы, винтовки и серые цинковые ящики с патронами. Шумя и смеясь, молодежь разбирала оружие. Козардюк командовал, а полковник Лебединский, седоватый, плешивый, в синих офицерских брюках со штрипками и в стареньком кителе, стоял в стороне. Он винтовку не взял, у него была шашка с малиновым темляком. К пристани подогнали два буксира, и Козардюк приказал отряду на них грузиться.

    Кадеты раздвинули дрова и в отверстие поставили пулемет. На два буксира набралось несколько десятков человек. Среди них было пять лицеистов, два студента - один в очках, а другой волосатый, и несколько человек штатских, перетянувших свои пиджаки ремнями. Многие осторожно держали винтовки в руках и расспрашивали, как с ними надо обращаться.

    - С Богом! Сегодня радостный день!… - словно помолодев, крикнул Лебединский.

    - Наконец-то получено известие, что в Вологде англичане, - взмахнув фуражкой, крикнул за полковника Козардюк. - Положим конец владычеству большевиков! Мы едем, но возможно, что Рыбинск занят неприятелем. Но по железным дорогам везут добровольческие части. Мы им поможем! Ура!

    Над пристанью, пароходом «Ратьков-Рожнов» и буксирами покатилось «ура». Буксиры запыхтели и медленно потащились по Волге. Когда проезжали мимо белых монастырских стен старика Толга, мальчики перекрестились, посмотрев на его серебряные купола.

    Вначале Митя думал об отсутствии дисциплины, хотел расспросить полковника или Козардюка об англичанах, а потом решил, что раз все едут, то нечего и спрашивать. Митя сдирал кору с полешек и бросал ее в Волгу.

    Волга отражала в водах своих стоявший на высоком берегу город. Рыбинск был тих. Причаливать торопились. Первый буксир налетел с треском на пристань и сломал свое крыло. Митя было подумал, что это плохое предзнаменование, но полковник выскочил на берег с ташкой наголо, за ним вытащили пулеметы, добровольцы прыгнули следом и, крикнув «ура!», взяв винтовки на изготовку, влетели на возвышение. Все удивились, что сопротивления не встретили.

    Стоявшие невдалеке ломовики бросились врассыпную. Мужики били ржавших испуганных лошадей, телеги налетали друг на друга.

    - Рыбинск наш! - крикнул Козардюк. Все передохнули, полковник, лихо сдвинув фуражку, построил людей, рассчитал их и спросил Козардюка:

    - Куда двинемся?

    - Разобьемтесь на две партии и пойдем на город, - ответил Козардюк.

    Полковнику досталось очень мало людей, но зато он захватил с собою пулеметы. Митя держался Козардюка: математик казался ему бравым. Но едва партия полковника скрылась, а они вступили в город, как Козардюк, видимо, растерялся и не знал, с чего начать.

    - Нужно дозоры выслать, - сказал ему Митя.

    - Да, да, вышлем дозоры, - ответил Козардюк, - а, сколько человек выслать?

    Неизвестные люди в штатском обступили математика и ждали его приказаний. Немцы-добровольцы едва лопотали по-русски.

    - Воинство Христово, - сказал Митя незнакомому лицеисту.

    Рыбинск был похож не на город, а на громадный пустующий лабаз. Купцы, испуганно перекликаясь, замыкали свои лавки, в окна из-за занавесок выглядывали женские лица.

    Солнце заходило. Всех волновала странная тишина. Города добровольцы не знали, связи не было, нигде еще не стреляли. Казалось, что Рыбинск проглотил пятьдесят человек и замкнул их неожиданной тишиной, за которой таились что-то неизвестное. Пулеметы забрал с собой полковник, и без них было жутко.

    Партия шла по улице, сбившись в кучу, часто прислушиваясь и останавливаясь. Когда обошли квартал, снова потянулись пустынные улицы. Опять жители замыкали калитки, а женщины выставляли в окна иконы. Когда партия возвращалась, из небольшого деревянного дома неожиданно выскочил высокий человек. Козардюк схватился за шашку.

    - Это я, братцы!… Я… Лагин. Кадет обнял Митю.

    - Здорово, Митяй. Я тоже воевать хочу. Давайте оружие! Я сегодня собирался в Ярославль ехать, да тетка все время была больна, - я здесь у тетки живу.

    - Вы город знаете? - спросил Лагина Козардюк.

    - Так точно, - ответил, вытянувшись, Лагин.

    - Неприятель в городе есть?

    - Никак нет, нет никакого неприятеля.

    - Вы будете военным проводником.

    - Куда вести?

    - Ведите к пристани, - приказал Козардюк.

    «И какого черта я с Козардюком связался», - подумал Митя.

    На пристани их уже ожидал полковник со своим отрядом. Разведчики из немцев, посланные им в город, привели пятерых красноармейцев, пойманных на улице. Немцы по дороге к пристани отрубили пленным кончики носов. Красноармейцы оказались случайно отставшими от эшелона. Они ничего не знали и теперь стояли перед полковником, прижимая к носам окровавленные тряпки.

    - Какого черта вы им носы отрубили? - кричал немцам полковник.

    - На память отрубил, - ответил один из колонистов.

    Полковник походил по набережной взад и вперед и, остановившись перед пленными, рявкнул:

    - Всякий тебя, подлеца, будет теперь знать! Убирайтесь вон, рубленые носы!

    Красноармейцы пошли шагом, поминутно оглядываясь, а потом побежали.

    Ночь надвинулась быстро. Из-за страха в город добровольцы больше не пошли, а остались на пристани. Ожидали прибытия отрядов из Ярославля.

    Высыпали звезды, с Волги поднимался туман, и от него сырели мундиры. Все присмирели и старались говорить шепотом. Хотя не было холодно, но лицеисты жались друг к другу, и когда один из них что-то хотел сказать, то у него голос прервался и лязгнули зубы.

    От тумана Волга стала похожа на море. Берегов не было видно, и подползавший туман сливался с тьмою. От тишины и напряженного ожидания всем стало жутко, все казалось, что из темного провала каждую минуту могут блеснуть огоньки неожиданной стрельбы недошедшего незаметно врага.

    - Лагин! А гарнизона в городе нет? - спросил примолкший Козардюк.

    - Нет, - ответил Лагин, - а есть крючники, хулиганы и безработные.

    Чтобы выяснить обстановку, полковник приказал Лагину, переодевшись в штатское, пойти на разведку. Лагин, повеселев, быстро скинул с себя гимнастерку.

    - Господин полковник, разрешите и мне с ним пойти? - спросил Митя.

    - Одного довольно, - коротко отрезал полковник.

    Митя обиделся, отошел в сторону и сел на тумбу.

    Лагин долго не возвращался. Время текло очень медленно. Плескалась о берег вода.

    - Не застрелили ли его? - спросил Козардюк.

    - Нет, выстрела не было слышно.

    - А может быть, в плен его забрали, - добавил Козардюк.

    - Возможно, - ответил кто-то.

    - Черт их дери, мне это не нравится, - помолчав, зашептал Козардюк дрожащим голосом. - Красноармейцев отпустили, а они своих известят.

    - Не разводите панику, - хрипло приказал полковник.

    Часовые боялись далеко отходить. Дозоры, отойдя на несколько шагов, на цыпочках кружились вокруг пристани и возвращались обратно. Кто-то закурил, но, вспомнив, где он находится, быстро затоптал папиросу.

    Отряд, стараясь не шуметь, перебрался на буксиры. Люди лежали на отсыревшем полу, не спали и шептались всю ночь. Им казалось, что из тьмы приближались шаги и звякали затворы, что гвозди чьих-то сапог скользили по камням.

    - Тсс!… Молчание, господа!

    - Нет, это так…

    - А вдруг нас отрежут?

    - Вы думаете?

    - А кто их знает!

    Лагин пришел под утро. Он осмотрел весь город, побывал на вокзале и зашел домой закусить.

    - Красноармейцы, узнав, что в Ярославле восстание, бежали, - доложил он, - а из Бологого сейчас пришел эшелон… Я видел, как они высаживались. Теперь городские власти уже на местах…

    У всех сердца упали, а полковник утер рукавом кителя мокрые от росы усы и сказал:

    - Будем сражаться до последней капли крови!

    Козардюк, сняв шапку и ремни, сел на чурбан, сжал руками голову и замолчал как убитый. Глядя на подплывающий туман, полковник морщился, а потом приказал выходить на середину реки.

    Утро смыло звезды с побледневшего неба. Над Волгой росли горы тумана. Серыми силуэтами слегка намечались здания города. Золотой купол собора слабо мерцал.

    У всех позеленели лица. Все голоса, казалось, охрипли. Поломанный буксир потопили. Митя и Лагин прорубили топором его днище, и он, захлебнувшись, затонул, только вода закружилась сальными воронками. Пулеметы затащили в гнезда. Буксир низко сел; на его палубе от винтовок, дров и людей стало тесно.

    Едва отчалили, как из городского тумана щелкнул плетью выстрел, другой, и набережная ожила от дрожащей, захлебывающейся пулеметной трели. Эхо катилось по Волге. Повизгивало. Проносились струйки пуль. На палубе люди заметались и, налетая друг на друга, полезли в маленький трюм. Штатский, боясь поднять голову, полз к трюму, работая лишь руками, держа лицо вровень с полом.

    - Пулеметчики наверх! - приказал Лебединский.

    Но на два пулемета нашелся лишь один пулеметчик.

    - Черт! - выругался полковник, - с такими солдатами не война, а горе.

    Вызвались Митя и Лагин. Превозмогая страх, они подошли к штабелю дров, Митя взялся за мокрую от росы рукоятку, а Лагин поднял ленту. Они открыли стрельбу.

    На палубе стоял во весь рост Лебединский, сидел растерявшийся, потерявший шашку Козардюк и, прижавшись к поленнице, отстреливались из винтовок три кадета. Бледные лица лицеистов выглядывали из трюма.

    О трубу парохода словно горох посыпал. Срезанная пулеметным огнем, она с грохотом полетела на палубу и покатилась, разбрасывая сажу. Буксир заволокло дымом.

    - Это бронепоезд, - не разобрав, в чем дело, пригнув голову, нелепо шепнул Лагин.

    - Труба это, - ответил Митя.

    - А что если артиллерия ударит?

    Один раз неприятельский пулемет нащупал буксир. Пуля выбила щепу. Гулы заходили по Волге.

    Митя провел на прощанье пулеметом по пристани. Было слышно, как частая дробь рассыпалась по железным крышам лабаза.

    Буксир долго кружился посредине Волги, а потом повернул к Ярославлю. Когда солнце брызнуло по уменьшающемуся куполу рыбинского собора и стрельба утихла, добровольцы вылезли на палубу. Поднялся на ноги и Козардюк.

    - Кто вас посылал в налет на Рыбинск? - подкрутив ус, спросил Козардюка полковник.

    - Всякий сознательный гражданин должен понимать долг… - залепетал математик, - и раз гражданская война… то захватывать позиции… Всякому Отечество дорого! - пробасил Козардюк и выпрямился.

    - Так, значит, вас никто не посылал? - опуская руку, крикнул полковник.

    - Вы же, как бывший полковник, должны:шать военную тактику, а я… я… - тыча себя пальцем в грудь, ответил Козардюк, - я хотя и военный чиновник, но я вдохновитель. Нужно же в положение войны войти.

    - Черт! - крикнул, нервно забегав по палубе, полковник. Его шпоры звякали, он зверем поглядывал па Козардюка. - Вдохновитель!… Военный чиновник… Черт! Черт!

    Полковник остановился перед Козардюком.

    - Штатским людям, - сказал Лебединский раздельно, - ни в гражданскую, ни в какую другую войну соваться нечего. На-по-ле-оны!… - протянул полковник.

    Добровольцы засмеялись.

    Не доезжая пятнадцати верст до Толгского монастыря, добровольцы увидели на правом берегу взмахивающую белым флагом фигуру.

    - Большевики опередили, - зашептал Козардюк, обращаясь к Мите. - Господа, это ловушка. Берег нужно обстрелять. - И он дернул Митю за гимнастерку.

    - Огня не открывать! - грозно приказал Лебединский, посмотрев на Козардюка. - Пароходу подойти к берегу, насколько позволит мель. Военному чиновнику приказываю не отдавать больше панических приказаний, ибо старшим по пароходу являюсь я!

    Лагин, скинув гимнастерку, полуголый, забрался на нос и, сев на него верхом, начал размахивать рубашкой.

    - В чем дело? - крикнул, приставив руки ко рту, Лебединский.

    - Ярославль занят белыми, - ответил человек с берега. - Кого вы везете? Мы белые! Мы соединились с чехами! Все Поволжье восстало! Лучше сдавайтесь!…

    - Сдавайся!… - хором крикнуло несколько голосов, и из-за бугра выскочило с десяток добровольцев.

    - Мы тоже белые! - подняв вверх правую руку, крикнул Лебединский. - Мы заняли Рыбинск, но под давлением превосходящих сил противника принуждены были с боем отойти.

     

     16  

     

    Получив записку от Мити, Аня с нетерпением ожидала его целый день. Когда прекратилась стрельба, отец, сказав, что скоро вернется, ушел в город. Аня с помощью старухи прибрала комнату и посмотрела, как на кухне варится обед.

    В этот день варили больше, потому что ожидали Митю. Аня не могла спокойно сидеть на месте. Она то смотрела на часы, то поправляла перед зеркалом волосы, несколько раз ласково обняла старушку за плечи, и ей казалось, что время идет удивительно медленно. Она была больше не в силах смотреть на залитые солнцем камни мостовой, слушать шаги редких прохожих. Она решила пойти в корпус.

    Вестовые ее пропустили. В знакомой приемной она не увидела кадет. Беспрестанно пробегали солдаты; офицеры громкими голосами отдавали приказания ординарцам.

    - Будьте так любезны, - обратилась она к проходившему офицеру в нотам поручика. Он нетерпеливо остановился, что-то хотел резко ответить, но, посмотрев на нее, улыбнулся и сказал:

    - К вашим услугам.

    - Скажите, где я могу узнать о кадете Соломине?

    Офицер вновь улыбнулся и развел руками.

    - Он поехал с отрядом брать Рыбинск, - поспешно добавила Аня.

    - Рыбинск? - удивленно переспросил ее офицер. - Первый раз, барышня, слышу. Разве туда послан отряд?

    - Да, да, я утром получила от него письмо. Они должны скоро вернуться.

    - Я сию секунду справлюсь, - сказал поручик. - вы чуточку обождите. - И он быстро ушел, наклонив голову.

    На скамейке, недалеко от Ани, сидел легко раненный солдат, держа в руках винтовку, а рядом с ним какой-то молодой доброволец перематывал обмотки. Поручик скоро вернулся.

    - К сожалению, ничего не могу вам сказать. Телефонное сообщение с Рыбинском порвано, и нашему штабу ничего об отряде неизвестно.

    - Шурка, здорово! - крикнул вошедший в приемную молодой загорелый офицер и подошел к поручику.

    - Ты откуда?

    - С позиции, Шурка, - ответив тот, захватив двумя руками руку поручика. - Дела ничего, отогнали. Патроны нужны. Немедленно же необходимо доставить патроны. Да, ты знаешь, Гаврилова-то сегодня на окраине ухлопали.

    Офицер только теперь увидел Аню и отдал ей честь.

    - Штабс-капитан Сергеев.

    - Гаврилова, да неужели? - покачав головой, ответил поручик. - Слушай, а ты не знаешь о каком-то отряде, отправившемся на Рыбинск?

    - Был такой, - ответил Сергеев. - Утром мне говорили, что какой-то отряд на буксирах отправился. Только, право, не знаю, кто их туда повел.

    - Но ведь штабу об этом ничего не известно. Сергеев посмотрел на поручика и засмеялся.

    - Не обижайся, Шурка. Штабные всегда узнают после всех.

    Аня вернулась домой. Первое, что она увидела, - это висевший на спинке стула старый мундир ее отца. Сам же полковник, сидя у стола, разорванными тряпочками чистил блестящий никелированный револьвер и что-то напевал вполголоса.

    - Анюся, - радостно воскликнул он, увидев ее, и, положив револьвер на стол, подставил для поцелуя свою гладко выбритую щеку.

    Она увидела, что отец надел новые сапоги и шелковую походную рубашку.

    - Я тебя, доченька, ждал. Будь другом, набей для меня папирос да скажи Агафье, пусть скорее накрывает на стол. Я спешу.

    - Куда же ты, папочка? - спросила удивленно Аня.

    Отец прошелся по комнате, стараясь не хромать, погладил седые виски и, подойдя к дочери, обнял ее и сказал:

    - Полковник Шатилов не может оставаться в такие дни дома. Ты поняла меня, Анюся?

     

     17  

     

    Отряд Лебединского отвели на отдых в деревушку, стоявшую на берегу реки Которосли. Каждое утро молодые повстанцы на медном рожке играли зорю и «козочку». Было весело, как в лагерях. Из Ярославля подвозили в деревянных громадных чашках, расписанных елочками, вареные макароны. На солнечном лугу за деревней добровольцы занимались строем, а после учения отправлялись на речку купать отрядных коней. Скинув мундиры, превратившись в белотелых мальчишек, голышом лежали на песчаном берегу, кувыркались, доставали с речного дна камни и, вымазавшись песком, бегали взапуски. Митя облюбовал рыжую кобылицу, у которой был маленький жеребенок-сосунок. Лагин на воронке, а Митя на рыжей, подсвистывая, подхлестывая концами повода, загоняли лошадей в воду. Лошади входили, бухали копытами, а потом ложились на воду и плыли, распустив хвосты, сочно похрапывая. Потом лошади, выйдя на берег, взбирались на бугор и начинали щипать траву, а мальчишки, лежа на песке, наблюдали, как они хлестали себя мокрыми хвостами, отгоняя назойливых мух. С брюха кобылицы срывались капли, и мокроногий хохлатенький светло-песочного цвета жеребенок робко пробовал их слизывать.

    На берегу во время купанья всегда сидел рыжеусый мужик, покуривая трубку.

    После купанья хорошо было лежать на горячем песке. Волосы стояли ершом, тело покрывалось пупырышками, и солнце сушило капли, дрожащие на спине.

    Они возвращались в деревню верхами, перегоняя друг друга, неслись по пыльной дороге, и от темной непросохшей шерсти лошадей промокали их штаны. Пообедав, они забирались на сеновал, где было свалено луговое прошлогоднее сено, взбирались на белую пыльную слегу и прыгали вниз по команде, уходя по уши в рыхлое сено.

    Однажды в дверях показалась баба.

    - Ой, Боженьки, как они прыгают! - сказала она. - Мальцы, да вы на гвозди напоретесь, да и сено стаскаете.

    - Ничего, тетка, - крикнули ей, - гляди, как мы!

    - Неужели вы и взабыль солдаты? - спросила баба.

    - Ну конечно, солдаты, - ответили ей. Баба постояла, покачала головой и ушла.

    В открытые двери было видно, как над деревней, слегка дымясь, шли курчавые облака. Столбы солнечных лучей прорывались во все прорехи крыши, и в них толкалась радужная пыль. Митя щурился, глядел на прорехи, и они голубели и зеленели.

    В тот же вечер на поверке они увидели нового добровольца, рыжеусого солдата, одетого в старый заплатанный мундир, с двумя медалями, приколотыми булавкой к груди, с головой, остриженной крыльцами. Усы его топорщились; он стоял навытяжку перед полковником.

    - Ребята, вот ваш новый фельдфебель! - сказал им громко полковник.

    Мальчики быстро узнали в новом солдате местного мужика, что часто сиживал на берегу, покуривая трубочку.

    После поверки фельдфебель собрал добровольцев в кружок, подкрутил свой ус и басом приказал:

    - На месте! Шагом марш!…

    Когда добровольцы затопали, фельдфебель резко начал отсчитывать, пока не добился твердости, запел и начал с голоса их учить лихой и веселой песне.

    Возвращались они, окружив фельдфебеля со всех сторон, заглядывая ему в лицо. Он степенным баском им отвечал. В сенном сарае все уселись вокруг него, и Митя спросил:

    - Господин фельдфебель, а что у вас за медали?

    Далеко на деревне пела гармонь.

    - За отличные Царя маневры, - ответил он и добавил: - Это было время. Да.

    Мальчики затихли.

    - Далеко время уже проникшее, - начал фельдфебель. - В Архангелгородском полку я служил. Это же полк… А выступили мы на государев смотр, погрузившись на шелон. Ушло далеко время теперь. Небольшие у солдата волоски были, а шевелились. Вот вы, кадеты и прочие господа, значит, офицерами будете, - сказал он, помолчав. - Вам о нашей службе надобно знать.

    - Да, - ответил вполголоса Митя.

    - Рядом с Государем Императором на конях летали, - продолжал фельдфебель, подняв

    палец, - дай Бог умереть за такую радость… господи, да мы теперь словно сетку на глаза навели. Я говорю их высокоблагородию полковнику Лебединскому: я старый, ваше высокоблагородие, у меня жена и парнишка, а не могу я глядеть, как такие ребята, чистые малыши, прости Бог, за Россию драться идут. Сделайте божескую милость, примите в часть. Жена плачет, а я ей говорю: дура баба… ты чего плачешь? Разве я на плохое дело иду? Разве ты одна теперь, дура баба, плачешь…

    - Архип Семенович, так вы теперь всегда будете с нами? - спросил его Лагин.

    - От полковника приказание получил, значит, так, - ответил он.

    - Вот хорошо-то! - сказал Митя. - А вы нас песни петь научите?

    - Дойдем до всего - и петь, и стрелять, и на конях ездить. Вот служба была. Конь у меня, - Лотос звали… Молодых солдат пригонят новгородцев, покуда обломают, обучат - воши заведутся. А командир у нас - красный темляк, золотой крест за польский мятеж имел. Был старик знаменитый, хорошо службу нес. Взглянет на солдата, обожжет вконец. Против солнца вся его грудь горит. Как пройдет - тряслись…

    Как с началия идем, песни поем. Очень твердо помню, как циримуляром ходили, какие лошади были. Как веселились, как благодарили великого Государя и свое начальство… Бывало, марш играют. Конь трубой… Лошадь шевелится, она чувствует. И как было весело, и как усердно солдат себя вел. Солдат, как лялечка. Сапожок у него на ноге горит, - фельдфебель хлопнул себя по голенищу, - шпора - бряночка. Бывало, идем строем, тарелки лязгают, бунчуки так и ревут, запевала заведет, да как за ним привдарят… А то, бывало, вечером сидим около казармы… Иван, как сейчас помню, песню затянет, мурашки по телу пойдут. Фельдфебель тихо запел:

    Аи ты, драгунчик, соскучился. Да драгунчик замучился… По своей родной кровиночке…

    - Да, искренности той нет, - петь, сказал фельдфебель. - Не плакавши, слезы просятся. Ночью лежишь, и словно вошь не дает спать…

    - А что же теперь будет? - спросил Митя.

    - По кому теперь человек должен равняться? - громко спросил фельдфебель. - Вот за-

    помни, что старик говорит. За Богом молитва, а за Царем служба не пропадет. Идти бодро, весело на врага, не сильной, не дюжей бьет, а смелый, упорный и храбрый. Держи коня сытого, шашку вострую, догонишь врага и побьешь… Так было по старине, а теперь этого нет, - сказал он и поник головой. - Самое первое плечо погибло, - добавил он грустно.

    Митя сидел, обняв Лагина за пояс. Ему от слов солдата стало тяжело.

    Фельдфебель вышел из сарая и, сев на камень, закурил трубку.

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (22.05.2018)
    Просмотров: 43 | Теги: Русское Просвещение, русская литература, россия без большевизма
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1026

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru