Русская Стратегия


      Цитата недели: "Если оскудевшая душа человека или его подорванный разум не находят уже благословения даже для Отечества - то это значит, что такой человек не способен ничего любить горячей, самоотверженной любовью."
(Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [778]
Русская Мысль [148]
Духовность и Культура [143]
Архив [417]
Курсы военного самообразования [17]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Духовность и Культура

    Алла Новикова-Строганова. Стремление к высшей правде. Ч.2.

    https://fs00.infourok.ru/images/doc/145/167928/640/img2.jpgВ то же время отношения Лескова и Достоевского не были гладкими, характеризовались не только взаимным притяжением, но и отталкиванием - порой в одно и то же время. Так, «после чтения прекрасного рассказа г-на Лескова» (12, 68) «Запечатленный Ангел» у Достоевского возникли сомнения в правдоподобности развязки - перехода артели раскольников в Православие: «повесть г-на Лескова оставила во мне впечатление болезненное и некоторое недоверие к правде описанного. Она, конечно, отлично рассказана и заслуживает многих похвал, но вопрос: неужели это всё правда?» (12, 66-67). В статье «Смятенный вид» содержится прямой выпад в адрес Лескова: «автор не удержался и кончил повесть довольно неловко. (К этим неловкостям г-н Лесков способен <...>). Он, кажется, испугался, что его обвинят в наклонности к предрассудкам, и поспешил разъяснить чудо» (12, 66).

    Обвинение в «неловкостях» - по словам сына Лескова, «нечто, глубоко оскорбившее и выведшее из всякого равновесия» [1] - писатель парировал, усмотрев некоторые «неловкости» в текстах Достоевского.

    Внук священнослужителя, генетически родственный Православию, блестящий знаток Священного Писания, церковной истории, жизни и быта русского духовенства - Лесков к обсуждению этих вопросов подходил и с художественных позиций, и с позиций энциклопедически образованного учёного-богослова; выигрывал в точности их освещения и мог указать старшему по возрасту и положению в литературе Достоевскому на отдельные его оплошности и промахи.

    Лесков любил давать своим произведениям меткие наименования, чтобы «кличка была по шерсти». Статьи-ответы на колкость Достоевского имели названия не только меткие, но и чуть едкие: «О певческой ливрее» (1873), «Холостые понятия о женатом монахе» (1873).

    Достоевский немедленно отозвался статьёй «Ряженый» (1873). Полемизируя с «Псаломщиком» и «Свящ. П. Касторским» (псевдонимы Лескова), Достоевский укорил оппонента за искушение уязвить по мелким, незначительным поводам: «Подумаешь, что за страшные преступления натворил этот Достоевский: простить даже невозможно! Духовное лицо, которое, казалось, должно бы быть сама любовь, и то простить не в состоянии!..» (12, 95) - и выдвинул свою программу художественного изображения самой сущности жизни: «Но для повествователя, для поэта могут быть и другие задачи, кроме бытовой стороны; есть общие, вечные и, кажется, вовеки неисследимые глубины духа и характера человеческого» (12, 97).

    Не прошло и года после этой полемики, как в «Дневнике Меркула Праотцева» (1874) Лесков «загвоздил» новую «загвоздочку» (XI, 148) в адрес Достоевского, назвавшего последовательниц модного в светских кругах ирландского проповедника лорда Редстока «светскою беспоповщиной». Разобиженные дамы даже вознамерились «ему отвечать на эту дерзость!» [2]. Повествователь упросил их не делать этого, а лучше молиться за Достоевского: «Это вы ему должны простить. Да, как христианки, как матери и как хорошенькие русские женщины, простите ему эту маленькую грубость и помолитесь за него. Он не сообразил, что людей, крещённых в церкви и исполняющих её таин­ства и обряды, нельзя назвать беспоповщиной. Это с ним хроническое: всякий раз, когда он заговорит о чем-нибудь касающемся религии, он непременно всегда выскажется так, что за него только остаётся молиться: «Отче, отпусти ему!»« [3].

    Достоевский отвечать не стал. »Спасибо, на этот раз «отпустил» и сам оплошавший», - остроумно заметил Андрей Лесков [4]. Впрочем, Достоевский признавал за Лесковым бесспорный авторитет в освещении жизни и быта русского духовенства, о чём свидетельствует заметка в записной тетради 1880-1881 годов: «Лесков - специалист и эксперт в Православии» [5].

    Однако более специализации и богословской начитанности ценил Достоевский сердечное знание христианства. В «Дневнике писателя» он справедливо обратил внимание своих искушённых в догматике оппонентов на «сердечное знание» русским народом Христа: «Знает же народ Христа Бога своего, может быть, ещё лучше нашего, хоть и не учился в школе. Знает, - потому что во много веков перенёс много страданий и в горе своём всегда, с начала и до наших дней, слыхивал об этом Боге-Христе своём от святых своих, работавших на народ и стоявших за землю русскую до положения жизни, от тех самых святых, которых чтит народ доселе, помнит имена их и у гробов их молится. Поверьте, что в этом смысле даже самые тёмные слои народа нашего образованны гораздо больше, чем вы в культурном вашем неведении об них предполагаете, а может быть, даже образованнее и вас самих, хоть вы и учились катехизису» (13, 131-132); «сердечное знание Христа и истинное представление о Нём существует вполне. Оно передаётся из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ Его по-своему, то есть до страдания. Названием же православного, то есть истиннее всех исповедующего Христа, он гордится более всего» (12, 44-45).

    И всё же, по мнению Лескова, в религиозных вопросах Достоевский проявлял «более страстности, чем сведущности» (XI, 148). Данное представление нашло отражение в статье «Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи (Религия страха и религия любви)» (1883): «Пишущий эти строки знал лично Ф.М. Достоевского и имел неоднократно поводы заключать, что этому даровитейшему человеку, страстно любившему касаться вопросов веры, в значительной степени недоставало начитанности в духовной литературе, с которою он начал своё знакомство в довольно поздние годы жизни, и по кипучей страстности своих симпатий не находил в себе спокойности для внимательного и беспристрастного её изучения» [6]. Это же суждение Лесков развивает в статье «О куфельном мужике и проч. Заметки по поводу некоторых отзывов о Л. Толстом» (1886): «Достоевский же знал Священное Писание далеко не в такой степени, а исследованиями его пренебрегал и в религиозных беседах обнаруживал более страстности, чем сведущности. Поэтому, будучи умён и оригинален, он старался ставить «загвоздочки», а от уяснений и от доказательств он уклонялся: загвоздит загвоздку и умолкнет, а люди потом всё думают: что сие есть? Порою всё это выходило очень замысловато и забавно» (XI, 148).

    Так, творческое взаимодействие Лескова и Достоевского зачастую строилось на полярностях: «влечение друг к другу сменялось отталкиванием, понимание - отчуждением, симпатия - антипатией. Одного лишь никогда не было - равнодушия»[7]. О сложности писательских взаимоотношений, иногда дарующих удовлетворение, иногда - обиду и горечь, часто - то и другое вместе, также говорит следующее упоминание в письме Лескова к П.К. Щебальскому от 16 октября 1884 года, уже после смерти Достоевского: «в изданном томе писем Ф. Достоевского он говорит даже о какой-то моей «гениальности» и упоминает о «странном моём положении в русской литературе», а печатно и он лукавил и старался затенять меня» (XI, 295).

    Литературная критика XIX столетия в основном подчёркивала и раздувала неприязненную сторону между двумя писателями. В советском литературоведении также за аксиому принималось однозначное суждение В.В. Виноградова о Достоевском и Лескове: «несмотря на кажущиеся внешние соприкос­новения их литературных позиций на почве своеобразного народничества, оставались чуждыми друг другу по основному направлению творчества» [8].

    В действительности оба гения отечественной литературы по основному - христианскому - направлению творчества совпадали. В эпоху трусливого фарисейства, когда жить «очень тяжело, и что день, то становится ещё тяжелее. «Зверство» и «дикость» растут и смелеют, а люди с незлыми сердцами совершенно бездеятельны до ничтожества» (XI, 477), Лесков и Достоевский явили собой новый тип писателей - духовных наставников, носителей непраздного учительного слова. Проповеднический пафос, обусловленный стремлением величайших художников слова донести до ума и сердца читателя слово вечной истины, подкрепляется авторитетом Евангелия, словами Христа: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12: 36-37).

    Лесков, не терпевший ни в каком деле «скорохвата», предъявлял чрезвычайно высокие требования к писательскому труду: «добросовестность должна быть во всём, - и прежде всего в писании, - зафиксировал лесковские слова П.В. Быков. - <...> Что может быть хуже «коекакошников» в литературе? <...> Единение, помощь друг другу для самосовершенствования - это ведь тоже относится к добросовестности... У меня рассказов на эту тему довольно... Только они - не глас ли вопиющего в пустыне?» [9]. Писатель с болью и гневом пишет о «родоначальниках журнальной богемы в России», «беспочвенной и безнатурной стае петербургских литературщиков» (X, 362), о тех «псевдолитераторах», которые превратили искусство в грязную «лужу», «доступную всем без патентов и дипломов» [10].

    В статье «Первенец богемы в России» (1888) Лесков указал на высочайший поучительный образец бескорыстного, самоотверженного служения литературе в лице Достоевского: «В литературе известен такой случай: тайный советник Мережковский повёз к Ф.М. Достоевскому сына своего, занимавше­гося литературными опытами. Достоевский, прослушав упражнения молодого человека, сказал: «Вы пишете пустяки. Чтобы быть литератором, надо прежде страдать, быть готовым на страдания и уметь страдать». Тогда тайный советник ответил: «Если это так, то лучше не быть литератором и не страдать». Достоевский выгнал вон и отца и сына»[11].

    В этой статье Лесков комментирует записки своего земляка-орловца, ставшего петербургским «борзописцем» [12], Владимира Бурнашева (литературный псевдоним - Виктор Бурьянов). В отличие от самого Лескова, независимая позиция которого в стремлении к истине принесла писателю многие «злострадания», «первенец богемы в России» Бурнашев «не терпел и не желал ничего претерпеть ни за какое убеждение; литература у него не была искусством и служением исповедуемой истине или идее, а у него она была средством для заработка, и только» [13]. Лесков остерегает желающих стать литераторами ради материальных благ и выгод: «Как средство к жизни литература далеко не из лёгких и не из выгоднейших, а напротив, это труд из самых тяжёлых, и притом он много ответствен и совсем неблагодарен. <...> Кто не хочет благородно страдать за убеждения, тот пострадает за недостаток их, и это страдание будет хуже, ибо оно не даст утешения в сознании исполненного долга <...> Кто не любит литературу до готовности принести ей в жертву своё благополучие - тот лучше сделает, если вовсе её оставит» [14].

    Достоевский и Лесков - величайшие художники слова, знатоки жизни и русского духа - чутко и внимательно прислушивались к позициям друг друга. Лесков заочно вёл с Достоевским большой диалог по проблемам русской народной религиозности и русской Церкви - об их развитии и взаимовлиянии. Вслед за Достоевским он проводил в своих произведениях идею о необходимости взаимного братского доверия - «взаймоверия» - людей как детей общего Отца Небесного.

    Народные христианские упования в духе Достоевского получили отражение в лесковском очерке «Обнищеванцы (Религиозное движение в фабричной среде)» (1881), опубликованном в год смерти писателя-пророка.

    Памяти Достоевского хотел посвятить своё произведение Лесков. Он писал 13 февраля 1881 года славянофилу И.С. Аксакову, редактору газеты «Русь», изъявившему желание опубликовать очерк: «есть практический ответ на профетские <пророческие. - А.Н.-С.> вещания покой­ного Достоевского, и я думаю: не посвятить ли рассказ его памяти?.. Как вы думаете? Я предоставляю это вашему усмотрению и спорить и прекословить не буду. Если по-вашему это хорошо, - допишите: «посв. памяти Фед. М. Достоев­ского»« [15].

    Впоследствии Лесков отказался от этой мысли, чтобы не давать предубеждённой критике повода для кривотолков: «Посвящения Достоевскому не хочу. Столько толков и от таких истолкователей, что мне это решительно претит. Эпиграф и упоминание о нём в первых строках - это гораздо более относится к делу и гораздо целомудреннее. Вся эта историйка есть иллюстрация к его теориям. Н. Л.» [16].

    Лесковские письма, связанные с созданием и публикацией этого произведения; желание посвятить его памяти «недавно почившего собрата»; эпиграф, в котором варьируется идея Достоевского из «Дневника писателя», - всё это убедительно свидетельствует о солидарности позиций двух великих русских писателей.

    Совсем незадолго до смерти Достоевский в «Дневнике писателя» за январь 1881 года высказал свои заветные мысли о доверии к русскому народу: «На это есть одно магическое словцо, именно: «Оказать доверие». Да, нашему народу можно оказать доверие, ибо он достоин его. Позовите серые зипуны и спросите их самих об их нуждах, о том, чего им надо, и они скажут вам правду, и мы все, в первый раз, может быть, услышим настоящую правду. И не нужно никаких великих подъёмов и сборов; народ можно спросить по местам, по уездам, по хижинам. Ибо народ наш, и по местам сидя, скажет точь-в-точь всё то же, что сказал бы и весь вкупе, ибо он един. И разъединённый един и сообща един, ибо дух его един» (14, 491).

    Рассуждением о необходимости доверия со ссылкой на Достоевского открывает Лесков свой очерк «Обнищеванцы», развивая и обогащая мысль, заявленную в эпиграфе: «Нашему народу можно верить, - он стоит доверия»: «Я очень счастлив, что могу поставить эпиграфом к настоящему очерку приведённые слова недавно почившего собрата. Почёт, оказанный Достоевскому, несомненно, свидетельствует, что ему верили люди самых разнообразных положений, а Достоевский уверял, что «нашему народу можно верить». Покойник утверждал это с задушевною искренностью и не делал исключе­ния ни для каких подразделений народной массы. По его мнению, весь народ стоит доверия» [17].

    Вслед за Достоевским Лесков также настаивает на доверии ко всему народу в целом, признавая несостоятельными порочные попытки «сортировать» народ на «лучший» и «худший»: «это напряжённое рвение к Богу, эта готовность стать за мир, эта вера в призвание своего народа <...> - словом, всё это, что создало такой экстатический порыв, не свидетельствует же о «растленном и безнравственном элементе», каким любят представлять русского фабричного. О нет, и сто раз нет! Это тот же самый цельный русский народ, с его восхитительным стремлением к добру и к вечности» [18].

    В «Обнищеванцах», первоначально задуманных как часть цикла рассказов о праведниках, писатель иллюстрирует своё убеждение примерами духовной практики целого сообщества людей, живущих в соответствии с евангельскими идеалами, заповеданными Христом.

    Очерк Лескова публиковался вначале в газете «Русь», а затем в сборнике «Русская рознь» [19]. Название сборника отражало тематическое и жанровое разнообразие представленных в нём произведений: рассказы и очерки. Однако слово «рознь» - в значении разъединение, разобщение, отчуждение - как нельзя более подходило для характеристики капиталистической эпохи, в которую рушились все человеческие связи. Как писал Лесков в повести «Запечатленный Ангел», не только между людьми, но и «с предковскими преданиями связь рассыпана, дабы всё казалось обновлённее, как будто и весь род русский только вчера наседка под крапивой вывела» (IV, 350). Ранее, выражая своё отношение «к людскому разномыслию, разночувствию и разностремлению» (X, 74) в статье «Русские общественные заметки» (1869), писатель говорил о глобальных масштабах этой «розни»: «С тою же основательностью, с какою нападает человек на человека, или сословие на сословие, или даже нация на нацию, нападает даже и одно время на другое» (X, 75).

    С «русской рознью» вступает в противоречие идеал взаимного доверия - «взаймоверия» (IV, 375; 381). Лесков впервые употребил это выразительное определение в «Запечатленном Ангеле» и возвёл в этический принцип, способный противостоять всеобщей обособленности и вражде, в очерке «Обнищеванцы».

    Главный герой Иван Исаев - Исаич - невымышленный «фабричный пророк», «фрустальный старичок», «сколь чист, сколь мужествен и преподобен!»; «это такая доброта и такой мечтатель, что подобного ему нельзя выдумать. Смирен без меры, но везде ведёт себя с достоинством» [20]. Он явился основателем реального движения питерских рабочих-»обнищеванцев», убедив всю «братию» «обнищать до совершенства»: «Они сделали удивительную штуку на текст Достоевского «нашему народу можно верить», - они всё истолковали в смысле евангельского нестяжания и устроили кружок «нестяжа­телей». Всё, что зарабатывали, то и раздавали «слабым», а себе «ожидали милости от Господа»« [21]. Лесков писал И.С. Аксакову: «Именно «всем можно верить», - всё способны перетолковать «во славу Божию и славу России». И не забудьте, что ведь все обеспорточнились до последнего лохмотья!.. И последнее у них обобрала дама, нигилистка»; «А зато жили-то, жили в какой чистоте!» [22]. Герои очерка - «фабричное отребье», «чудаки, но чудаки тёплые и живые. Серьёзное и детское у них так мешается, что не разберёшь» [23] - наделены «духовной доблестью», «страстным порывом к евангельскому совершенству».

    В последних выпусках «Дневника писателя» Достоевский размышлял: «народ русский в огромном большинстве своём - православен и живёт идеей Православия в полноте, хотя и не разумеет эту идею ответчиво и научно. В сущности в народе нашем кроме этой «идеи» и нет никакой, и всё из неё одной и исходит, по крайней мере, народ наш так хочет, всем сердцем своим и глубоким убеждением своим. <...> Я знаю, надо мною смеялись наши интеллигентные люди: «той идеи» даже и признавать они не хотят в народе, указывая на грехи его, на смрад его (которым сами же они виной были, два века угнетая его), указывают на предрассудки, на индифферентность будто бы народа к религии, а иные даже воображают, что русский народ просто-напросто атеист. Вся глубокая ошибка их в том, что они не признают в русском народе Церкви» (14, 488); «Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит Его в своём сердце искони. В этом нет никакого сомнения» (12, 44).

    Заветные пророческие раздумья Достоевского: «Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нём присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово <...> Он верит, что спасётся лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово» (14, 489) - на устах и в мыслях лесковского героя «о счастии всечеловеческом - о безгнев­ности во едином Богопознании»; о деле братского единения, «которое, должно начаться с преславныя державы Российския <...> только через неё может произойти святое дело - объединение всего мира»; «путь ко всеобщему спасению всего мира через русских людей».

    Готовя очерк к печати, Лесков писал И.С. Аксакову: «Любителям настоящего, не раскрашенного духа народного это может нра­виться, потому что тут все в своём соку, и умность, и темнота, и главное, - вера неодолимая, и стремление непременно обнять и спасти «весь мир»« [24].

    Через обнадеживающие примеры «взаймоверия» Лесков показывает моменты духовно созидательного взаимного отклика общего и индивидуального, целого и части, мира и личности, «ибо без доверия друг к другу жить невозможно <выделено мной. - А.Н.-С.>« [25]. Эта идея стала одной из наиболее плодотворных в системе религиозно-философских и социально-этических взглядов Лескова и получила наиболее полное художественное выражение в рассказах о праведниках.

    В «Обнищеванцах» просматривается несомненное родство размышлений Лескова и Достоевского о характере народного религиозного чувства и его роли в духовной жизни человека и общества. Автор очерка сближается с Достоевским во взглядах на «народ-богоносец». Важно в этой связи отметить, что Лесков выпустил книгу повестей, дав ей название не просто выразительное, но принципиально важное, православное - «Русские богоносцы» (1880).

    Прочную опору в хаотическом мире «разгильдяйства и шатаний» (XI, 300), когда духовные ценности и сами понятия о добре и зле становились размытыми, относительными, оба писателя обрели в христианстве, усмотрев в нём смысл не догматический, а вневременной, вечный (внесоциальный и внеисторический). Достоевский и Лесков видели в Православии не одну только догматику и обрядовую сторону, а прежде всего «живое чувство», «живую силу». «Вникните в Православие, - призывал Достоевский, - это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех основных живых сил, без которых не живут нации. В русском христианстве, по-настоящему, даже и мистицизма нет вовсе, в нём одно человеколюбие, один Христов образ, - по крайней мере, это главное» (13, 302). Лесков, как и Достоевский, считал Православие «не только верою, но и своего рода духовным знаменем русской народности»: «простая, прямая и тёплая душа» ищет «опоры в вере народной, народнее которой для русского человека - нет, как наше родное Православие, во всей неприкосновенной чистоте и здравости его учения» (VI, 125), учения, соответствующего трансцендентной сущности человека как образа и подобия Божия.

    В то же время, по убеждению Достоевского, «сделаться человеком нельзя разом, а надо выделаться в человека» (14, 53). Оба писателя были глубоко уверены в том, что основой нравственного преобразования человека и общества должно явиться христианское самосовершенствование личности как путь к «торжеству любви, правды и мира» [26]. Совершенствование, считал Лесков, - первостепенная цель бытия на земле - для должного приуготовления себя к жизни вечной: «существование наше всё-таки не случайность, а школа, воспитательный период, никак не более, и затем состояние, какого «не видел глаз и не слышало ухо»« (X, 439). Писатель цитирует здесь духовное откровение апостола Павла: «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2: 9).

    Великих русских художников слова сроднило стремление к истине, явленной Христом и сохранённой православной верой.

    Алла Новикова-Строганова, доктор филологических наук, профессор

    город Орёл

     

     


    ПРИМЕЧАНИЯ

    [1] Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2 т. - М.: Худож. лит., 1984. - Т. 1. - С. 401.

    [2] Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. - Т. 13. - М.: Книжный Клуб Книговек, 2016. - С. 264.

    [3] Там же. - С. 265.

    [4] Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2 т. - М.: Худож. лит., 1984. - Т. 1. - С. 403.

    [5] Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. - Л.: Наука, 1972-1990. - Т. 27. - С. 46.

    [6] Лесков Н.С.  Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи (Религия страха и религия любви) // Новости и Биржевая газета. - 1883. - №№ 1, 3. - 1, 3 апреля.

    [7] Богаевская К.П. Н.С. Лесков о Достоевском: 1880-е годы // Литературное наследство. - Т. 86. Ф.М. Достоевский. - Новые материалы и исследования.  - М., 1973. - С. 606.

    [8] Виноградов В.В. Достоевский и Лесков в 70-е годы XIX века // Проблема авторства и теория стилей. - М., 1961. - С. 487.

    [9] Цит. по: Быков П.В. Силуэты далёкого прошлого. - М.; Л.: Земля и фабрика, 1930. - С. 154-155.

    [10] Лесков Н.С. Первенец богемы в России // Исторический вестник. - 1888. - Т. XXXII. - № 6. - С. 534.

    [11] Там же. - С. 563.

    [12] Там же. - С. 539.

    [13] Там же. - С. 563.

    [14] Там же. - С. 563-564.

    [15] Письма Н.С. Лескова к И.С. Аксакову // ИРЛИ. - Ф. 3. - Оп. 4. - Ед. хр. 337.

    [16] Там же.

    [17] Лесков Н.С.  Обнищеванцы // Русская рознь: Очерки и рассказы (1880-1881).  - СПб., 1881. - С. 380.

    [18] Там же.

    [19] Лесков Н.С.  Обнищеванцы // Русь. - 1881. - №№ 16 - 21, 24, 25; Русская рознь: Очерки и рассказы (1880-1881). - СПб., 1881.   

    [20] Письма Н.С. Лескова к И.С. Аксакову // ИРЛИ. - Ф. 3. - Оп. 4. - Ед. хр. 337.

    [21] Там же.

    [22] Там же.

    [23] Там же.

    [24] Там же.

    [25] Лесков Н.С.  Обнищеванцы // Русская рознь: Очерки и рассказы (1880-1881).  - СПб., 1881. - С. 380.

    [26] Лесков Н.С.  Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи. (Религия страха и религия любви) // Новости и Биржевая газета. - 1883. - № 1. - 1 апреля.

    Категория: Духовность и Культура | Добавил: Elena17 (29.11.2016)
    Просмотров: 22 | Теги: Русское Просвещение, русская литература, алла новикова-строганова | Рейтинг: 5.0/1
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 53

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru