Русская Стратегия

      Цитата недели: "Восстановление потрясённой гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1163]
Русская Мысль [212]
Духовность и Культура [231]
Архив [624]
Курсы военного самообразования [36]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Е.А. Осокина. Антиквариат. (Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки). Часть 2.
    http://cs624418.vk.me/v624418397/2680b/nSkA4TI3xEI.jpg
    «Торговцы» против «просвещенцев»
     
     
    Анализ постановлений показывает, что кампания массовой продажи за рубеж художественных и антикварных ценностей была начата и официально оформлена решениями Политбюро и Сов­наркома СССР. Непосредственное же осуществление этих «высо­ких» решений велось двумя основными ведомствами: Наркомторгом (затем Внешторгом) СССР, в чьем подчинении находился Антиквариат, и Наркомпросом РСФСР.
     
    Трудно представить две другие организации, чьи функции и ведомственные интересы в художественном экспорте находились бы в столь остром противоречии, чем Наркомпрос и Наркомторг. В задачу первого входило сохранение и развитие национального музейного фонда, в задачу второго — наращивание «художествен­ного» экспорта и выполнение валютного плана любой ценой. Если первый руководствовался принципом продавать ненужное и что похуже, то второй исходил из материальных выгод реализации, что требовало вывоза наиболее ценных предметов. Не случайно вся история художественного экспорта пронизана борьбой между ру­ководством Наркомпроса и Наркомторга.
     
    Наркомпрос РСФСР, в чьем ведении находились главные музеи страны, обязан был составлять и передавать Наркомторгу списки предметов из музейных фондов, а также обязывал музеи «выделять для продажи предметы» в соответствии с валютными планами и сроками, установленными правительством. Эта работа осуществлялась через Сектор науки, чаще именуемым Главнаука. Получив план от правительства, Главнаука Наркомпроса РСФСР производила «раскладку» задания по музеям, определяя кто, что и сколько должен выделить и к какому сроку. Музеи си­лами своих работников проводили инвентаризацию фондов, отби­рали предметы для реализации и проводили первичную оценку их стоимости. В соответствии с правилами, музеи представляли спис­ки на «выделенное имущество» в Главнауку с тем, чтобы там про­вели проверку компетентности лиц, проводивших отбор и оценку, а также отсутствие в числе выделенных предметов из основных коллекций. С развитием экспорта последнее правило все чаще не выполнялось, и в ход шли основные музейные экспонаты, кото­рые забирали прямо из залов экспозиции.
     
    Излишне говорить, что отношение основной массы музейных работников к продаже было крайне отрицательным. Для многих из них эта кампания стала профессиональной и личной трагедией. Антиквариат постоянно жаловался на то, что ему приходилось ежедневно преодолевать сопротивление и саботаж «музейщиков». В архивных фондах сохранились протесты против распродажи главных музейных коллекций, написанные хранителем Государст­венного музея Изящных искусств В.Лазаревым и директором Эр­митажа Тройницким, который вскоре был отстранен от должности за «допущенные ошибки», протест заведующего музейным отделом Наркомпроса Феликса Кона, протест Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями против продажи мировых и «советских уникумов», подписанный председателем комитета В.Милютиным и членом президиума В.Тер-Оганезовым (1934 г.). Музейные работники обвиняли не только Антиквариат, но и Наркомпрос за пассивность в сопротивлении продажам.
     
    Сопротивление интеллигенции, конечно, сыграло определен­ную роль в судьбе художественных ценностей, однако, оно не могло остановить маховик, запущенный Политбюро. Как ни тра­гично и не парадоксально это звучит, но именно руками музейных работников проводился отбор предметов и подготовка их к прода­же. Не партийные функционеры и бюрократы из наркоматов сни­мали картины со стен Эрмитажа и доставляли их по указанному адресу, а сами музейные специалисты. Сотрудница Эрмитажа, Та­тьяна Чернявина, после того, как ей удалось эмигрировать из СССР, рассказала в западной прессе, что в 1930 г. директор Эр­митажа приказал ей остаться после рабочего дня в музее, снять со стены «Благовещение» Ван Эйка и отвезти картину в тот вечер в Наркомат внешней торговли. Ей также было дано задание переве­сить картины на стене так, чтобы изъятие «Благовещения» не бро­салось в глаза посетителям. При этом ей было запрещено задавать какие-либо вопросы8. Как мы знаем теперь, эта картина была про­дана Антиквариатом Государственному казначею США Эндрю Меллону и в настоящее время находится в Национальном художе­ственном музее в Вашингтоне.
     
    После передачи в распоряжение Главнауки отобранные из му­зеев ценности должны были проходить вторичную оценку. Её осу­ществляла Экспертно-Оценочная комиссия Главнауки, состоявшая из работников музеев под руководством представителя Наркомпроса. В назначении цены комиссия руководствовалась продажами аналогичных предметов на мировом рынке. Комиссия не только определяла рыночную стоимость предметов, но давала рекоменда­ции экспертов о методах продажи, информацию об аналогах про­дажи, возможных покупателях и странах продажи, условиях про­дажи, ожидаемой реакции на Западном рынке и другое. Хотя Наркомторг всячески подстегивал кампанию по вывозу ценностей, вплоть до спешного вывоза предметов без предварительной оцен­ки, Комиссия Главнауки прилагала усилия против вывоза ценнос­тей без экспертизы.
     
    После экспертизы и оценки, проведенной Экспертно-оценочной комиссией Главнауки, художественные ценности поступали в распоряжение Наркомторга и Антиквариата, который должен был их продать либо приезжавшим в СССР иностранцам, либо через аукционы за границей, либо через комиссионеров и дилеров. С крупными покупателями или их представителями руководители Антиквариата вели переговоры через торгпредства или лично, для чего периодически выезжали за рубеж.
     
    Разногласия между Наркомторгом и Наркомпросом, также как и стремление каждого из них к монополии, обнаружились в само­го начала организации массового экспорта художественных цен­ностей. Нарком просвещения А.В.Луначарский решительно выска­зывался против вывоза музейных предметов, требуя ограничиться только экспортом второстепенного антиквариата из госфондовского имущества, пополнявшегося предметами, «выбракованными» экспертами, как не имеющие музейного значения. Луначарский протестовал против попыток Наркомторга вторгнуться в «святая святых» деятельности Наркомпроса — получить право изменять состав музейных коллекций, а также лишить Наркомпрос права контроля над вывозом музейных ценностей за границу. Одновре­менно Луначарский предостерегал руководство страны от иллю­зий, указывая на специфику рынка художественных и антиквар­ных ценностей, где многое зависит от моды, вкусов, умелой рек­ламы. Выгоды от реализации окажутся ничтожными, — пророчес­ки писал он, — в то время как музеи будут обескровлены.
     
    Наркомат просвещения РСФСР представлял оппозицию не только Наркомторгу, но в определенном смысле и главному пар­тийному и советскому руководству. На одном из заседаний прави­тельственной комиссии Луначарский говорил: «Я с очень тяжелым сердцем соглашался на эту операцию и указывал тогда же и т. Ми­кояну и т. Рыкову (к сожалению, я не был в Политбюро тогда, когда обсуждался этот вопрос) на те причины, по которым я яв­ляюсь в значительной мере противником этой операции»9. Хотя ни Луначарский, ни сменивший его на посту наркома А.С.Бубнов, не могли протестовать против экспорта антиквариата, как таково­го, они призывали «держать его в разумных пределах». В начале 1928 г. Луначарский вновь обращался к руководству и предупреж­дал, что выделение и продажа предметов старины и искусства по­требует гораздо больше времени и умения, чем предполагает Наркомторг, что ожидаемый материальный эффект сильно преувели­чен, нанесенный музеям ущерб и отрицательный политический эффект подобного мероприятия не окупятся предполагаемыми ма­териальными выгодами. Преемник Луначарского, Бубнов, сражал­ся за каждую ценную вещь. В архиве сохранились его докладные записки в Совнарком с протестами против продажи произведений искусства. Он выступил инициатором и участвовал в составлении так называемого «заповедника» — списка картин, которые ни при каких обстоятельствах не могли быть проданы за рубеж.
     
    Антиквариат не мог смириться с ролью простого торговца. Не доверяя специалистам Главнауки, Антиквариат проводил свою оценку стоимости предметов. Для этого Антиквариат создавал свои оценочные комиссии, где были представлены не только зна­токи антиквариата, но и торговые работники. Хотя и Главнаука, и Антиквариат считали свои оценки ориентировочными, они пони­мали значение этого слова по-разному. Музейные специалисты считали, что цены на произведения искусства имеют тенденцию возрастать со временем и что даже самые высокие цены, назна­ченные сегодня, через некоторое время будут выглядеть до смеш­ного низкими. Торговцы же, говоря о приблизительности цен, имели в виду возможность их существенного понижения, если конъюнктура рынка будет требовать того. Позицию Антиквариата в вопросе оценки ценностей точно выразил Гинзбург, сказав: «Оценка — это не так важно. Важно знать наскоро приблизитель­ную стоимость, а там посмотрим». В свою очередь музейные ра­ботники оценочной комиссии Главнауки, отстаивая свои цены, писали: «Мы понимаем: он (Гинзбург) хочет поучиться на этом деле, но к тому времени, когда он научится, если вообще он на­учится, от товара ничего не останется, он уйдет за полцены, если не за меньшее. Полагаем, что это обучение нам не по средствам».
     
    Разногласия о ценах были не единственным камнем преткно­вения между Главнаукой и Антиквариатом. Торговцы пытались диктовать музейным работникам свое мнение в отборе предметов для продажи. При этом искусствоведы и хранители коллекций, а также под их нажимом и сам Наркомпрос, исходили из интересов защиты художественного фонда страны, Антиквариат же стоял на страже «интересов реализации». Пытаясь освободиться от посто­янных склок и разбирательств, оба ведомства стремились отделать­ся друг от друга, получив полную монополию в отборе и реализа­ции ценностей, и возможность максимально удовлетворить свои ведомственные интересы.
     
    Взаимное недовольство Антиквариата и Главнауки было пово­дом постоянных раздражительных докладных записок правитель­ству. В них обе организации показали себя мастерами ведомствен­ной борьбы, вскрывая слабые места в работе друг друга. «Работ­ники просвещения», эксперты комиссий обвиняли «торговцев» в разбазаривании национального достояния, вандализме, отсутствии профессионализма не только в области искусства, но и торговле. Они указывали на отсутствие специального торгового аппарата, плана, спешку в вывозе без изучения и оценки предметов, наличие огромных расходов. Музейные работники оценивали уровень ра­боты Антиквариата, как «базарную торговлю». Антиквариат, в свою очередь, жаловался на завышенные цены Главнауки, органи­зованный саботаж и срыв планов советского руководства. Он об­винял Главнауку и музеи в сокрытии, преуменьшении и даже не­знании своих фондов, требовал выделения более ценных предме­тов, обольщал руководство страны разговорами о возможности вы­полнения гораздо более высоких показателей валютного плана, если музеи перестанут выделять «барахло», а предоставят перво­классные вещи. Антиквариат обвинял Наркомпрос и музеи в пре­ступной халатности и плохом хранении своих фондов. По его оценкам, при существовавшем уровне хранения картин в Эрмита­же, «они должны были погибнуть в течение 50 лет». Антиквариат постоянно подстегивал темпы работы Главнауки по отбору и оцен­ке. Работники Антиквариата не останавливались и перед прямым доносом. Так, в одной из записок в Совнарком Гинзбург писал о том, что ходят слухи будто бы работники Эрмитажа, ожидая «луч­ших времен», сберегают в запасных комнатах вещи, переданные туда на хранение бывшими великими князьями. Помощь «быв­шим», как и ожидание «лучших времен» возвращения старой влас­ти вполне могли послужить основанием обвинений в контррево­люционной и антисоветской деятельности.
     
    Вначале споры между Главнаукой и Антиквариатом о ценах, отборе предметов, методах продажи решались на «согласительных» совещаниях, где руководители Наркомторга и Наркомпроса были представлены в равной мере. Затем в качестве арбитра между этими ведомствами стала выступать правительственная комиссия под руководством заместителя наркома внешней торговли Л.М.Хинчука, что сразу же перевесило чашу весов в пользу Анти­квариата.
     
    Наркомпрос проиграл схватку с Наркомторгом. Он не смог предотвратить продажу высокоценных произведений искусства из коллекции Эрмитажа и других музеев страны. Поражение Наркомпроса произошло не потому, что торговое ведомство было могу­щественнее просветительского, а потому, что оно более точно от­ражало валютные интересы и стремления Политбюро. Не случай­но во главе правительственной комиссии, которая осуществляла контроль за выделением и продажей художественных ценностей, был поставлен представитель торгового ведомства. Жалуясь на Гинзбурга, Ильина, Самуэли и других работников Антиквариата и Наркомторга, Наркомпрос и Главнаука не видели или делали вид, что не видят, что за ними стоит Политбюро и Сталин. Именно при поддержке Политбюро непрофессионалы одолели профессио­налов.
     
    В конечном итоге функции Наркомпроса свелись к тому, чтобы заставлять Антиквариат продавать как можно дороже. Политбюро сознательно сохраняло Наркомпрос в качестве опреде­ленной силы в экспорте художественных ценностей. Исходя из профессиональных знаний и музейных соображений эксперты Наркомпроса оценивали стоимость предметов высоко, что было определенной гарантией против вывоза быстро и за бесценок, ко­торую фактически отстаивал Наркомторг. Однако в дуэте Нарком­торга и Наркомпроса торговое ведомство явно солировало.
     
    Антиквариату было предоставлено право свободного маневри­рования, имеющимися в его распоряжении художественными цен­ностями. Антиквариат был вправе снижать цены, установленные экспертными комиссиями, на 20%, если того требовала быстрая реализация. Разногласия между Антиквариатом и Главнаукой по оценкам стоимости предметов должны были разрешаться в двух­дневный срок, причем в случае задержки с ответом Главнауки, Антиквариат имел право действовать по своему усмотрению. Кроме того, минимальные лимиты, ниже которых торгпредства не могли продавать художественные товары, также устанавливались Антиквариатом.
     
    Антиквариат при поддержке руководства страны получил и больше полномочий в отборе произведений искусства, вторгаясь в сферу деятельности Главнауки. Если важный покупатель требовал конкретную вещь, то Антиквариат, несмотря на возражения Наркомпроса, настаивал и чаще всего добивался ее выделения для продажи. Тогда как Антиквариат и Наркомторг выиграли по всем основным позициям, Главнаука и Наркомпрос, которые пытались ограничить торговую монополию Антиквариата, не только не смогли этого сделать, но потеряли и часть своей монополии в от­боре и оценке предметов, которую имели в начале организации художественного экспорта.
     
    При продаже шедевров Эрмитажа в начальный период массо­вого художественного экспорта Антиквариат вел переговоры с кол­лекционерами, музеями и ведущими антикварами мира по спис­кам, составленным Наркомпросом. Однако от списков вскоре пришлось отказаться и перейти к продаже по индивидуальному за­просу. При достижении договоренности о цене, как бы не было уникально произведение искусства, Антиквариат его продавал и возражения Наркомпроса к рассмотрению не принимались. Так были проданы из собрания Эрмитажа картины Ван Эйка, Рафаэ­ля, Боттичелли, Тициана, Рембрандта, Веласкеса, Веронезе. Бла­годаря отсутствию договоренности о ценах, Эрмитаж уберег нахо­дящиеся в его коллекции картины Леонардо да Винчи и Джорд­жоне, которые тоже предлагались на продажу. Назначая цены на шедевры Эрмитажа, Антиквариат руководствовался оценками экс­пертных комиссий. Но окончательная цена определялась в ходе переговоров и представляла компромисс интересов покупателя и продавца.
     
     
    Планов громадье
     
     
    Анализ правительственных постановлений и планов экспорта художественных ценностей показывает, что путь от продажи анти­квариата второстепенного и немузейного значения к продаже уни­кальных произведений искусства из собраний ведущих музеев был не таким уж быстрым и легким, как можно заключить из опубли­кованных работ по этой теме. Решение о продаже уникальных произведений искусства далось не сразу. Руководство страны, при­ступая к массовому экспорту художественных ценностей и анти­квариата, начало не с шедевров Эрмитажа. Более того, документы свидетельствуют, что существовала надежда, что до распродажи Эрмитажа дело не дойдет. Политбюро до поры отклоняло посту­пающие из-за границы предложения о продаже шедевров.
     
    Два фактора привели к принятию решения о продаже шедев­ров — стремительный рост планов индустриализации и низкие до­ходы от продажи антиквариата в 1927/28 г.
     
    План Совнаркома по реализации художественных ценностей на 1927/28 г. составил 8 млн руб. Фактически же из всех предо­ставленных музеями и закупленных на частном рынке антикварных вещей (стоимостью около 6 млн руб.) к лету 1928 г. Госторг, который в то время занимался художественным экспортом, продал только на 700 тыс., а по данным Наркомпроса и того меньше — на 500 тыс. руб. Большую часть этой суммы составила продажа дворца Палей. Ленинградгосторг выручил за него 455 тыс. руб.
     
    Несмотря на явный срыв экспортного плана 1927/28 г., а может быть именно по причине пробуксовки антикварного бизне­са, Совнарком летом 1928 г. вновь увеличил контрольные цифры экспорта. План художественного экспорта на 1928/29 г. составил 11 млн руб. Однако и эта цифра не удовлетворяла масштабам ин­дустриализации. Политбюро, явно недовольное результатами худо­жественного бизнеса, создало свою комиссию под руководством Томского, которая должна была осуществить прорыв в деле «лик­видации художественных запасов страны». Решения комиссии Политбюро ознаменовали переход от продажи «второстепенного» антиквариата к спешной продаже шедевров Эрмитажа. Комиссия Томского постановила выделить 30 миллионный фонд антиквар­ных ценностей для реализации в течение 2 лет. Из них 25 млн обеспечивалась продажей мировых шедевров. Вскоре появились и первые покупатели, потенциальные и реальные.
     
     
    Жермен Селигман (Germain Seligman)
     

    В то время как музеи старались защитить от продажи свои ше­девры, поиск покупателей и посредников, которые взяли бы на себя организацию продаж за рубежом, шел полным ходом. Первой страной, где была произведена предварительная разведка, стала Франция. Серьезный контакт был опробован там еще осенью 1927 г. Именно тогда в Париже группа советских торговых пред­ставителей явилась к известному антиквару Жермену Селигману и пригласила его приехать в Москву, чтобы обсудить возможности сотрудничества в антикварном бизнесе. При этом «торговые пред­ставители» отказались обсуждать в Париже какие-либо детали.
     
    Выбор фирмы Селигмана в качестве первого контакта для ве­дения переговоров не был случайным. Советскому руководству, очевидно, было известно, что основатель фирмы Жак Селигман, еще будучи молодым начинающим парижским антикваром, одним из первых приехал в царскую Россию, в Санкт-Петербург, для вы­яснения перспектив ведения антикварного бизнеса. Ему удалось получить доступ во дворцы русской аристократии, откуда он затем вывез на западный рынок немало произведений искусства. Он нашел в России состоятельных клиентов, среди которых был рос­сийский император Николай II и Великий князь Николай Михай­лович, для которых он затем поставлял произведения искусства из Европы. Сын Жака Селигмана, Жермен, также побывал в России в 1910 г. Отец поручил ему вести переговоры с М.П.Боткиным о продаже фирме Селигмана коллекции русско-византийских эма­лей. Это поручение Жермен выполнил.
     
    Спустя десять лет после Октябрьской революции именно к Жермену Селигману, ссылаясь на репутацию его фирмы в царской России, и обратились представители советского руководства. Боль­шевики не брезговали, как видно, использовать деловые контакты расстрелянного ими императора. Жермену Селигману было сказа­но, что, если он примет приглашение приехать в СССР, то совет­ская виза будет ему выдана немедленно. Подобное заявление сви­детельствовало о многом. В то время получить советскую визу либо вообще было невозможно, либо при положительном ответе приходилось ждать месяцами. Было ясно, что приглашение при­ехать в Россию шло от самых верхов советской власти.
     
    Несмотря на заманчивость предложения, Селигман колебался, вспоминая все неудобства своего путешествия в Россию в 1910 г., и не будучи расположенным к новой власти. Окончательное реше­ние за него принял его друг из Министерства Иностранных дел Франции, который настойчиво рекомендовал ехать. Главным до­водом при этом было то, что СССР в то время обладал лучшей коллекцией французского искусства XVIII в. за пределами Фран­ции и поездка Селигмана имела, таким образом, национальный интерес. Селигман согласился.
     
    Воспоминания Жермена Селигмана о его переговорах с совет­скими представителями интересны тем, что хорошо показывают эволюцию планов руководства СССР в развитии антикварного экспорта10. При пересечении границы Селигману был оказан ис­ключительный прием, на уровне приема дипломатических пред­ставителей, что вновь свидетельствовало о надеждах, которое со­ветское руководство возлагало на эти переговоры. После размеще­ния в гостинице «Савой», одной из лучших в Москве, и обязатель­ного ритуала посещения мавзолея Ленина начались деловые пере­говоры. Однако их начало разочаровало парижского антиквара, который в глубине души, видимо, надеялся сразу получить шедев­ры Эрмитажа. Советское руководство вовсе не торопилось прода­вать шедевры. Хранилище, которое ему было показано, представ­ляло громадный зал с рядами раскладных столов, заваленных без­делушками личного характера — «письменными и туалетными приборами, коробочками для содержания ароматизированных ве­ществ, табака, косметики и сотни других целей, некоторые из них были серебряные или посеребренные, другие декорированные кам­нями или эмалью». Было также несколько картин среднего каче­ства.
     
    Первый же раунд переговоров показал, что советское руковод­ство выбрало фирму неправильно — Селигмана не интересовал антиквариат такого свойства, его фирма продавала шедевры. Впол­не вероятно, что ошибка была допущена потому, что люди осу­ществлявшие торговлю антиквариатом в СССР имели мало пред­ставления о том, что такое шедевры, считая, что присутствие дра­гоценных металлов и камней в изделии уже превращает его в про­изведение искусства.
     
    Несмотря на все протесты Селигмана, торговые представители (видимо, работники Госторга, через который в это время осущест­влялся художественный экспорт) продолжали еще в течение не­скольких дней пичкать его показом ценностей все того же качест­ва. Только после его ультимативного заявления о немедленном возвращении в Париж, если истинные произведения искусства не будут ему показаны, демонстрации второстепенного антиквариата прекратились.
     
    После этого тактика по форме, хотя и не по существу, несколь­ко изменилась. Французского антиквара пригласил на разговор народный комиссар, видимо, А.В.Луначарский. Селигман описы­вает его, как образованного и приятного джентльмена, свободно владеющего английским и французским языками. В процессе раз­говора выяснилось, что цель этой встречи была все той же — убе­дить фирму взять на продажу второстепенный антиквариат. В ка­честве доказательства Луначарский показал Селигману каталоги аукционов в Нью-Йорке и Калифорнии, где подобного рода анти­квариат продавался по вполне хорошим ценам. Хотя нарком про­свещения прекрасно понимал, что Селигман хочет получить ше­девры, он упорно продолжал убеждать его согласиться на предло­жение советского правительства.
     
    Только исчерпав все доводы и приличия, видя несокрушимость позиции Селигмана, советские представители наконец согласились показать ему, как было сказано, «резервы». Среди них он немед­ленно узнал сокровища, виденные им во дворцах аристократии в 1910 г. Осмотр «резервов» продолжался несколько дней. Это был именно тот антиквариат, за которым Селигман приехал в СССР — картины, скульптура, прекрасная мебель, драгоценности, подсвеч­ники и канделябры из хрусталя и золота, столики, инкрустирован­ные полудрагоценными камнями. Однако ему тут же было заяв­лено, что показ не означает, что советское правительство будет продавать эти произведения искусства. В качестве экскурсии Селигману также была показана коллекция картин импрессио­нистов и постимпрессионистов из частных собраний Морозова и Щукина.
     
    На своей последней встрече с Луначарским Селигман заявил, что только произведения искусства из «резервов» могут стать пред­метом сделки и после этого уехал ни с чем. Его рассказ позволяет сделать вывод, что в конце 1927 г., когда советское руководство приступало к организации массового художественного экспорта, речь не только не шла о распродаже национального музея Эрми­таж, но даже частные собрания из дворцов русской аристократии не были предметом переговоров о продаже. Руководство рассчи­тывало решить валютную проблему распродажей дорогих, но худо­жественно и исторически мало значимых «безделушек». Первый шаг в выборе западного партнера для реализации второстепенного антиквариата, однако, был сделан неудачно. Впоследствии главной фирмой, через которую будет распродаваться второстепенный (наряду с первостепенным) антиквариат станет «Торговый дом Лепке» (Rudolf Lepke House) в Германии.
     
    Тем временем индустриализация шла вперед полным ходом, и валютные проблемы СССР стремительно росли. Буквально через несколько месяцев после первого визита, весной 1928 г. в офис к Селигману в Париже вновь пришла группа советских представите­лей. На этот раз без всяких околичностей Селигману было пред­ложено взять на себя посредничество в распродаже не только про­изведений искусства, показанных ему в Москве в составе «резе­рвов», но и многого другого, что ему не удалось посмотреть. Ко­лебания советского руководства по поводу продажи произведений искусства, таким образом, к этому времени были преодолены. Как стало ясно из предложения, речь шла о переправке во Францию целых составов поездов с антиквариатом, и Селигману были обе­щаны права решать, что и в какой последовательности будет от­гружено из СССР.
     
    По его собственному признанию, это предложение лишило его дара речи. Однако государственный порядок, принятый во Фран­ции требовал получить одобрение, официальное или неофициаль­ное, для проведения столь широкомасштабной кампании. Селигман попросил тайм-аут. Сделке века, однако, не суждено было осуществиться. Юрисконсульт Министерства иностранных дел рекомендовал Селигману отказаться от предложения по причине пока еще напряженных дипломатических отношений с СССР (они были заключены в конце 1924 г., но многие спорные вопросы со­ветско-французских отношений все еще дискутировались), а также потому, что французское правительство не могло взять обяза­тельств физически и юридически защитить имущество СССР про­тив притязаний его прежних владельцев, многие из которых нахо­дились в парижской эмиграции. Селигман отказался.
     
    Впоследствии, когда публично прошли аукционы в Германии и Австрии, включая распродажу Строгановского дворца, а особен­но после того, как были официально подтверждены продажи ше­девров Эрмитажа Государственному казначею США (Secretary of the Treasury of the USA) Эндрю Меллону (это был уже следующий этап эволюции художественного экспорта из СССР), Селигман горько жалел, что не продолжил деловых контактов с советским правительством.
     
    Однако сожаление об упущенных возможностях было не един­ственным чувством, которое Селигман испытал как профессио­нальный антиквар. Признавая, что Советское правительство имело юридическое право продавать произведения искусства из Эрмита­жа, коль скоро это был национальный музей, он был шокирован, как впрочем и весь художественный мир, узнав о продаже шедев­ров. Он назвал распродажу Эрмитажа наиболее волнующим, воз­буждающим и в то же самое время разочаровывающим и сокру­шительным предприятием того времени. Сумма, полученная со­ветским правительством от продажи, была сама по себе немалой, но решить финансовые проблемы СССР с ее помощью было невозможно — пытаться сделать это, было все равно что пытаться закрыть дыру в плотине пальцем. «Но потери России были наши­ми приобретениями», — не преминул тут же добавить Селигман.
     
    Категория: История | Добавил: Elena17 (15.09.2016)
    Просмотров: 107 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 352

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru