Русская Стратегия


"Воин жизни, сражайтесь твёрдо и не уставайте верить в победу. Победу одерживает тот, чей глаз неустанно смотрит на неё. Кто думает о поражении, тот победу теряет из виду и больше не находит её." (Свт. Николай Сербский)

Категории раздела

История [2442]
Русская Мысль [319]
Духовность и Культура [431]
Архив [1102]
Курсы военного самообразования [100]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 9
Гостей: 8
Пользователей: 1
dshmarin2015

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    А.Жемчужный. ТОЧКА

    В госпитале, на казенной койке больницы для неизлечимых больных, расположенной далеко в пригороде одного большого зарубежного города, умер от туберкулеза легких кубанский казак Григоренко, есаул и кавалер многих боевых орденов и в том числе Ордена Тернового Венца - за Первый Кубанский Ледяной Поход.

    Судьба нас разлучила в 1920 году, вскоре после прихода большевиков на Кубань. Встретились мы, и то лишь на короткое время стоянки парохода на моем пути в эмиграции, почти через 20 лет.

    Есаул Григоренко работал в одном из странствующих цирков и тогда уже жаловался на плохое здоровье.

    -    Сдавать стал. А все от климата сумасшедшего. И жизнь другая, и люди иные, и все но по мне. Но хоть сыт, одет, обут, никем не обижен и выпить есть чего, и всегда компания для этого имеется. Думал, что еще во Франции пропаду. Ну, да лучше я тебе расскажу все по порядку.

    "Номер" Григоренки в цирке - казачья джигитовка - был не долог, и после него мы были опять вместе, и беседа больше всего шла не о личных переживаниях каждого из нас за время долгой разлуки, а о местах давно покинутой Кубани. О том, как хорошо цвели казачьи левады, как привольно и расчудесно было на степу, на хуторе, и еще когда на широких платформах-телегах перевозили сотни ульев в кавказские предгорья за станицу Подгорную за "взятком" для пчел, когда кубанские хлеба и травы отцветают и нечем уже пчелам кормиться.

    При прощании мой друг поведал мне грустную весть о том, что он где-то в скитаниях, вернее всего, в проклятом Сайгоне, подхватил тропическую лихорадку, которая хотя и не свела его в могилу, но в легких завелись какие-то "палочки" немецкого профессора Коха.

    -    Ох, ох! И проклят будь Кох... Лучше бы Бог сделал так, чтобы от той лихорадки тогда бы я сразу и сдох, - шутя приговаривал Григоренко сквозь кашель, душивший его сильно, особенно после джигитовки.

    Не прошло и года после нашего свидания с ним, как получил я печальное известие о смерти моего друга казака Григоренко и вместе с письмом от директора цирка и посылку. В посылке было несколько тетрадей с личными записями Григоренко, письма от его друзей и знакомых, фото-карточки и газеты, русские и иностранные, разных дат и стран, с подчеркнутыми статьями или заметками и объявлениями, имевшими отношение к цирковой работе Григоренко. Было еще письмо Григоренки ко мне.

    "Дорогой станичник, - писал мне Григоренко. - Пишу это письмо, можно сказать, при последнем издыхании. Но пока силы в пальцах не покинули и перо держать могут, хочу тебе вместе с последним прощеванием отвести и душу, пока она еще в моем бренном теле обретается, хотя и не совсем прочно. Многое хочется тебе, как другу близкому и казаку, поведать.

    "Лежу я, почти не вставая, и рядом со мной такие же живые покойнички на койках мирно и спокойно полеживают: тихие, безропотные, покорившиеся неизбежному. Не жарко, хотя по нашему кубанскому было бы, как в июльскую страдную хлебо-покосную пору, а здесь - благодатью почитается. Должно быть, близко море, и доносится запах морских водорослей. Из окон видны пальмы с огромными вечно-зелеными ветвями и темно-синее тропическое небо. Светло, красочно, даже чересчур ярко для моих устающих от всего яркого, слабеющих глаз. А когда закроешь глаза и, особенно после изматывающего кашля, долго лежишь обессиленный, не чувствуя тела, только шумят в голове невнятные шумы и гулы, пока кровь не потечет по жилам снова тихими потоками. И кажется, что вот еще немного тише, медленнее потечет кровь в теле и вдруг остановится совсем. И с нею остановится и сердце, и все навсегда покинет меня вместе с думами и мыслями, которые теперь только одни остались мне верными друзьями и собеседниками.

    "Теперь я вижу, что большего, чем выпало на мою долю, нельзя было бы вместить одному человеку: странствовать по белу свету и претерпеть в одну жизнь. И если бы, как здесь на дальнем востоке верят в перевоплощения, можно было в каком-нибудь новом живом человеческом образе начать сызнова жизнь, то, ей Богу, кажется, что было бы нестерпимо скучно. И если бы даже все опять повторилось то же самое, что и прожито, оно бы показалось гораздо бледнее и совсем не такое интересное. Потому что нам с тобою было отпущено в этом смысле так много, да и жили мы в такое время, которое не может повториться.

    "И даже в борениях моего тела с небытием, с той самой смертью, которая, думается мне, даже и сторожить меня перестала - до того ей надоело это занятие - совсем не пугаюсь и спокойно, будто со стороны, наблюдаю: поднимется ли в новом вздохе моя задохнувшаяся в кашле грудь и услышу ли тоненькое тиканье кровяной жилки у виска, скрип и скрежет моих заржавленных легких. Если бы опять почему-либо не хватило силы у тела сдвинуть с мертвой точки внезапно остановившееся движение жизни в моем теле и оно застыло бы навеки, - я бы не шевельнул даже и мыслью, чтобы нарушить наступающий покой небытия, чтобы хоть на мгновение продлить свою жизнь. Так ясно и твердо незыблемо во мне ощущение предела, которого не нужно переходить.

    "Точка... Так ясно виделась мне в эти моменты тоненькая, маленькая точечка, вьющаяся в меркнувшем моем взоре завершающая остановка.

    "Сказал и... точка!", - как любил приговаривать наш общий друг Миша Зозуля.

    "Повторяю - я вполне доволен тем концом, который приводит меня к могиле, даже и такой нерусской, не на родной земле и не под душистой по весне белой акацией, как на нашем станичном кладбище; чтобы лежать в компании своих одностаничников, рядом с родней Григоренко, со сватами Тимошенко, с дядьками Перепетченко и сородичами Федоренко.

    "Я ни о чем не жалею, ни на что не сетую и даже примирился со сплошным одиночеством на чужбине. Как схимник в пустыне, я читаю книгу жития во всем меня окружающем и больше всего в себе самом. Читал, перечитывал и теперь, кажется, в последний раз дочитываю до конца... Конец... Точка.

    "Прощай, не поминай лихом. Завещаю тебе самое ценное для меня - мои тетради с видениями прошлого и еще кое-что, интересное только для тебя. Все это в твоих руках, быть может, пригодится, как литературный материал о жизни казака Григоренко, во всей человеческой правде преодолевшего земные труды и страдания в долгом странствовании по земле в поисках счастья.

    "Мыслями с тобой и тебя любящий
    Тиша".

    Глава 2-ая

    Вот что поведал о себе Григоренко и о своей жизни в тех местах, по которым шел от Кубани до больничной койки для неизлечимо больных в чужом и далеком от Родины тропическом городе:

    "Вот лежу я на больничной койке, а мысли мои далеко. Радио проиграло обычную бравурную прелюдию, нечто вроде торжественного марша, похожего на гимн. Обычные начальные слова радиовещания: - "Это говорит станция Ту-Эф-Сий. Вот заграничные новости..." Далее натруженным, торопливым и монотонным, но с хорошей дикцией голосом идет на английском языке перечень "ньюз": - На линии Мажино - артиллерийская дуэль. В Средиземном море мы потопили итальянский транспорт. В последнюю ночь германский рейд был в сторону Ливерпуля. Бомбы, сброшенные в большом количестве, не причинили особого вреда. Наши потери - 9 боевых аэропланов. Мы сбили 37 Мессершмидт...

    "Воюют... И я воевал: семь лет великой мировой и гражданской". - К мысли об этом заслоняют радио-передачу.

    За последние дни многое вспомнилось, и все, как на ладони, стало видимым, будто все это было только вчера: и первые дни объявления войны, и отправка на фронт, и бои на Кавказском фронте, и победы.

    Сколько раз смерть приходила то в занесенной шашке противника в рукопашном бою, то свистом пуль грозилась ему, идущему в атаку, то надвигалось в грохоте снарядов, засыпавших в окопах.

    А однажды в кошмарах лихорадочного бреда смерть уже заслоняла все вокруг от тела, горевшего сыпнотифозным жаром в теплушке санитарного поезда.

    Та, та, та... Та, та, та,... - бьет по бессильному телу жесткий стук колес на стыках рельс. Туман в голове, во рту пересохло, сознание только в проблесках.

    В отворенные двери теплушки свет больно бьет в глаза, которые уже много дней ничего не видят. В ушах невнятные стуки и звоны: Та, та, та... Та, та, та...

    Пулеметы, дятел, барабаны?.. Или кто-то в ухо торопливыми словами докучает? Душно, тесно, больно. Нет сил повернуться; дышать мешает все: и духота в переполненной теплушке, и одеяло, жар, и тряска, и тесное ложе носилок, прилаженных, как койки...

    "Хоть бы смерть!"

    "Я здесь", - говорит она

    Открыть бы глаза, поглядеть бы на нее, какая из себя смерть... Это, должно быть, она больно и колюче схватила за руку.

    Сквозь сумеречное сознание вижу доктора со шприцем. Через полуоткрытые от слабости веки брезжится утро в больничной палате. Эвакуационный госпиталь... Сестра поит горячим чаем. Освежает лицо, ласково спрашивает: что болит? Удобно ли? 

    Стал я быстро поправляться и вскоре, получив отпуск, поехал в станицу проведать своих, подкормиться и отдохнуть малость. 

    Отдыхать не пришлось долго, да и не сидится в опустевшей друзьями станице. Короткие сборы, и после тяжелого путешествия по железной дороге с бесчисленными пересадками и в переполненных до отказа пыльных и грязных вагонах, усталый от дорожных мытарств и от тревожных мыслей и невеселых дум в предчувствии надвигающейся беды, приближался я к фронту.

    И было о чем призадуматься: и от разговоров и слухов, и газетных сообщений, и от малого порядка на станциях и в движении поездов, и от грязи вокзалов и скудости буфетов, и по невеселым и озабоченным лицам. От всего веяло недобрым и не предвещала ничего отрадного на фронте. Там с превеликим трудом разыскал я и добрался до своей части. Поредели ее ряды: многие были отправлены в госпиталя больными и ранеными, много ушло в тыл для отдыха и лучшего питания, иные были в отпуску. Оставшаяся часть несла службу связи.

    Тяжело вспоминать эти далекие времена: монотонная фронтовая служба связи, скудное питание, зловещее затишье на передовых позициях и еще более зловещие слухи и тревожные вести о смуте и волнениях в тылу, о переменах в Ставке главнокомандования. И вдруг, как гром среди ясного неба - известия и приказы в связи с отречением Государя от власти. И стало нам всем ясно, что стоим мы у последнего предела, у роковой грани гибели фронта и нашей войны до победного конца.

    Кошмарным сном кажутся теперь все последующие события. Поражения на фронте, обессиленном голодом, обессиленным от ослабевшей дисциплины в двувласти штабов и военных комиссаров Временного Правительства с полковыми комитетами.

    Быстрые отходы наших армий по всему фронту продолжались недолго. Большевистские агенты, присланные нам на погибель немцами, доканали и фронт и тыл призывами: - Долой войну, мир во что бы то ни стало.

    Закружилась, завертелась революция в дьявольской свистопляске гражданской войны со всеми ужасами взаимного истребления и разорения, разрушения всего на пути разнузданных стихий большевизма с призывом разрушить старый мир до основания.

    Революция принесла беду, горе, разочарование, нужду, голод, позор поражения.

    Кто не покорился новой власти - уходили с боем: с Юденичем, с Колчаком, с Корниловым. По всем этим путям шли на Голгофу, преданные союзными Иудами.

    И вот, наконец, в последнем этапе страдных дней конца героической борьбы с большевиками в отходе от Перекопских линий, чтобы спешно грузиться на. пароходы и уходить навсегда от родных берегов, навсегда... Хотя и крохотные, но все еще были у иных надежды на возвращение.

    Как было горестно расставание с Родиной, печальное отплывание на переполненных человеческим грузом пароходах от последней пяди родной земли! 

    Это было в конце 1920 года, когда закончилась почти трехлетняя неравная борьба с захватчиками врасти, стоившая нечеловеческих усилий и страданий, вся в подвиге людей, добровольно обрекших себя на борьбу, терпевших все ради победы в единой цели - освобождения России, - презревши свою личную судьбу, свою жизнь обрекшие отчизне.

    Вспомнилось, как, оставленная союзниками, с незалеченными ранами бойцов, едва оправившихся после отхода в Крым от Новороссийска, армия Врангеля вот уже снова билась с наседавшими большевистскими полчищами, истекая кровью до последнего часа.

    Пришел последний час. Мы уходили с последнего клочка русской земли, уходили не по своей воле, а в силу политических перемен на Западе. Оставляли родную землю, а на ней самых дорогих, любимых и близких.

    Даже и теперь, на расстоянии двух десятков лет, тяжело вспоминать, как подходил я к Феодосии вместе со своей сотней, прикрывая отход той части Кубанцев и Терцев, которым надлежало грузиться последними в Феодосийском порту.

    Подходили с северо-восточной окраины города через так называемый Сыррагол.

    Вот уже забелели стены невысоких пригородных домишек, потянуло холодом с моря, донесся смутный гул и шум волн. Вот загрохотала якорная цепь и затявкала четкая в переборе шестеренок лебедка...

    Идем рысью по опустелым улицам с немыми домами, тихими от безлюдья и слепыми от закрытых ставень.

    -    Сотня, карьером, марш! - командую я, чуя недоброе в притаившейся вдруг тишине боясь повторения того страшного, что пришлось испытать в отступлении от Новороссийска, когда люди дрались за места на пароходах, бросались вплавь, тонули, оставались на вражьем берегу, в отчаянии глядя на уходящие пароходы, и, в обречении попасть в руки большевиков, метались в панике и беспорядке на берегу. Тяжко было смотреть на покинутых и обреченных гибели и жестокой расправе.

    -    Неужели уйдут пароходы, неужели не дождутся? Бросили... Забыли, что мы в прикрытии идем в арьергарде?! - сверлят тревожные мысли.

    Мчимся. Усталые кони вот, вот споткнутся, и тогда уже не добежишь. Вот и парк "Доброго Приюта", дачи на берегу моря, вот он уже промелькнул и остался позади, далеко слева. Дорога круто повернула направо вдоль железнодорожного полотна. Быстро приближаются нам навстречу маленькое здание станции, деревянные стропила и темные столбы пристани. Четко затемнели контуры волнореза. Пестрые полотнища взгорьев открылись справа: по ним раскинулись дома, сады, кусты и пятна голого камня. Слева, за яркой на солнце прибрежной песчаной полосой - бирюзовое сине-лазоревое море с силуэтами стоящих невдалеке пароходов. Уже отданы челки последнему пароходу, уже медленно отделяется он от пристани, и только одиночные фигуры портовых рабочих стоят и движутся по берегу и на пристани.

    -    Так и есть, - подумал я, Екнуло сердце, упало, и страх надвинулся.

    -    Держись, казак, не робей!.. Еще не отплыли, еще достану... Не покинут, не бросят своих казаков.

    Лошадь моя командирская и первая доскакала до пристани. Расседлать, снять уздечку - только один миг. Ударил коня нагайкой, чтоб с дороги бег в сторону, схватил седло с сумами, стремена перекинул, чтобы не болтались, все в мгновенье - и бежать к берегу. Пропал бы я, и мои казаки остались бы на берегу, если бы не свои кубанцы и одностаничники...

    -    Да это наш Тимофей Григоренко... Сюда скорей иди бродом. Мы тебе канат бросим.

    Засуетились, зашумели, заторопились, и только канат бросили, откуда ни возьмись, как "начальство" с криком и бранью набросилось на казаков, спасавших своих же станичников.

    Обвязал я вокруг себя канат, седло под рукой к себе прижал - не хочу, думаю, расставаться с ним, - и винтовку за плечами держу, тоже может пригодиться.

    И только успели меня из воды вытянуть на палубу, как уж на моем месте в море барахтаются мои казаки и вопят:

    -    Ратуйте, станичники, не бросайте!

    А "начальство" шум еще больше поднимает и себя показывает:

    -    Именем командующего приказываю никого больше не брать

    - Так твою мать! Мы тебе не большевики, чтоб своих казаков в беде бросать. А коли не так - мы тебя на их место в море спровадим.

    И уже шашки наголо выхватили и за наганы тянутся... Не в себе от гнева, что своих же бросать хотят на произвол большевистский.

    Как встал я на палубу, как курица мокрая, и без памяти рад и сразу же к начальству:

    -    Честь имею явиться - командир сотки прикрытия. Прошу распоряжения принять моих людей, про которых, очевидно, забыли. Восточнее от меня была группа кубанцев и терцев, которая должна прыбыть сегодня к вечеру - последние наши разъезды под командой сотника Жука.

    "Начальство" не казачье поморщилось и с досадой буркнуло:

    -    Ах, этот генерал Востиков - все перепутал! Да у меня и места на пароходе нет.

    -    На пароходе места нет, так где же место для бойцов? - шумели казаки - нервничавшие, усталые и измученные от спешного отхода и погрузки.

    -    Большевики, небось, их не помилуют, коли сами мы своих оставим на их расположение.

    -    Не бросать же на расстрел и надругательства...

    -    Не стерпеть нам такого дела...

    -    Смирно! Молчать, не разговаривать! - гаркнул я по-командирски. - Я при исполнении обязанностей и казаков своих не оставлю. Прошу ваших распоряжений, господин полковник!

    Все это было сказано таким решительным тоном, и вокруг стояла стена боевых казаков, не оставлявших никаких сомнений в том, что приказание пароходу причалить для покрузки моих казаков будет немедленно дано.

    В ту же ночь, в первых числах ноября, пароход принял всех пришедших со мной казаков, отошел от Феодосии и стал на рейде вместе с другими судами.

    Что стало с другими, с теми кубанцами и терцами, которые позд ней ночью, под покровом темноты пробирались к Феодосии и там не нашли ничего, кроме расседланных голодных лошадей, бродивших по всему побережью? Разгромленные склады, разбитые ящики, разрушенные дома говорили о последних днях ушедшей Армии. 

    Не чаяли мы добра, когда отплывали от берегов Крыма. Многие из нас знали про тучи, нависшие над плывущими к чужому турецкому берегу. Знали, что генералу Врангелю отказано в дальнейшей поддержке со стороны союзников, если не прекратится борьба с большевиками.

    Куда идем? Что будем делать дальше? Где будем жить? - Вот о чем думали и говорили русские люди на кораблях, пароходах и судах.

    Была пасмурная осенняя ночь; накрапывал мелкий дождь, небо нависало сплошным низким темным покровом. Завернувшись в бурку и закрыв голову широким башлыком, я лежал под полотнищем палатки, протянутым над лежащими на палубе. Плотно в тесноте массы палубных пассажиров, до отказа погруженных на старый пароход, лежали казаки в самых разнообразных позах, и тут же - и в головах и по сторонам - в беспорядке были свалены остатки казачьего добра: седла, сумы, мешки с одеждой, винтовки, патронташи. Кто спал, тревожно ворочаясь или бормоча во сне и охая, кто глубокими и тяжелыми вздохами выдавал невеселые думы, не дававшие заснуть. Не спал и я, не переставая думать о последних минутах своей посадки на пароход: что, если бы опоздал, не поспел бы в последний миг захватить пароход?

    Самые фантастические мысли приходили в голову: то я видел себя прячущимся в горах от погони, то плывущим на рыбачьей лодке - фелюге по морю, чтобы пробраться на турецкий берег.

    -    А как ты думаешь, не на Кубань ли мы плывем? - перебивает мои думы своим вопросом мой сосед по палубе урядник Манжула. Слухи были, что десантом на Маныч идем.

    -    Что к черту в пекло, то на Кубань соваться теперь, когда еле-еле душа в теле. Спета наша песенка, кончены наши фронтовые разговоры. Теперь едем к самому султану или к его бабушке бисовой, - пробует повернуть в шутку есаул Панасенко, к которому тоже сон не шел на ум после всей передряги за день и в погрузке.

    -    Не плохо бы прямым путем, как наши прадеды на досчатых ко- раблишках езживали к стенам цареградским. Подплыть бы да пужануть турецких заправителей. Народ жидкий, нам знакомый - били мы их и гнали, как хотели, на Кавказском фронте.

    -    Довольно, повоевали. Едем на почетный отдых, - не унимался Панасенко. Теперь бы только доплыть без крепкого ветра, не то перевернется наша старая посудина - только нас и видали...

    -    Так нас и ждали. Дармоедов никому не надо. Как бы из огня боевого не попасть бы в полымя, в горяченькие ручки благодетелей. Тех самых, которые нам в Крыму отказали в помощи и с врагами нашими через наши головы мирятся. Не будет добра, чует мое сердце.

    - Нечего загадывать и каркать зря не стоит. Назвался груздем - полезай в кузов. Хуже, чем было, и быть не может.

    Так горевали мы и не переставали пересуживать грядущее. Никто из нас и подумать не мог о той горшей доле, которая ждала нас впереди... Казалось, что все самое тяжелое переведано, самое горькое испытано, и горя, беды и мук вдосталь привелось на тернистых путях еще до Крыма и что там до последней капли уже испита чаша терпких, великих страданий и подвига.

    Шумит машина, встряхивая пароход бурлящим воду винтом. Громко плещут воды у борта. И мягким шелестом по навесу и по палубе шуршат мелкие капли дождя, и печально гудят ветровые переборы по тугим тросам снастей у мачт. Усталость берет свое, и мои казаки и я с ними засыпаем в глубокой ночи, первой ночи по пути от родного берега в сторону дальнюю, на чужбину.

    "Первопоходник" № 24 Апрель 1975 г.

     

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (07.09.2018)
    Просмотров: 92 | Теги: россия без большевизма, мемуары, белое движение
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1127

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru