Русская Стратегия


"Дух есть живая энергия: ему свойственно не спрашивать о своём умении, а осуществлять его; не ссылаться на "давление" влечений и обстоятельств, а превозмогать их живым действием. Как сказал однажды Карлейль: "Начинай: только этим ты сделаешь невозможное возможным"." (И.А. Ильин)

Категории раздела

История [2392]
Русская Мысль [312]
Духовность и Культура [424]
Архив [1077]
Курсы военного самообразования [98]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 8
Гостей: 8
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    П.Н. Краснов. ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ

    Его поймали с поличным. Окровавленный нож, кривой и острый, был у него в руке и он его бросил, когда его схватили цепкие руки солдат; толпа нависла над ним и выволокла на широкую площадь, освещённую электрическим фонарём.

    Убийца солдата, метким и ловким ударом большого кривого ножа распоровший ему живот, оказался невысоким, коренастым человеком, сильным, — трое рослых солдат едва могли его удержать, когда он вырывался, — мускулистым и ловким. Тёмное, загорелое и грязное лицо имело небольшие чёрные усы и чёрную бородку, волосы были коротко острижены и глаза, чуть косые, горели недобрым огнём. Он одет был в старую солдатскую шинель и папаху искусственного барашка.

    На шум драки, на крики толпы прибежал с вокзала наряд красной гвардии и матросов и плотною чёрною стеною окружил пойманного.

    Пойманный знал, что его сейчас разорвут на части или, в лучшем случае, расстреляют, но он был совершенно спокоен. Только дыхание после борьбы было неровное.

    И бывалые, видавшие виды матросы и столичная красная гвардия, опытные в расстрелах и казнях и видавшие не раз казнимых, были удивлены, что ни лицо этого солдата не побледнело, ни глаза не потухли, ни сам не обмяк, хотя приговор над ним уже был произнесён солдатскою толпою, и он знал этот приговор: «Расстрелять».

    Да иначе и быть не могло. Он убил ночью сонного товарища. Зачем? Конечно для того, чтобы ограбить. Убитый был ценный партийный работник, неутомимо ведший агитацию среди солдат по поводу демократизации армии, введения выборного начала, человек с тупой непреклонностью крестьянина, проповедовавший ненависть к офицерам и необходимость их истребить на «Еремеевской» ночи. У такого человека должны были быть деньги, полученные от партии. И этого опытного агитатора кривым и острым ножом во сне поразил этот маленький крепкий солдат. Дело ясное, не требующее суда, — расстрелять!

    Но уж слишком был спокоен и не бессознательно тупо, а разумно спокоен обреченный на казнь, чтобы не обратить на себя внимание опытных палачей.

    Маленькими, умными, проницательными глазами осматривал он матросов и красную гвардию, теснившуюся вокруг него с винтовками в руках, и как будто хотел что-то сказать.

    — Товарищ, — обратился к нему худой, безбородый и безусый матрос с испитым лицом уличного хулигана, — как же это вы своего товарища солдата?.. А?.. Зачем же это?.. Грабить!

    — Нет, не грабить, — спокойно ответил пойманный. — Я никого никогда не ограбил.

    — Ладно. Так зачем же убили?

    — Это месть.

    — Вы его знали?

    — Нет, я его не знал. Сегодня первый раз увидал.

    — Ишь ты, — раздались голоса в толпе.

    — Ты, брат, зубы-то не заговаривай, не болят. Стройся по расчёту. Расстрелять! Чего попусту возиться — убил своего товарища — расстрелять и только.

    Глухо волновалась толпа. Метались в сумраке ночи худые косматые руки, пальцы сжатые в кулаки, мрачные тупые глаза бросали недобрые косые взгляды. Надеяться на помилование было невозможно, смерть уже нацелилась в него и готова была схватить его когтистыми руками, а он стоял так же величаво спокойный. Даже руки сложил на груди.

    — Я мщу не ему одному. Я его не знаю, я мщу всем солдатам. И этот не первый, — сказал он, когда на минуту стихли крики.

    Дело принимало особый оборот. Вина усугублялась, казнь грозила стать не простым расстрелом; возмущенная толпа могла начать избивать его медленно, приближая смерть, увеличивая мучения, а он шёл на это. Шёл, и все-таки был спокоен.

    Коренастый матрос, в фуражке с козырьком на затылке и в хорошо сшитом чёрном бушлате, с большим лицом, бледным, измученным, на котором умно смотрели глаза, не то офицер, не то боцман вышел из толпы и медленно спросил:

    — Так это не первый, кого вы убиваете? А который?

    — Восьмидесятый, — невозмутимым тоном ответил пойманный. Ахнула толпа и, теснее сгрудившись, придвинулась почти вплотную к этому солдату. Цифра поразила и её, привычную ко всяким зверствам.

    — Тут не место для шуток, — строго сказал человек в боцманской шапке. — Если вы говорите о тех, кого вы убили на войне, это нам не интересно.

    — Нет, — всё так же спокойно, с чуть заметной усмешкой на тонком выразительном лице проговорил пойманный, — это восьмидесятый русский солдат, которого я убиваю ночью во время сна всё одним и тем же метким ударом ножа, вскрывая ему весь живот.

    — Он сумасшедший, — пробормотал матрос в фуражке боцмана. — Все равно и сумасшедшего расстрелять. Ишь, какой выискался сумасшедший! Слышьте, товарищи, восьмидесятого солдата зарезал… Его не то, что расстрелять, замучить надо.

    Примолкшая было толпа опять загалдела. Кто-то сзади, стараясь протискаться ближе, прокричал:

    — Это что же, товарищ, вчера ночью на северном вокзале солдатику живот, значит, распорот, на месте уложен, — ваша работа?

    — Моя, — отвечал смело пойманный.

    — Постойте, товарищи, сказывали в трактире Севастьянова позапрошлою ночью тоже солдатик убит. Правда, что ль?

    — Это я убил. Я говорю вам, что этот — восьмидесятый.

    Жадная до крови, привычная к убийству толпа матросов и солдат смотрела с любопытством и уважением на человека, отправившего, по его словам, восемьдесят солдат на тот свет ударом ножа, даже и по их понятиям, даже и в их мозгу, тупом и грубом, эта цифра совершённых злодеяний производила впечатление и интересовала их.

    — Антиресно выходит. Товарищи, ну пускай он перед смертью покается, как это он, значит, восемьдесят бедных страдальцев солдатиков уложил. А там мы обсудим, как его за это замучим.

    Хмурая теплая ночь стояла над городом. Весь город спал и только эта черная толпа волновалась и, тяжело дыша, наваливаясь друг на друга, стараясь рассмотреть поближе этого замечательного человека, тискала друг друга и жила сладострастным ожиданием страшной пытки и казни.

    — Прежде всего скажите мне, кто вы такой? — спросил боцман.

    Пойманный ответил не сразу. Он задумался, опустив на минуту на грудь свою сухую породистую голову, потом поднял её и, гордо оглянув толпу, сказал:

    — Я мог бы соврать. Назвать любое имя. Документ у меня чужой, солдатский. Того, первого, которого я зарезал, под чьим именем я живу, но я не хочу этого. Пусть перед смертью солдатчина знает правду.

    Он сделал паузу. Напряженно пожирая его глазами, тяжело дыша ему в лицо теснились вокруг матросы и рабочие-красногвардейцы.

    Властным огоньком, привыкшим повелевать и покорять своей воле людей, оглядел пойманный толпу и спокойно, и раздельно, громко и отчётливо, выговаривая каждое слово, произнёс:

    — Я — штабс-капитан Константин Петрович Кусков, офицер…

    Взрыв негодования не дал ему договорить. Опять заметались в воздухе руки, то сжатые в кулаки, то потрясающие оружием и опять раздались жёсткие выкрики:

    — Офицер!.. Ах, ты… Это, товарищи, расстрелять его мало!.. Надо-ть убить так, чтобы памятно было… Своего брата солдата туда сюда, ещё и помиловать можно, потому мало ли ежели затмение разума или темнота наша, а то офицер!.. Образованный!..

    — Нет, товарищи, пусть он раньше доскажет, за что он так притеснял… Этакое убийство.

    Голоса снова стихли. Жажда услышать что-то страшное, выходящее из ряда вон заставила людей умолкнуть и слушать этого спокойного человека.

    — Рассказывайте, что же заставило вас уничтожить такую массу солдат? — спросил боцман.

    — Извольте… Три месяца тому назад наш полк сошёл самовольно с позиции и был отведён в резерв в город Энск, мой родной город, где у меня жила семья: старуха-мать, молодая жена и трое детей. Семью я с начала войны три с лишним года не видал. Мучительно было стыдно возвращаться домой без победы, самовольно, как дезертиры. Мы, офицеры, пробовали уломать солдат, отговорить их делать это, но полком уже правил самозванный комитет и сделать что-либо было невозможно. Офицеров не слушали — их оскорбляли…

    — Известно, у них завсегда солдаты виноваты. Их послушать, так и в том, что войну проиграли, солдат виноват один, — раздалось из толпы.

    — Постойте, товарищи, дайте слушать.

    — А вы, товарищ, будьте короче.

    — Хорошо. Я вас не задержу. В Энске произошли беспорядки. Убили командира полка, почти всех офицеров. Ворвались в мою квартиру. Искали пулемёт. На моих глазах убили мою мать. Потом меня схватили и держали за руки, а над моей женой надругались до тех пор, пока она не умерла в объятиях злодеев. Тоже сделали с моею двенадцатилетней дочерью, а сына восьми лет и дочь четырёх — убили, разрубили на куски. После этого меня отпустили. Сказали: смотри и помни солдатскую школу… И я запомнил. Наш полк разошёлся и найти злодеев я не мог. И я поклялся отомстить всем тем солдатам, которые смущают душу солдатскую. Я переоделся в солдатскую шинель, купил острый кинжал и пошёл странствовать по рынкам, где продавали солдаты казенное обмундирование, по вокзалам, где шатались дезертиры, по притонам. Я толпился с солдатами на митингах и всюду, и везде слушал агитаторов.

    И когда я слышал призывы к бунту, к братанию на фронте, к убийству начальников, я не отставал от этого человека. И в эту ли, в другую ночь, на вокзале среди множества спящих людей, в ночлежном доме, на этапе, в притоне я настигал его спящим и неизменно ловким ударом творил свою кровавую месть. Я научился делать это в большом, плохо освещённом зале железнодорожного вокзала тогда, когда по залу ходили люди. Я ждал только, чтобы ближайшие заснули. Я постановил уничтожить восемьдесят человек, потому что восемьдесят было тех, которые взволновали наш полк, творили убийства и насилия. Я не боялся быть схваченным, потому что, что для меня смерть? Ничто! Что для меня мучения, когда я вспоминаю муки моей жены и дочери, свои муки. Я жажду мучений тела. Они дадут мне блаженство и искупление… Я хотел только одного — выполнить цифру. Убить восемьдесят.

    И до сегодняшнего дня я берегся и был осторожен. Сегодня этот был восьмидесятый и я мог позволить себе маленькую роскошь: подойти и убить спящего на глазах у его бодрствующих товарищей… И я мог бы уйти. Меня боялись. Но я бросил нож. И теперь я жду смерти. Жду мучений. Я жажду смерти. Я мечтаю о спасительной боли мучений.

    Тяжелое молчание и прерывистое сопение многих ртов и носов встретило его рассказ. И была в этом молчании тупая неповоротливая дума. Была зависть профессионала палача к палачу-любителю, перещеголявшему его. Темная мысль говорила, что жизнь для этого человека тяжелее смерти и что, если наказать, то наказать оставлением жить будет наиболее мучительною казнью… На многих лицах сквозило уважение к этому человеку, пренебрегшему смертью и убийством. Артисты смотрели на артиста.

    Сырой сумрак висел над грязной площадью. Тускло мигали огоньки улиц предместья, убегавших в чёрную даль, к площадям и большим улицам спящего города, полного громадных зданий, дворцов, храмов, полного спящих людей.

    Штабс-капитан Кусков опустил голову и ждал, что его схватят, ударят, начнут пытать.

    Страшен и мучителен только первый удар, — думал он, — потом наступает отупение, полусознание, боль теряет силу.

    И он ждал этого первого удара.

    Но его не было.

    Он поднял голову. Против того места, куда он смотрел, было пусто. Толпа матросов и красногвардейцев молча, понурившись расходилась по площади. Он понял. Безмолвный народный суд приговорил его к самой жестокой пытке: жить.

    Кусков снова опустил голову на грудь и тихо пошёл с площади. Вот он вошёл в какую-то тесную улицу. Тревожно замаячила по грязи его тень, отброшенная фонарем, протянулась до стены дома, заколебалась на ней и исчезла. И не стало видно и самого штабс-капитана.

    Ночные сумерки поглотили его.

    Станица Константиновская.

    Март 1918 г.

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (07.08.2018)
    Просмотров: 171 | Теги: русская литература, белое движение, россия без большевизма, петр краснов
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1078

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru