Web Analytics


Русская Стратегия

"Русская нация – рыцарская нация, только ее рыцарство не показное и не для показа, а внутреннее, духовное. Не для награды из рук красавицы они совершают свои рыцарские подвиги, и не для вознаграждения проявляет свое рыцарство эта великая рыцарская нация. Ее вознаграждение в сознании содеянного дела, во имя защиты униженного и оскорбленного и во имя наказания наглеца и зверя…" П.И. Ковалевский

Категории раздела

История [2934]
Русская Мысль [336]
Духовность и Культура [470]
Архив [1311]
Курсы военного самообразования [101]

ПОДДЕРЖАТЬ НАШУ РАБОТУ

Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

Яндекс-деньги: 41001639043436

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Статистика


Онлайн всего: 13
Гостей: 12
Пользователей: 1
tlc400

Друзья сайта

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    П.Н. Краснов. Единая и Неделимая (отрывок2)

    XXIII

       

       После семейного ужина в столовой, где за самоваром сидела почтенная женщина с седыми волосами, ласковая и слащавая, а холодные закуски приготовляла и раздавала на тарелках чернявая женщина лет под сорок, про которую Варвара Павловна, небрежно представляя ей Морозова, бросила: "Моя сестра, Катя, святая душа", – Инна переоделась мужчиной. На ней был черный фрак, длинные черные брюки с блестящей черной лентой-лампасом и цилиндр.

       Все прошли в гостиную. Андрей Андреевич стал играть модное танго. Инна танцевала посередине комнаты с сестрою. Две девушки сходились и расходились в плавных медленных движениях, прижимаясь, друг к другу, и, казалось, вместе с раздражающими звуками танца душный зной охватывал зрителей.

       Неожиданно, по знаку Варвары Павловны, Андрей Андреевич оборвал танго и заиграл вальс. Инна подошла к князю Абхази и взяла его за кавалера, Варвара Павловна подошла к Морозову и положила ему руку на плечо. Он обнял ее за талию. Под его сильною рукою гнулось ее горячее тело, едва прикрытое тонкой материей. Он ощущал под своею ладонью ее упругую кожу и под нею начало ребер. Полные ноги касались его колен.

       Он танцевал как во сне. Варвара Павловна, склоняясь ему на плечо, щекотала завитками золотых волос его щеку и, дыша ему в ухо, напевала на мотив вальса:

       – Никогда... Никогда-а!

       После вальса Андрей Андреевич играл лезгинку. Беттхер, Гарновский и Перфильев хлопали в ладоши и напевали в нос:

       – Га-на-на... Ой, га-на-на!

       Абхази с обнаженным кинжалом носился, дико косясь, за плавно порхавшей вокруг него Варварой Павловной, прыгал, приседал, топал ногами...

       Морозов чувствовал, что он теряет голову...

       Расходились в четыре часа утра. Обе сестры вышли на лестницу провожать гостей. Согнувшись на перила, они смотрели, как спускались офицеры. Инна что-то кричала Абхази, чего Морозов не слышал. Перфильев, не стесняясь барышень, нарочно громко говорил Беттхеру:

       – Ну, Август, теперь ко "львам", что ли? Ничего другого не остается.

       Последним уходил Андрей Андреевич. Он нагнал у выходной двери Морозова, и Морозов вспомнил Григорьева и его рассказ о каком-то таинственном "Дюковом мосту".

       На улице, где стыла холодная темная ночь, и было так торжественно тихо после недавнего шума, Морозов нагнал Андрея Андреевича, медленно шедшего пешком к Знаменской улице.

       – Андрей Андреевич, – окликнул он его. Андрей Андреевич остановился.

       – Андрей Андреевич, вы куда?

       – Как куда? – точно удивился Андрей Андреевич. – К вам.

       Теперь удивился Морозов.

       – Ко мне?

       – Да... Вы меня о чем-то хотели расспросить?

       – Почему вы об этом догадались?

       – А зачем вы меня окликнули?

       – Да... Вы правы... Ну, так вот что. Я хотел спросить вас...

       И совсем не думая, что он это скажет, Морозов произнес:

       – Окажите, пожалуйста... Вы... масон?

       

     XXIV

       

       Андрей Андреевич не ответил ничего.

       Молча дошли они до Знаменской и повернули по ней. Здесь их нагнал ночной извозчик. Андрей Андреевич подозвал его и сказал Морозову:

       – Вам все равно? Вы одиноки? Поедем, и правда, к вам.

       Морозов отстегнул полость и пригласил садиться.

       – На Энскую, – приказал он извозчику, – в казармы. Всю дорогу они молчали.

       Дома Морозов приказал денщику подать красного вина, стаканы и согреть самовар.

       Пока денщик ходил по комнатам и гремел посудой, Морозов сидел в кресле, как гость. Андрей Андреевич вынул папироску и закурил.

       – Крепостное право! – сказал он, пожимая плечами, когда солдат, поставив на стол поднос с бутылками, стаканами и печеньем, вышел из комнаты.

       – Что? – не понял его Морозов.

       – Да вот этот солдат. Приехали ночью, подняли с постели – служи его благородию.

       – Простые и непринужденные отношения.

       – Гм, – кашлянул Андрей Андреевич, – непринужденные!

       Он замолчал. Морозов подошел к столу.

       – Вам Pontet-Canet или Сотерна?

       – Лучше Pontet-Canet. Я красненькое люблю. Оно мысли проясняет... Почему вы спросили меня, не масон ли я?

       – Так... мне показалось... Вот вы, когда разговариваете, в глаза не смотрите.

       – Это, по-вашему, признак масонства?

       – Вы извините меня за мою нескромность. Все это очень глупо с моей стороны.

       – К чему извиняться. Ведь и я к вам ввалился незваный, непрошеный в пятом часу утра.

       Андрей Андреевич помолчал, затянулся папиросой, потом поднял голову кверху, от чего стала видна его темная, тонкая шея, и тихо сказал:

       – Да... я масон.

       Морозов сделал движение от стола и остановился у окна. В комнате томительно тихо. За окном, в голых ветвях полкового сада шумел предрассветный ветер, и по панели, тяжело шлепая кеньгами, ходил дневальный солдат.

       – Вы... непосвященные... связываете с масонством что-то ужасное, – начал Андрей Андреевич. – Вы считаете масонство, подобно социализму, противоположением христианства. Между тем это не так. Масонство не отрицает христианства, оно его дополняет. В поисках Истины и законов Великого Архитектора Вселенной масонство является наивысшим учением человеческих отношений.

       – Я слышал другое.

       – Что же вы слышали?

       – Я слышал, что в масонстве есть сложная иерархия чинов, причем младшие совершенно не знают самых старших и, исполняя беспрекословно приказы ближайших начальников, совсем не знают, кому они повинуются.

       – Братья одной и той же ложи все известны один другому, – сказал Андрей Андреевич. – Что же касается до каких-то страшных степеней, связанных человеческой кровью, до всемирного заговора и единого управления мировой политикой, – это выдумка праздных людей. Ничего этого нет.

       – Мне говорили, что масоны связаны такой клятвою, что младший брат обязан исполнить приказание старшего брата, каково бы оно ни было.

       – Все это, конечно, не так. В масонстве, как и во всякой крепкой организации, существует дисциплина. Но дисциплина эта не может требовать поступков, противных чести и добрым нравам. Прежде всего, масонство есть братство философское. В основу его положены самые высокие принципы. Вот что лежит в основе масонства: "En toutes circonstances, les Macons se doivent aide, protection, assistance, meme au peril de leur vie. Le Franc-Macon doit toujours se souvenir que tout homme, meme non Macon, est son frere. La Franc-Maconnerie a pour but le perfectionnement moral de I'Humanite, pour moyen, l'amelioration constante de sa situation meterielle et intellectuelle"... (Всюду и везде масоны должны помогать друг другу, оказывать всяческое содействие и поддержку, даже рискуя для этого всей жизнью. Фран-масон должен постоянно помнить, что всякий человек, даже и не масон – его брат. Фран-масонство ставит своею целью нравственное усовершенствование человечества, а средствами для этого считает – постоянное улучшение своего положения материального и интеллектуального) – сказал Андрей Андреевич. Он выговаривал по-французски безупречно. – Только в последнем пункте об улучшении своего имущественного положения масонство как будто расходится с христианством. Но и то это расхождение только кажущееся. Христианство вовсе не требует аскетизма. Это позднейшие толкователи Христа надели на него монашескую рясу... А в остальном, что может быть выше этого?

       – Меня всегда страшила бы тайна.

       – Но мы окружены тайной. Наше зачатие есть тайна, смерть тайна, и то, что мы говорим одно, а думаем другое, есть тоже тайна. Но мы этого не боимся.

       – Это вне нашей власти. Но повиноваться, не зная кому!.. Я вот знаю своего Государя. Я могу соглашаться или не соглашаться со многими его распоряжениями, но я знаю, что Государь – православный христианин, человек, бесконечно любящий Россию и русский народ и он никогда не сделает ему сознательно зла. Но, не зная, кто стоит во главе масонства, и зная только, что это есть общество всемирное, разве я не рискую быть принужденным по масонской клятве сделать зло своей родине?..

       – Я вам повторяю – масонство есть философское, туманное учение. Вы смешиваете масонство с государством.

       – Однако на мой вопрос о тайне вы мне дали уклончивый ответ.

       – Потому что тайна и есть тайна.

       – Простите меня, Андрей Андреевич, я задам вам один нескромный вопрос. Только, ради Бога, не подумайте, что я недоволен... напротив, я рад вас видеть.

       – Мне глубоко все равно, довольны вы моим присутствием у вас или нет. Это мне удобно.

       – Вот это я и хотел вас спросить. Почему вы так легко, совершенно не зная меня, поехали ко мне?

       – Потому что у меня бывают времена, когда мне страшно оставаться одному по ночам. Я способен тогда поехать к последней девке, пить с ней вино и говорить до утра. Вы же офицер, интеллигентный человек, притом я видел, что весь вечер у Сеян вы томились желанием спросить меня о чем-то. Потом вы догнали меня, заговорили, но заговорили не о том, что вас мучило, и я решил дождаться, когда вы со мною заговорите об этом. Ведь не о масонах же хотели вы меня спросить?

       – Да, не о масонах.

       – Тогда о чем же?

       – Скажите мне... Что такое Дюков мост?

       

     XXV

       

       Андрей Андреевич не удивился вопросу. Он его ждал. Но он пришел в большое волнение. Залпом выпил стакан красного вина, несколько раз провел рукой по волосам, снял, надел и снова снял очки, наконец, встал и прошелся по комнате.

       – Если это праздное любопытство, – сказал он глухим и недовольным голосом, – то лучше не будем об этом говорить. Есть люди, которые ходят по краю бездны, а в самую бездну заглянуть не решаются. По-моему, тогда и ходить не стоит.

       – Я ничего не боюсь, – сказал Морозов, но почувствовал, как мурашки пробежали по его спине и волосы на затылке точно стали шевелиться.

       Андрей Андреевич хотел продолжать, но дверь бесшумно отворилась, и в ней появился денщик, босой, в рейтузах и рубашке. Андрей Андреевич и Морозов повернули к нему головы.

       – Там, ваше благородие, Бурашка в дверь царапается. Прикажете пустить?

       – Кто это? – быстро спросил вдруг побледневший Андрей Андреевич.

       – Полковая собака, – сказал Морозов.

       – Ах, не пускайте! Не пускайте, прошу вас, никаких собак! Не нужно собаки!

       Морозову показалось, что Андрей Андреевич очень испугался. "Бывают же чудаки между штатскими, – подумал он, – что собак или лошадей боятся".

       Он сделал знак, и денщик скрылся за дверью.

       Андрей Андреевич был в крайнем волнении. Он быстро ходил взад и вперед, наконец, остановился против Морозова и тихо спросил:

       – Вы слыхали что-нибудь о четвертом измерении?

       – Нет. Я ничего не слыхал. Это что-то математическое?

       – Да... Математика и есть наука, где мы ближе всего подходим к тайне. Вы геометрию изучали? Знаете: есть точка. Если точку заставить путешествовать в пространстве и она оставит след своего движения, то образуется линия. Это – первое измерение, или величина одного измерения: в длину. Если линия начнет также двигаться, как точка, оставляя за собою след, то образуется некая плоскость, поверхность, – величина, двух измерений: в длину и ширину. Если теперь плоскость начнет также путешествовать, оставляя по себе след, то является некоторое тело – величина трех измерений: в длину, ширину и вышину, и больше наш ум не может ничего себе представить. Больше измерений нет. Весь земной мир со всеми его разнообразными формами укладывается в эти три измерения.

       ... Ну, а теперь представьте, что некоторое тело начнет путешествовать, оставляя за собою некоторый след в пространстве, – не создаст ли и оно некую совершенно новую величину, которая будет иметь уже не три, а четыре измерения?

       – Я не могу ничего представить. Как бы тело ни двигалось, оно будет рассекать пространство плоскостью, то есть будет строить тело все тех же трех измерений.

       – Не понимаете? Поясню примером. Если считать, по-вашему, то и точка, двигаясь, останется точкой, ибо рассекать поверхность будет только точкой.

       ...Вообразите себе улитку, неспособную поворачиваться и могущую смотреть только вперед. Она движется по листу бумаги. Ей весь мир будет представляться величиною одного измерения. Теперь допустите в ней способность поворачиваться. Она оползет лист кругом и получит способность разбираться уже не только в длине, но и в ширине листа. Мир явится в ее представления в двух измерениях. Мы не более как такие улитки. Мы знаем свои три измерения и вот даже не пытаемся соскользнуть с них в какое-то пространство, где бы мы ощутили это четвертое и, вероятно, дальнейшие измерения. А между тем в этом дальнейшем развитии и заключается тот мир невидимый, который нас окружает и которого мы не видим только потому, что мы не пытались постигнуть предметы более чем трех измерений.

       – Да ведь никто не постиг.

       – То, что никто не постиг, еще не значит, что этого нет. Десять лет тому назад никто не знал о существовании радия, но это не значит, что радия не было. В тринадцатом веке европейцы не подозревали о существовании Америки, но Америка жила своею жизнью. Из того, что вы не знаете, даже из того, что никто не знает, далеко не следует, что того, о чем не знают, нет. Если бы этого не было, разве могло бы быть чувство предсмертной обреченности, которое испытывают некоторые люди и даже животные, например собаки?

       ...А чувство предвидения и, наконец, явления сверхъестественные? Это и есть то, когда мы каким-то образом достигаем возможности вырваться из наших трех измерений, и попадаем в мир четвертого измерения. И, несомненно, на земле есть такие места, такие точки, где это легче достигнуть, то есть такие, где сами предметы касаются этого нового мира четвертого измерения. Обыватель называет такие места нечистыми. Про них идет худая слава, а между тем это просто места, где наш мир трех измерений соприкасается с миром больших измерений. И Дюков мост – такое место.

       – Что же такое Дюков мост?

       – Топографически – это старинный, каменный на сводах мост через один из притоков реки Луги, лежащий на Старопетербургском шоссе, мощенном, знаете, такими громадными гранитными плитами, как вы видели на Старогатчинском или Старокипенском шоссе. Это мост на дороге, проложенной еще Петром Великим и идущей через Ополье, имение господ Кистеневых. В роде Кистеневых, да и во всей округе, Дюков мост считается местом неблагополучным.

       – Что же там случилось?

       – Случилось то, что заставило людей выйти из рамок обычной жизни и почувствовать близость иного мира... Только страшное душевное напряжение горя или радости может дать человеку способность на миг коснуться этого мира.

       Андрей Андреевич прошелся по кабинету. Он отхлебнул вина, плотнее запахнул портьеру на окне, точно ощупал, не скрывается ли кто-нибудь за нею, потом сел на стул, обхватил руками спинку и начал:

       – Случилось это, вероятно, в царствование Анны Иоанновны, при Бироне, когда в России бывали разные герцоги, или, как иногда на французский лад их называли тогда, дюки. Имение Ополье – это замок, это, знаете, целая древняя постройка из серого и розового гранита, сложенного грубыми глыбами и скрепленного известкой так, как теперь скреплять никто не умеет. И была такая барышня-сирота, Лилиан Кистенева. Правда, страшное имя? И, конечно, красоты необычайной. Это всегда в таких случаях рассказывают. Впрочем... я видал ее портрет. Худенькая, бледная, талия в рюмочку, по бокам фижмы и карие глаза с какою-то затаенною печалью. Ухаживал за нею какой-то курляндский дюк. Жил он недалеко от имения Ополье и езживал к невесте, то в карете четвериком, то верхом на тяжелой миниховской лошади с крутою шеею, большою головой с острою мордою и волнистым хвостом, высоко подвязанным бантом – как на старых картинах.

       ...Однажды белою северною ночью ехал дюк в Ополье. На него напали разбойники и убили его на мосту. Когда нашли его тело и привезли в Ополье, Лилиан бросилась на труп и умерла. Тогда не по-теперешнему любили.

       ...Иж похоронили вместе, в семейном склепе. Крестьяне назвали мост "Дюковым мостом", и вот говорят, что на этом мосту появляется призрак девушки и бывают, слышны стоны или шум борьбы. Но это не все. С тех пор над женской линией Кистеневых тяготеет нечто вроде заклятия. Или ее представительницы просты, незамысловаты, и тогда они прекрасные матери. Или у них есть талант – Лилиан былая художница, и тогда они не смеют выйти замуж, иначе им грозит гибель. Последняя Кистенева теперь замужем, за Тверским. Варвара Семеновна – чудная мать, но талантами не блещет. Зато ее дочь, Надежда Алексеевна – музыкальная звезда первой величины, и вот боятся, что чары Дюкова моста отразятся на ней.

       – Но Надежда Алексеевна не Кистенева?

       – Да, это так. Но Тверские владеют Опольем, и их семья – последняя ветвь, где течет кистеневская кровь.

       – Вот как, – протянул Морозов. Ему хотелось смеяться над рассказом Андрея Андреевича.– Интересно... Вы сами-то верите этому?

       – Я этого не видал, – сухо и скучно сказал Андрей Андреевич, – но возможность такого явления я допускаю.

       – Вы и черта в стуле допускаете? – раздраженно сказал Морозов.

       – Когда-нибудь вы увидите не только черта в стуле, но черта на престоле. Но, боюсь, вам будет тогда не до смеха, – серьезно сказал Андрей Андреевич.

       Морозов не нашелся, что ответить, и оба молчали. Андрей Андреевич пристально смотрел в угол комнаты, Морозов сидел у окна, и потухшая папироса стыла в его пальцах. Ни тот, ни другой не шевелились.

       – Хорошо, – сказал Морозов, – значит, может быть, какой-то момент, когда вдруг вы срываетесь из нашего обычного мира трех измерений и попадаете в какой-то мир иных измерений? Так, что ли?

       – Не совсем так. Мир иных измерений непрерывно окружает нас, но мы его не видим, как не видим без микроскопа инфузорий в капле воды, как темною ночью не видим самых реальных предметов, как, наконец, не видим и не понимаем темноты. Отсутствие света – да? Нет, этого мало, – есть темнота. А что она, – мы не знаем. Но иногда, в минуты очень сильного душевного напряжения, мы временно прозреваем и тогда видим то, что обычно скрыто от нас. Можно путем особых упражнений над собой достигнуть такой способности. К этому ведут оккультные науки.

       – Вы оккультист?

       Было похоже на то, что Андрей Андреевич обиделся или рассердился.

       – Какой вы любопытный! – сказал он. – То спрашиваете меня, не масон ли я, то не оккультист ли.

       – Простите. Я не знал, что это вам неприятно. Андрей Андреевич смягчился.

       – Не в том дело, приятно или нет. Но вот что странно: ни о масонах ничего толком не знают, ни об оккультизме. А поговорите в обществе, каждый оккультизмом бредит, об йогах мечтает, индийские сказки рассказывает.

       Тоже и о масонах. Начались забастовки – это масоны орудуют. Убили Столыпина,– не иначе, как масонская Проделка. Все наперед расписано, – и гибель монархий, и падение культуры, и везде видят масонов.

       – Но для чего-нибудь они есть?

       – Вы удовлетворены обычной, ходячей верою? Вам достаточны проповеди "на случай"? Вы стараетесь не думать о душе. Ну, а есть люди, которые ищут истины, стараются прозреть. Из таких исканий возникло и масонство, и оккультные науки, хоть это – две вещи совершенно разные. Как широко шагнула техника для уничтожения людей или для того, чтобы дать человеку новые ощущения, сократить время и уничтожить пространство! Аэропланы, подводные лодки, перископы, тринитротолуол, пулеметы, автомобили, кинематографы... Если бы сотую долю человеческого гения употребить на разработку вопросов души, может быть, мы давно перестали бы быть улитками, не сознающими, что есть мир, кроме листа бумаги.

       – Мы еще не уверены в том, что душа-то есть, – сказал Морозов.

       – Вы не уверены? – поднял на Морозова голову Андрей Андреевич.

       – А черт ее знает! Может быть, есть, может быть, и нет! – воскликнул Морозов.

       Андрей Андреевич вскочил как ужаленный и порывистым движением распахнул портьеры у окна.

       – Загасите лампы! – повелительно сказал он.

       Морозов вынул штепсель, и бледный рассвет мартовского утра вошел мутными и холодными волнами в комнату

       – Свет! – простирая руки к окну, восторженно крикнул Андрей Андреевич. – Свет! Как прекрасен он, каждый день вновь нарождающийся! И какой ужас будет тогда, когда человечество будет ожидать холодною ночью нарождения зари, а она не придет. Нет ужаса больше! Недаром во все времена воспета золотая аврора!.. А будет день, когда погаснет свет в человеческих сердцах, и тогда люди узнают весь ужас жизни! Они не ценят света потому, что, ложась ночью спать, они уверены, что утром встанет солнце и осветит и согреет их... Они не ценят и света духовного, потому что не видят его. Солнца погасить никто из людей не может... Но погасят свет христианской любви в мире. Тогда посмотрим, что будет.

       – Кто погасит?.. Масоны?.. – хмуро спросил Морозов. Андрей Андреевич был ему противен и страшен!

       – Нет... не масоны... – коротко и резко кинул Андрей Андреевич. – Вы сами, потому что вы слепые... Слепорожденные... Вы не видите, как под самую душу вашу подкапывается дьявол, как все более тускнеет незримый свет вашей души. А когда он потухнет, будет хуже даже, чем если бы погасло самое солнце. На вас идет поход, а вы сами принимаете тех, кто идет погубить вас...

       – Я вас не понимаю.

       – И не поймете. И увидите – и тогда не поймете. Есть сила любви, и есть сила ненависти... Есть сила жалости, и есть сила презрения. Посмотрим еще, что сильнее!.. Вы вот христианин, а не верите ни в ангелов, ни в дьявола, в самом существовании души и Бога сомневаетесь... Я не связан никаким догматом определенной религии, а я вот знаю, что есть силы светлые и силы темные и что можно их употребить на борьбу с людьми. И я жду, чтобы увидеть, – кто победит: Серафим Саровский или Вельзевул?

       – Что вы такое, Андрей Андреевич?

       – Я – русский... И по матери и по отцу русский, и потому дерзания во мне много. Евреи распяли Христа из страха и ненависти, а, живи Христос в России, Его распяли бы из любопытства: "Воскреснет или нет?" А и воскрес, так не поверили бы. Нет страшнее и лютее русского человека. Ему ни свои, ни чужие муки ничто. Он сам себя сожжет, но он и брата своего сожжет, можно сказать, смакуя, с удовольствием, и мать топором зарубит так, здорово живешь...

       – Вы клевещете на русский народ. Это святой и чистый народ.

       – Да, пока он со святыми и чистыми. А если ему нечистого подставят, вот тогда посмотрите. Знаете анекдот, как старушка ставила свечи перед картиной Страшного Суда, где были изображены ангелы и черти. Ангелу свечку поставила, подумала, подумала – и черту ставит: не знаешь, куда, мол, попадешь.

       – Это вздор. Перед картинами свечей не зажигают.

       – Это только анекдот.

       – Скверный анекдот.

       – А если этот анекдот пустить на всю Россию? Что тогда? Есть такие люди, что спят и во сне видят, как бы ее запалить со всех концов и самый пепел по свету развеять.

       – Не сожгут.

       – Деревянная она, Сергей Николаевич, деревянная, со слабой, трухлявой душонкой. Как еще запылает-то славно! И заливать не станут. Сами помогать поджигать будут.

       – А кто поджигать будет?

       – Кто?.. Да вы сами. Чтобы смешными да стыдными не показаться, чтобы от людей не отстать. Люди – конституция, и мы со свиным рылом – конституция. Люди – проституция – и мы туда же лезем. Нам все мало... У людей республика и нам подавай, да еще похлеще чужого. Вот они – мы какие!

       Андрей Андреевич взял со стола три игральные карты и составил их воротами. Пальцем придержал, чтобы стояли.

       – Вера, Царь и Отечество. Вот она, великая, единая и неделимая Россия. А вы крышечку-то, Царя, тихонечко снимите. Вот оно и полетело все к чертовой матери: и вера, и отечество. Вы думали об этом когда-нибудь?

       – Это вздор.

       – Нет, не очень-то вздор. Вот вы – офицеры... А вы на солдатиков посмотрите. Он ура-то орет, а сам думает: "Зачиво я сам не царь, а то мне бы царем быть али президентом"... Вы ему в глотку-то влезали? Думали, куда его толкнуть можно? А тут вам черта в стуле поднесут, сапоги всмятку и еще что-нибудь эдакое, что в нос серным запахом шибанет. Вы вот не думаете, а вы попробуйте подумать. Вы сперва в себя-то загляните. Вот так возьмите голову свою в руки, да и задайтесь вопросом: что мне на ум взбредет через минуту? Чего там ждать... Через секунду... Коли о девчонках не думаете, так и сами не знаете, о чем... Впрочем, я вижу, я вам надоел.

       – Не надоели вы мне... а странно это все. И уже шестой час утра...

       – Вы вот только Дюков мост тронули, а сколько захватили сразу. Точка – пушинка, ее не видишь... Линия уже нечто. Плоскость уже и совсем осязаемо. Предмет – это весь мир... Ну, а вы дальше-то приоткройте.

       ...Мир, а за миром вселенная... А там что, за воздухом-то? Безвоздушное пространство? Эфир? А в эфире-то, может быть, порошочек, мысли возбуждающий? А кто им распоряжается? Вы, гляди, скажете: масоны... Но ведь они – только люди. На них только людское неведение все валит. Мир полон тайн, и в нем есть тайны посложнее, только надо дальше искать. А дальше-то кто? Вот вы черта в стуле и увидали.

       – У меня голова трещит от ваших слов.

       – Однако я света дождался. Извините, что побеспокоил вас. Может, когда встретимся, я поиграю вам. Кстати, музыка-то какого измерения? Вы думали или нет?

       – Я ни о чем не думал.

       – Охотно верю вам. Ну, прощайте. Только я попрошу вас прогнать от двери собаку. Кто ее знает, какая она, не бешеная ли еще.

       – Где вы видите собаку?

       – За дверью, на лестнице лежит. Ух, и сердитая собака.

       Андрей Андреевич в передней надевал свое черное пальто и лиловым шерстяным шарфом обвязывал шею. Морозов выглянул на лестницу. И точно – за дверями лежал Буран.

       При виде Морозова он встал, вильнул хвостом и быстро, поджимаясь, почти ползя на брюхе, промчался в комнаты, в спальню Морозова и лег подле постели. Никогда он не ночевал на квартире.

       Андрей Андреевич быстро попрощался. Его рука показалась Морозову неприятно холодной.

       Морозов прошел в спальню и, едва лег, заснул бездумно и без снов.

       Буран долго ворочался на коврике, вставал, обнюхивал Морозова, сердито ворчал, и поднималась шерсть на нем дыбом. Он обходил, ворча, комнату, становился передними лапами на подоконник, точно кого-то стерег там, потом снова ложился у окна.

       Он успокоился только тогда, когда услышал медленные удары церковного колокола.

       Звонили к великопостным часам.

       Этот звон разбудил и Морозова. Он встряхнулся, поднялся с постели и выпустил просившегося наружу Бурана.

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (10.08.2019)
    Просмотров: 238 | Теги: большая русская хрестоматия, русская литература, Русское Просвещение, петр краснов, россия без большевизма
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1472

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru