Русская Стратегия

      Цитата недели: "Никогда, никакими благодеяниями подчиненным народностям, никакими средствами культурного единения, как бы они ни были искусно развиваемы, нельзя обеспечить единства государства, если ослабевает сила основного племени. Поддержание ее должно составлять главнейший предмет заботливости разумной политики." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1548]
Русская Мысль [240]
Духовность и Культура [282]
Архив [766]
Курсы военного самообразования [66]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 7
Гостей: 7
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Русская Мысль

    Игорь Михеев. Россия не Европа. И, слава Богу!

    ПУТИ РУССКИЕ. КНИГА I. В поисках русской идеиГоворя о Русской идее, нельзя обойти вниманием такой расхожий и модный ныне тезис, как Россия – европейская страна. Тема отнюдь не для академических лишь дискуссий.  Ведь от того, как мы соотнесём Россию и Европу и, шире, Запад, от того, как поймём характер русско-европейских связей, решим, универсальны ли закономерности европейского пути развития, применимы ли они  к нашей стране,  зависит исторический выбор России - нужно ли нам стремиться стать частью Европы, если да - на какие во имя этой светлой цели мы готовы жертвы и, где пределы наших политических, экономических, идеологических и прочих уступок ради получения заветного европейского аусвайса у строгих женевских бургомистров. К примеру, готовы ли мы уступать в самих основах своего национального существования. Готовы ли мы к утрате или, по крайней мере «коррекции» своей этнокультурной идентичности. Ведь именно к этому нас подталкивали так называемые демреформаторы 90-х, именно об этом вновь неожиданно заговорили советники Д. Медведева из Института современного развития (ИНСОР), и именно до этих пределов простираются требования  европейской аттестационной комиссии, выдающей соискателям европейский аттестат.

    Во второй половине 19-го – в начале 20-го веков на эти темы  было написано не мало статей, они увлекали русские умы и были предметом горячих дискуссий. Затем в Советский период всякие дискуссии были прекращены. Сегодня  упомянутые выше вопросы едва ли  можно считать вполне прояснёнными и получившими  исчерпывающие ответы, они по-прежнему насущны и актуальны. Однако широкая  полемика по этой теме, по сути, закрыта. Лишь коммунисты из своего политического угла пытаются подавать голос, демонстрируя свойственную им упрощённость анализа и примитивность синтеза. Согласно их логике Европа нам чужая уже в силу своей буржуазности. Словно, если завтра Лондон и Париж упразднят частную собственность и перекрасят национальные флаги в красный цвет, мы немедленно станем «братскими народами». Политикум же и интеллектуальное сообщество стоят на том,  что альтернативы западному курсу нет, что все ответы уже получены. И, хотя,  весь двадцатилетний постсоветский опыт вопиёт о том, что ответы эти как раз отрицательные, новый российский истеблишмент предпочитает делать вид, что  этого не замечает. Тоталитаризм, теперь уже не коммунистический антизападный,  но, напротив, прозападнический и нанизанный на  либеральный дискурс, не нуждается и не допускает сколь-нибудь широких дискуссий. Очевидно, из опасения, что в этих дискуссиях вскроется ложность выбора, который самонадеянно сделали за весь народ его нынешние брейгелевские поводыри, тупиковость пути, по которому они ведут страну.

    Впрочем, отрицать, что в ряду прочих локальных культур – цивилизаций романо-германская западноевропейская наиболее близка российской, также было бы опрометчиво. Помимо сходства антропологического типа - единого арийского корня романо-германцев и русских, общего духовного христианского корня,  общего - античного источника высокого искусства и философии здесь веским доказательством является непосредственное ощущение. Русский в Европе уже давно, по крайней мере, три последних века – начиная с Петровской культурной революции  чувствует  себя более уверенно и комфортно, нежели в Индии, Иране или Китае. Русского, владеющего фарси или хинди,  знающего форму приветствия при входе в дом перса или бенгальца, пожалуй, сочтут  в России за востоковеда, тогда как на владение английским и немецким попросту никто не обратит внимания.

    Не случайно русские в смутные времена в своём Отечестве эмигрировали в Германию, Францию, Польшу, Чехию, а их потомки уже во втором поколении благополучно ассимилировались в этих странах. Это, кстати, касается и евразийцев 20-х годов прошлого века, столь темпераментно отрицавших родство России с Европой. С другой стороны, остзейские немцы и поляки легко входили в русский мир, и фамилии немалого числа выдающихся русских людей, составивших славу России, имеют германский корень или вовсе остались немецкими, подвергшись лишь транслитерации. Л.Н. Гумилёв называл в этой связи русских и восточных немцев «двоюродными братьями», учитывая тесноту контактов в последние три века и то, что в жилах восточных немцев обильно течёт славянская кровь – ассимилированных  германцами в Средние века  западнославянских  племён, а в жилах многих русских есть толика германской крови норманнских варягов  и остзейских немцев.

    Однако означает ли вышесказанное, что русские суть европейцы, или между нами всё же имеются глубинные культурно-цивилизационные различия? И, если да, то в чём же эти различия? В данной главе мы как раз подчеркнём ряд обстоятельств, доказывающих, что при всём  тяготении русских к европейской культуре Россия – не Европа. Никогда не была Европой, никогда ею не станет. А, главное, нам русским нет нужды огорчаться этому обстоятельству. Многое из сказанного ниже не раз отмечали русские умы  ещё в 19-м – в начале 20-го века, однако, учитывая, что их голоса современная Россия предпочитает не слышать, будет нелишне об этом ещё раз вспомнить.  

    Правда, Геродот, впервые поделивший античную ойкумену на Азию и Европу, сердцем последней полагал Грецию. Россия же в части главного признака своей цивилизационной идентичности – православного христианства наследует именно греческой Византии. В этом контексте можно было бы и побороться за  брэнд «Европа». Но, учитывая, что данный термин нынче устойчиво ассоциируется именно с романо-германским миром, к которому на правах культурно-цивилизационной провинции примыкает западное славянство и немногие кельтские, балтские и угро-финские племена,  мы здесь без особого сожаления уступим упомянутый брэнд французам и немцам.  Оговоримся лишь, что под Европой и Западом, в целом, мы понимаем не некий идеологический фетишь  - «свободный мир», где утвердились так называемые либерально-демократические ценности и функционируют «демократические» институты – этот вздор оставим политологам, а  то, что традиционно принято понимать под Европой и Западом  в  этнологии, культурологии и цивилизационной компаративистике. 

    Доказывать, что Россия не довесок к чему-либо внешнему, но цивилизационное целое, занятие мало почётное. Представьте себе китайца или индийца, которые убеждённо и темпераментно объясняют, что Китай или Индия это особые цивилизации, особые культурные миры, у них своя глубокая история, своя культурная традиция, своя особая стать. Ничего кроме недоумения подобный спич не вызовет, поскольку зачем же доказывать очевидное? Разве кто-то сомневается в оригинальности культурно-цивилизационного типа и культурно-исторической полноценности Индии или Китая? И уж, тем более, понятно, что они не являются придатками западной цивилизации.

    Но нам русским с нашей великой тысячелетней историей, высочайшей православно-христианской культурой, оплодотворившей христианским духом шестую часть суши, уникальным, притом в высшей степени успешным опытом церковного, национального,  державно-государственного строительства,  богатейшим опытом цивилизационным приходится унижаться до подобного рода объяснений. Уж больно назойливы нынешние российские западники, западнопоклонники,  как совершенно справедливо и уничижительно, вызывая прямую и весьма точную ассоциацию с идолопоклонниками, называли их в своё время. Так усердно навязывают «европейский выбор», что молодые поколения зачастую теряются при попытке ответить самим себе на вопрос: кто мы? А в Малороссии пропаганда отказа от русской идентичности в пользу химерической «европейской» уже возымела в 2004 г. и известные политические последствия.

    Тезис Россия – европейская страна или Украина – европейская страна кажется привлекательным, особенно, молодёжи, среди прочего, потому, что таковая склонна видеть здесь своего рода повышение цивилизационного статуса своей страны. Именно эту иллюзию мы и постараемся для начала развеять. К тому же  важно понимать, что главными пропагандистами европейского призвания России - современными российскими либералами  движут мотивы далёкие от благородных. Во-первых, неизбывная русофобия – стремление доказать вторичность и производность русского культурно-цивилизационного типа, обречённость России идти в фарватере чужой политики, исполняя чужие задания и чуждые промыслы, и обеспечивая чужие интересы. Во-вторых, либеральная часть российского политикума преследует здесь вполне очевидные корыстные  цели. Ведь  внутренняя политика России исходит нынче из внешних приоритетов постсоветской элиты. Даже цена на бензин и газ внутри страны диктуется стратегией на сближение с Западом. Поэтому европейский выбор повышает ставки именно прозападной либеральной «партии». Однако не нужно быть проницательным аналитиком, чтобы понять и увидеть, что Европа отнюдь не воспринимает нас равночестными партнёрами, и речь может идти о принадлежности России к европейской цивилизации лишь в качестве её второсортной периферии и малоприлежной ученицы, которую не плохо было бы поставить в угол коленями на горох.    

    Тем не менее, хотя, автор, как уже понятно читателю, отнюдь не принадлежит к европофилам, едва ли стоит умалять роль Европы в русских судьбах и открещиваться от нашего к ней поразительного, почти фетишистского пристрастия.  Куда полезнее поподробнее проанализировать и осмыслить европейские влияния, нежели делать вид, что мы не знакомы с этой капризной и  высокомерной дамой - Европой.

    Россия с начала 18-го века, действительно, вовлечена в культурные процессы, которые  инициировались в Европе. Русское дворянство в так называемый Петербургский период русской истории, как известно, усваивало, хоть и вполне фрагментарно, европейские культурные стереотипы, а его верхний слой – завсегдатаи петербургских аристократических  салонов  в начале19-го века и говорить предпочитали по-французски. Достоевский в этой связи даже заметил, что у русских две родины –  Русь  и Европа. Понятно, что он имел в виду не крестьян Саратовской губернии,  не уральских фабричных рабочих, не поморских рыбаков и не донских казаков,  но лишь дворянское сословие. Однако по замечанию Герцена «…Вся история России со времён Петра 1 есть только история дворянства и влияния просвещения на него». Хотя это, конечно, передержка, но изрядная  доля истины здесь есть.  

    Европейские влияния в российском культурном слое были столь сильны, что известный немецкий  культуролог  О. Шпенглер включил Россию в свой список культур, которые переживают псевдоморфозы. Сам этот термин Шпенглер позаимствовал из минералогии, где им обозначается феномен несоответствия внутренней структуры и внешней формы кристаллических образований. Историческими псевдоморфозами Шпенглер назвал случаи, когда "...Чужая старая культура столь сильно довлеет над страной, что местной молодой культуре нечем дышать, и она не в состоянии не только создать свои выразительные формы, но даже не приходит к полному разворачиванию собственного самосознания. Все, что поднимается из глубин молодой души, отливается в пустоты чужой жизни..."

    Собственно,  Шпенглер ничего нового в отношении России здесь не сказал.  Трансформация русской  культуры под влиянием Запада стала предметом внимания едва ли  не всех крупных русских мыслителей, когда повзрослевший русский дворянский ум в середине 19-го века возвращался, наконец, «домой» после затянувшегося путешествия праздными зеваками по европейскому культурному пространству, уже секуляризованному и в  значительной мере духовно опустошённому. Немецкий философ встал на позиции тех русских авторов, кто подчеркивал искусственность, насильственность и пагубность западнических влияний для России. При этом вслед за многими русскими умами Шпенглер полагал, что европеизация России, не более чем историческая случайность, и связана с капризом династии Романовых и фигурой Петра Великого, чей  волюнтаризм и оказались главной причиной западнических увлечений русского высшего слоя.

    О противоречивом  характере петровских реформ и их неоднозначной роли в судьбах России написано много. С почином выступили ещё славянофилы. Хотя и до них в России была большая консорция, которая осознанно, открыто и активно не принимала петровского западничества - староверы. Мы здесь скажем по этому поводу лишь очень коротко.

     Мало кто спорит, что петровская модернизация армии и хозяйства страны на основе  технических достижений Европы была насущной и необходимой, позволила России встать вровень с крупными европейскими державами в военном отношении и вернуть исконные славянские земли в начале на Балтике, а затем при Екатерине 11 и в Причерноморье. Однако ущерб от некритичного усвоения вслед за техникой европейских политических  и церковных институций, социальных форм, абсолютистских и просвещенческих идеек, в частности секуляризации, отказ от национального быта ради усвоения чужих  культурных норм, вовлечённости  в европейские династические войны, как справедливо отмечали принципиальные  критики петровских реформ, равно славянофилы, почвенники и евразийцы, также был громадный. И не только  в плане духовного самоопределения высшего слоя, на что чаще всего обращают внимание, но также и в социальной сфере, которая  теснейшим образом связана с духовной. Ведь именно обращение Петра к Европе стало причиной затянувшегося на полтора  века крепостничества, которого в 19-м веке вполне  искренне устыдился русский культурный класс.

    Допетровская крепость и послепетровская даже по форме отличались заметно, по  внутреннему же содержанию это совершенно разные феномены. До Петра закрепощение крестьянина за конкретным  помещиком, когда нельзя было уйти с земли до завершения годового сельскохозяйственного цикла,  введённое указом Годунова 1592-93 г.г., упразднившим Юрьев день,  потом им же отменённое в 1601 г. и вновь установленное в 1603 г. тяготило крестьян, послужило одним из источников антигодуновского бунта и широкой  поддержки Лжедмитрия, но все же не унижало человеческого достоинства. Хоть впрочем,  жёсткое закрепление миллионов крестьян на помещечьей земле в петровскую эпоху с потерей личной свободы было продиктовано соображениями хозяйственной целесообразности в условиях тяжёлой многолетней Шведской войны. Пётр был прагматиком и практиком. И, несмотря на наличие элемента доктринёрства, в частности, в церковной реформе и реформе государственного управления, прагматизм  у него всё же превалировал. У него были чёткие практические цели, и он настойчиво искал для их достижения практические средства. Но нужно иметь в виду, что крестьянская крепость при Петре отнюдь не отменяла столь важного для русских принципа социальной справедливости. Ведь и дворянин был закрепощён государством, отбывал пожизненную повинность, причём платил самый весомый  среди всех сословий налог - «налог кровью», будучи обязан государству бессрочной военной службой.

    Правда в социальных отношениях была порушена, как уже замечено,  при немецких правителях Петре 111 и Екатерине 11. Тогда же произошло  окончательное оформление института крепостничества по немецкому образцу. Это было связано с готовностью не уверенно чувствовавших себя на русском троне инсургентов щедро расплатиться с новым дворянством, которое служило опорой абсолютизма на европейский манер. Дворянские повинности,  обязательная военная служба  были, как известно,  отменены Петром 111 и Екатериной, а крестьянин напротив должен был делать «работу», которую прежде делал дворянин – служить по рекрутскому набору, и  стал, по сути, хотя это и не было закреплено  в законах Российской империи, частной собственностью помещика – холопом, что  прежде не практиковалось на Руси. Крепостничество стабилизировало на время дворянское государство, но оно прямо противоречило православно-христианской антропософии, то есть христианскому пониманию человека и должного в социальных  межсословных отношениях. 

    Эту глубинную ошибку Петра и послепетровской дворянской России –  лучше других почувствовал и сформулировал в своё время главный идеолог славянофильства А.С. Хомяков: «Грустно подумать, что тот, кто так живо  и сильно понял смысл государства, кто поработил ему вполне свою личность, так же как и личность своих подданных, не вспомнил в тоже время, что там только сила  где любовь, а любовь там где личная свобода». 

    Это  отворотило от великого реформатора значительную часть православного народа, в частности, истых хранителей русскости - староверов, которые были едва ли не самой   высокопассионарной консорцией русского этноса.  Это же было одной из причин недостаточной вовлечённости церкви, недостаточной опоры на православную духовность в государственном строительстве, развёрнутом Петром и его приемниками на троне,   следовательно, ограничило осмысленное участие в таковом широких народных масс. Что, в свою очередь,  внесло роковой раскол в русское общество и предопределило чрезмерный бюрократизм и известную отвлеченность новой имперской государственной формы, слабую укоренённость её в русской почве,  не полную органичность русскому этнокультурному типу и русской традиции,  в, конечном итоге, искажение роли и умаления значения православной монархии, как основополагающего принципа русской государственности.    

    Однако преувеличенными часто выглядят обвинения Петра в сломе традиции. И сама глубина этого слома в послепетровской России. Наиболее резкие оценки петровской культурной революции давали евразийцы. Бороды Пётр, действительно, брил и табак прививал, и парики с кафтанами европейские заставлял носить, и многое другое об его увлечениях  европейскими модностями правда. Однако поменял он лишь поведенческие стереотипы дворянского сословия,  которое составляло едва ли один процент населения -  тонкая социальная мембрана, просвечивавшаяся на свет. Крестьянского уклада, сословных традиций духовенства и казачества ни Пётр, ни его приемники на троне не разрушили. Более того,  дворянство никогда и не стремилось прививать низшим сословиям чуждую им  –европейскую культуру,  напротив, оно стремилось своей европейскостью отгородиться от простонародья. Да и купечество ещё полтора века после Петра удержало свой русский быт и этнокультурные признаки. Духовенство, купечество, крестьянство, казачество, хранили русский дух и традиционные русские этнокультурные стереотипы. И именно они оставались плотью и кровью народа русского, а равно душой и совестью его. 

    Таким образом, культурная европеизация дворянской России,  это подчёркивали ещё славянофилы, не могла изменить её глубинной сущности, её культурно-цивилизационной идентичности.  Но, с другой стороны,  европеизация дворянства отнюдь не была случайной и отнюдь не является  выбором лишь Петра и дома Романовых. В трактате «Законы истории и локальный культурогенез» я доказываю ошибочность этой точки зрения. У обращения России, русского верхнего слоя к Европе, к европейскому опыту были свои объективные причины. И это не экономические и военные резоны – они-то как раз вторичны. Эти причины  связаны с особенностями эволюции этнородового сознания в ходе популяционного системогенеза. А таковые особенности, в свою очередь, обусловлены объективными обстоятельствами, о которых  также подробно сказано в книге «Этногенез и мозг».  Именно это, а не один лишь волюнтаризм Петра заставило верхний слой русского общества обратить взоры на «продвинутую» Европу.

    Ещё Годунов вынашивал мысль основать на Москве университет по образцу европейских и пригласить европейских учёных, чтобы развивать у себя науки и ремёсла. Самозванец Лжедмитрий и вовсе был всецело ориентирован на Польшу и Европу.  Позже при Алексее Михайловиче  известен своим западничеством влиятельный боярин, дипломат Афанасий Ордин-Нащокин. У него уже были планы реформ в европейском духе, а его сын и вовсе бежал заграницу. Князь Василий  Голицын, приобретший влияние ещё при Фёдоре Алексеевиче, а при Софье Алексеевне, по сути, управлявший государством, являлся большим поклонником польской культуры и польского быта. Тоже самое можно сказать о матери Петра Наталье Кирилловне Нарышкиной, она  воспитывалась в доме влиятельного боярина  Артамона Матвеева – считавшегося полонофилом, и вся обстановка в доме его  была проникнута полонофильскими настроениями.  Её брат – дядя Петра  Лев Кириллович Нарышкин – глава Посольского приказа, оказывавший на молодого  Петра немалое влияние, также был ориентирован на Польшу. А именно Польша в ту пору – во второй половине 17-го века олицетворяла для русских Европу и европейскую культуру. 

    Собственно, и сама привычка гнушаться всем отечественным, включая родной язык,   свойственная части русского дворянства, особенно, в первой половине 19-го века, это отнюдь не особенность России и её высшего слоя. В определённый момент культурогенеза в разных формах подобный феномен имел место во всех локальных культурах. Скажем, римские патриции во 2-м веке до Р.Х., стремясь укрепить сословные перегородки между собой и  плебеями, говорили по-гречески. В средневековой Персии высшие классы пользовались арабским. В средневековой Японии был период, когда модным  в образованном обществе стал китайский. А, скажем, европейские поэты и мыслители в  Средневековье и Раннее Возрождение писали исключительно на непонятной народу мертвой латыни. Именно для того, чтобы себя от этого народа отгородить. Переход на родные национальные языки потребовал от учёных европейцев громадных усилий и воспринимался как великая культурная революция. Об источниках этой универсальной  «болезни роста» мы подробно говорим в трактате «Законы истории и локальный культурогенез».

    Лишь отчасти можно применить к России  концепцию шпенглеровской метаморфозы. Полноценному «разворачиванию собственного самосознания» России, европеизация, действительно, помешала в немалой степени. Но говорить, что русские не создавали свои «выразительные формы»,  что русская пассионарность отливалась исключительно «в пустоты чужой жизни», конечно, не верно.  В отличие от онемеченного двора и франкоязычных завсегдатаев петербургских салонов, здоровая часть культурного слоя перенимала европейские культурные формы не слепо и бездумно, но вполне творчески, наполняя их самобытным национальным содержанием.

    Кстати, обычно здесь обращают внимание на достижения  дворянства, которое на базе античных классических форм, освоенных при посредстве романо-германской Европы, создало русскую классическую литературу и музыку. Но, примечательно, что едва ли не первые примеры творческого освоения классики и новоевропейских достижений явили выходцы, как раз, из простонародья, каковыми являются многие знаменитые русские архитекторы, художники, гравёры, механики, изобретатели. «На Петра, - пишет  Г.П. Федотов, - немедленно ответили Ломоносовым, на Растрелли, Захаровым, Воронихиным; через полтораста лет после петровского переворота – срок небольшой – блестящим развитием русской науки».     

    Впрочем, европеизация отнюдь не истребила русского существа, не вытравила  русского корня и у дворянства.  Это весьма убедительно показал Толстой в «Войне и мире». Андрей Болконский и Пьер Безухов ведь тоже говорили по-французски без помарок, однако оставались русскими людьми. Более того, именно через этих персонажей в «Войне и Мире» рефлексирует Русская идея, то есть она находила в них своё воплощение хоть и в иной форме, но в той же мере, что и в Платоне Каратаеве, олицетворяющем у Толстого русский народ. А разве поэзия реального «современника» Болконского и Безухова дворянина Дениса Давыдова не является поэтической манифестацией русского духа?

    Пушкин, кстати, тоже  не мог появиться  в России без влияния европейского Романтизма, и более раннего европейского Ренессанса, без Петрарки, без Шиллера, без Байрона. Но  только глубоко русский человек, укоренённый в народной русской почве и сполна напитавшийся её соками, мог написать Болдинский цикл, знаменитый сказочный цикл и многое другое в пушкинском наследии, что на этой народной почве основано и стоит, и с чем автор снискал славу народного поэта ещё при жизни.

    Дворянство новопрестольного Петербурга подцепила  вирус «чужебесия» в 18-м веке. И оказалось, что излечиться от него  куда как сложнее, чем от модной в ту пору франк-венеры. 

     

                Воскреснем ли когда от чужевластья мод?

                Чтоб умный, бодрый наш народ

                Хотя по языку нас не считал за немцев.

     

    Сетовал в начале 19-говека Грибоедов устам Чацкого в «Горе от ума». Однако в середине века 19-го, когда эта хворь захватывала массы этногенетически более молодых разночинцев – поповичей и купеческих детей, относительно зрелая дворянская аристократия уже постепенно выздоравливала.

    Русских полтора века – от Петра влекла Европа. Но, чем влекла? Вертопрахов из аристократических семейств, надо полагать, шуршаньем кринолинов в модных парижских салонах и шипением разливаемого в бокалы шампанского. Но у лучшей части дворянства восхищение и умиление разумностью быта,  уютностью европейских жилищ и ухоженностью европейских городов вскоре сменились более глубокой рефлексией. Русский дворянин мог более вдумчиво, более осмысленно рассмотреть своё этнокультурное отображение, используя Европу в качестве рефрена, узнать и понять самого себя именно в своём отличии от европейцев, понять цену многим вещам, которые прежде и вовсе не замечал. Неспешному русскому уму понадобилось всего каких-то сто лет метаний  «по Европам», чтобы стать убеждённым и осмысленным русофилом, какими были, к примеру, Тютчев и  Константин Леонтьев - профессиональные дипломаты, прожившие значительную часть жизни за границей, или тот же Достоевский, тоже не мало поживший заграницей.  

    «Тогда русские учёные, - писал И.В. Киреевский, - может быть в первый раз после полутораста лет, обратили беспристрастный, испытующий взор внутрь себя и своего Отечества и, изучая в нём новые для них элементы умственной жизни, поражены были странным явлением: они с изумлением увидели, что почти во всём, что касается до России, её истории, её народа, её веры, её коренных основ просвещения и явных, ещё тёплых следов этого просвещения на прежней русской жизни, на характере и уме народа, - почти во всём, говорю я, они были до сих пор обмануты... Безусловное пристрастие к западной  образованности и безотчётное предубеждение против русского варварства заслоняли от них разумение России». 

    Русская идея, прежде находившая прибежище в сердце русского крестьянина, теперь получила своего апологета в лице лучших представителей дворянского культурного класса. Лучшие  дворянские умы осознали то, что простой  крестьянин всегда чувствовал сердцем - подлинное русское призвание – лелеять Святую Русь - оставаться апокалиптическим «станом  святых и градом  возлюбленным», то есть хранить православную веру, церковь и царство. Что проект  России – европейской державы  и евразийской империи,  казавшийся долгое время столь заманчивым и  столь величественным  рядом с подлинным идеалом Святой Руси является узко политическим конъюнктурным заданием, каковое имеет смысл лишь в контексте парадигмы  Удерживающего. То есть, если  связано с промыслительным призванием Москвы - Третьего Рима противостоять «тайне беззакония» во всемирно-историческом масштабе. Как только этот проект державы – империи становится самоцелью, теряет основополагающее духовное православно-христианское измерение, обнажается  его ограниченность и историческая  тупиковость.  Катастрофа 1917 г. связана, среди прочего, с подобного рода отклонением от провиденциального замысла Творца о России - Святой Руси. 

    Так или иначе, в середине 19-го века  в русском культурном слое пробудилось историческое сознание,  этническая и социальная  рефлексия, и встал вопрос сознательного и ответственного этнокультурного самоопределения. И был дан убедительный ответ на вульгарное западничество части тогдашних интеллектуалов. Вслед за Ломоносовым, Захаровым и  Воронихиным,  русская Россия выдвинула целую плеяду национальных гениев -  Пушкин, Гоголь, Тютчев, Толстой, Достоевский, Глинка, Мусоргский,  Чайковский, Римский-Корсаков, Иванов, Врубель, Суриков, Ф. Васильев  и еще многие и многие яркие и неповторимые культурные явления. И уже тогда стало со всей очевидностью понятно, что Россия, равно народная крестьянская,  и дворянская,  никогда не была и не может быть по своим геоклиматическим условиям, религиозному исповеданию,  этническому содержанию, историческим судьбам, и, самое важное, по своему провиденциальному призванию европейской страной. А по ключевым позициям национально-культурного идентификата: народная душа, народный характер, социальная и личная этика, структура и иерархия ценностей Россия не просто не Европа, она антитеза Европе. Европейскому секулярному гуманизму, картезианскому прогрессизму, рационалистическому прагматизму и индивидуализму русская Россия и в предшествующие века, и в 19-м веке противопоставила глубинную религиозность – сакральность идеалов, глубокий эсхатологизм исторического сознания, органичность, почвенность не только низовой народной, но и высокой культуры, общинность и солидарность.

    В  социально-культурном плане европейскость даже для большинства русских дворян, всегда оставалась чем-то вроде выходного фрака. А для России в лице имперского Петербурга – парадным мундиром, в котором удобно появиться на дипломатическом приеме, но который непригоден и неуместен, поскольку неорганичен, в повседневной жизни. Та же часть русского культурного слоя, известная под именем «западники», представители которой возжелали поменять избыточность и многомерность русской души на плоско-усреднённую европейскую рассудочность, в плане культурного творчества оказалась, если не бесплодной, то, по крайней мере, вторичной. Никаких проекций и отголосков в народных массах западничество не имело, сколь-нибудь выдающихся имен не выдвинуло. Во всяком случае, западничество в русской культуре по глубине идей и масштабу личности своих акторов никогда не было равнозначным почвенничеству.

    Упомянутый выше В. Соловьёв при всём своём экуменизме, притом, что хворал многими хворями  интеллигенции, всё же был слишком утончённым религиозным мыслителем, чтобы быть зачисленным в разряд западников и приписанным к западничеству как культурному течению, которое всегда оставалось в России вполне банальным, ходульным и сосредотачивалось всегда на профанном, будь-то либерализм или марксизм. А такой крупный у западников авторитет, как Герцен – основатель народничества, пожив в эмиграции, и вовсе разочаровался в своих западнических пристрастиях. В конце 19-го века эта часть русского культурного слоя, окончательно денационализированная, слилась, с этнохимерной русофобской интеллигенцией. 

    После победы же в революции начала 20-го века местечковых «интернационалистов», труды которых по сокрушению исторической России обильно оплачивал еврейский банковский капитал Америки да привлечённый этим же капиталом в качестве коспонсора  кайзеровский генштаб,  европеизированный русский национальный культурный класс был, практически, уничтожен. В частности, дворянство, создавшее классическую русскую литературу и музыку, было уничтожено не только как сословие, но физически истреблено. Европейскость становится «привилегией» сменившей русский национальный культурный класс «советской интеллигенции». Но таковую сформировали, преимущественно, потомки местечковых шинкарей и керосинщиков, русские здесь были в явном меньшинстве. 

    В 30-ые годы, когда обнаружилась объективная и насущная потребность в инженерах и лётчиках, сознательно подавлявший русскую традиционную культуру сталинский режим организовал приобщение к технологической цивилизации широких масс молодёжи. Параллельно русской молодежи внушалась европейская по своему происхождению идеология секулярного прогресса. Однако модернизация в этот период уже перестала быть сущностным признаком лишь европейской культуры, но в силу успехов науки и развития техники стала общечеловеческим достоянием.

    Что же касается постсоветской эпохи, то нынешние российские  западники в духовном и интеллектуальном отношении и вовсе бесплодны. Всё реже они вступают в сколь-нибудь глубокие культурологические дискуссии, предпочитая поверхностную политологию и удовлетворяясь ролью вашингтонских и брюссельских свистулек. К тому же  в тех вульгарных формах, в каких мы наблюдаем нынче западничество на российской почве, оно также  является атрибутом не собственно русской культуры, но субкультуры российской этнохимеры – этносоциальной антиситемы.  Как только оно проникает в какой-то слой или группу российского общества, начинается его неизбежная химеризация.

    О феноменах антисистемы,  этнохимеры и связанном с ним феномене этнофобии я подробно пишу  в отдельной книге. Здесь лишь коротко поясню,  что свойственная субъектам - этнохимерам  этнофобия – это вид психической патологии, проявляющийся  в отсутствии у субъекта ощущения безусловного родства, неразрывной внерациональной связи с каким-либо природным этносом, то есть народом, включая тот, среди которого он живёт, или даже к которому принадлежит по крови, а также в отсутствии чувства всеобъемлющей  причастности его духовной и материальной культуре, его истории и его будущности, в отсутствие чувства любви к природе родного края, и в связанной со всем  этим негативности сознания, в целом.  Причём, по каким-то отдельным параметрам, к примеру, язык, отдельные культурные нормы, бытовые стереотипы, даже «кровь» такая причастность может иметь место. Но ощущения глубинного родства, приятия народного духа, окружающего национального мира в его полноте и целостности,  порождающего в человеческой душе, в частности, общинную солидарность, не возникает. И особенную трудность для такого субъекта – этнохимеры представляет собой народная вера, в которой суть и нутро народа выражены полнее и глубже всего.

    Этим же термином  «этнофобия» я буду называть и сообщества этнофобов. В этом случае  этнофобию можно было бы считать синонимом гумилевской  этнохимеры, но у Гумилёва этнохимерная общность  возникает в результате этнического контакта некомплиментарных этносов, и она может втягивать в себя – химеризовать сознание людей от природы имеющих вполне нормальные этнокультурные  стереотипы. Этнофобия же, равно в смысле психической патологии и общности, не обязательно обусловлена этническим контактом, но может иметь и иную причину, а именно – ослабление внерациональных психических функций, таких, например, как вера и любовь. В свою очередь эта психическая дефективность связана с деструктивными  генетическими мутациями – повреждениями естественного биологического кода. Среди прочего, они приводят и к нарушениям полоролевой функции, парафилии и прочим психическим уродствам. Подобные отклонения особенно часто возникают при метисации представителей некомплиментарных этносов и закладываются на генетическом уровне. Но они могут случаться и в мононациональной зиготе – как результат  патологии этногенетического старения, и также могут передаваться по наследству. Поэтому этнофобом может быть и человек, родившийся в мононациональной семье и выросший в мононациональной среде. Этнофобия  является частным проявлением негативного отношения к сущему, вообще, и зачастую, как уже замечено, соседствует с разного рода парафилией – гомосексуализм, педофилия, садомазохизм и т.п.

    В этносоциальном организме субъектов – этнохимерных этнофобов можно уподобить гноеродным и гнилостным бактериям, в результате поражения которыми различные органы и ткани этносоциального организма один за другим загнаиваются, и организм заживо сгнивает. В данном случае речь идет о гниении духовном и нравственном, связанном с привносимым этнофобами – этнохимерами в этносоциальную общность эгоизмом и имморализмом. Аналогиями здесь, могут быть также гнилостная гангрена или гангрена – флегмона. Если ею поражен хотя бы отдельный орган, постепенно происходит интоксикация всего организма.

     Также нужно иметь в виду, что не внешние идеи индоктринируют сознание этнофобов - этнохимер, но мирочувствование специфическим образом определяет их политические взгляды и общекультурные ориентации. Следовательно, напрасный труд и пустая трата времени убеждать их в порочности их  взглядов. Искренне признать ошибочность и поменять таковые им также не реально, как поменять группу крови или цвет глаз. К примеру, западничество, в подложке которого  патологическая русофобия российской либеральной интеллигенции - так называемых правозащитников, либеральных экономистов вроде того же Гайдара или главных медведевских «интеллектуалов» Юргенса и Гонтмахера, многочисленных, мельтешащих в эфире реестровых экспертов, писателей, вроде Ерофеева, «историков» вроде Млечина или прогрессивных журналистов, вроде Познера и Сванидзе, продвинутых театральных и кинорежиссёров, искусствоведов вроде небезызвестного Гельмана, министра-киноведа Швыдкова, и прочее-прочее,  так вот их условное западничество связано с упомянутой невосприимчивостью и подсознательной  неприязнью к  русскому духу и русской национальной почве. И этот психический дефект не излечим.

    Категория: Русская Мысль | Добавил: Elena17 (03.08.2016)
    Просмотров: 408 | Теги: русская идеология, россия и европа, игорь михеев
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 571

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru