Русская Стратегия

      Цитата недели: "Восстановление потрясённой гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1167]
Русская Мысль [212]
Духовность и Культура [231]
Архив [626]
Курсы военного самообразования [37]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 17.

    http://www.gulag.su/imgs/copybook/big/5_18.jpg

    Мой компас размагнитился

    Птица знает, куда ей лететь, зверь знает, как ему жить, а человек - «царь природы», умеющий мыслить и рассуждать, вынужден полагаться не на безошибочный инстинкт, а на свой зыбкий разум и горький опыт.

    Я шла дальше и делала ошибку за ошибкой. Я потеряла счет дням, не знала чисел, и если и говорила из­редка с людьми, то убеждалась, что они живут по свое­му календарю, в котором фигурируют посты, праздни­ки и какие-то непонятные мне приметы.

    «Учись, мой свет! Ученье сокращает нам опыты быс­тротекущей жизни...» - говорил Борис Годунов сыну.*

    Я плохо, слишком плохо знала Сибирь и приобрета­ла опыт ценой быстротекущего времени. Долгое время я шла вверх по Алею, думая, что иду по Бии,* в сторо­ну Чуйского тракта, а попала опять в окрестности Рубцовки. Я хорошо, слишком хорошо знала Бессарабию и допустила грубую ошибку, перенеся бессарабские масштабы времени в Алтайский край. У нас пшеница созревает посредине лета, и молотьба у нас заканчива­ется задолго до осени. А здесь порой пшеница уходит под снег, а молотьба приходится на зиму.

    Как ни мало знала я горы, особенно тамошние, мне стало ясно, что через Алтай, а тем более Памир осенью мне не пройти. Осень, как оказалось, не за горами!

    Мой компас размагнитился. И я растерялась. В нача­ле моего пути меня подгоняла энергия отчаяния. И вы­бор направления был ясен: как воздушный пузырек со дна подымается на поверхность, так и я с севера шла на юг. Но теперь надо было думать о том, что где-то при­дется зимовать и прежде всего осесть - устроиться на любую, пусть самую тяжелую работу.


    И бродягу можно ограбить!

    Когда жизнь выходит из своей привычной колеи, она просто превращается в цепь случайностей.

    Я уже вышла за околицу деревни, когда красота пейзажа привлекла к себе мое внимание и вынудила остановиться.

    Люблю деревья. Однако им редко удается уцелеть вблизи человеческого жилища. Русский мужик не по­садит дерева даже в тех местах, где могут расти пло­довые деревья. Более того, безжалостно и глупо, что­бы не сказать - преступно, уничтожают охранные леса по берегам водоемов и защитные, предотвраща­ющие эрозию и наступление песков. Поэтому рус­ские деревни выглядят на редкость неприветливо и уныло. Тут же меня очаровали огромные дуплистые ветлы, росшие возле живописной речушки. Поту сто­рону - развалившаяся мельница с почерневшим ко­лесом, пара сарайчиков и группа деревьев, за кото­рыми угадывалась деревенька.

    Зеленый луг, голубое небо, деревья, освещенные еще невысоко поднявшимся солнцем, осока, седая от росы, - все это заставило меня остановиться, при­сесть на корнях ветлы, чтобы полюбоваться красо­той пейзажа.

    Так я и погрузилась в созерцание этой картины.

    - Здравствуй! Далече путь держишь?

    Я вздрогнула: за моей спиной стояла старуха. Чтото меня в ней удивило, и, лишь присмотревшись луч­ше, я поняла что: левая рука по локоть отсутствова­ла. И старуха курила.

    - Спасибо на добром слове! А иду я в Славгород.

    - Далеко, значит? - Она меня словно ощупывала взглядом, так что даже стало как-то неприятно. - Зай­ди ко мне, вот возле мельницы моя изба. Помоги мне, калеке, управиться с дровами, а там поснедаем и айда, с Богом, в добрый путь!

    Дров оказалось больше, чем я ожидала. Частью уже распиленные, часть мы распилили со старухой вдвоем. Я принялась их колоть и складывать в полен­ницу. Старуха пошла в дом стряпать, как она сказа­ла.

    Время близилось к полудню, когда я управилась с дровами. А вот и старуха вышла с папиросой в зу­бах - и позвала закусить. На столе стояла ароматная гороховая похлебка, горшок молока и несколько ле­пешек из отрубей с картошкой. Я давно не ела горя­чего, и у меня даже помутилось в глазах от голода при виде еды. Утолив первый голод, я огляделась и что-то знакомое увидела за стулом, на котором сидела ста­руха.

    Ба, да ведь это мое одеяло! Я с удивлением пере­вела взгляд на старуху, и мне показалось, что какая-то странная перемена произошла с нею. Это больше не была та убогая калека, просившая о помощи! Пе­редо мной сидела наглого вида женщина, попыхивающая папиросой-самокруткой из махры. Я растерян­но перевела свой взгляд с одеяла на рюкзак, чтобы удостовериться, что мне это не снится!

    Женщина, перехватив мой взгляд, усмехнулась:

    - Я покупаю это одеяло. Сошью себе из него пальто!

    - Но я его не продаю!

    - Я положила в твою сумку килограмм топленого мас­ла.

    - Но я же говорю вам, что одеяла не продаю.

    - Килограмм масла - хорошая цена за краденую вещь.

    - Как краденую?! - вскочила я, чуть не перевернув стул.

    - А так! Машка! - продолжала она в сторону горни­цы, где кто-то шевелился. - Поторопи оперативника! Скажи - дезертир, что с крадеными вещами, безобраз­ничает!

    Сомневаюсь, чтобы там вообще был какой-либо опе­ративник. Эта особа, скорее всего, была настоящая бандерша, одна из тех, кто безбожно обдирал несчаст­ных эвакуированных (выковырянных, как тогда говори­ли). Таких «акул» было в тех краях много! Но все это я сообразила уже значительно позже. В ту минуту, одна­ко, я поняла лишь одно: меня ограбили, и если я не сми­рюсь и не смолчу, то прощай, свобода!

    На минуту я остановилась возле тех ветел, сидя на корнях которых я любовалась поленовским пейзажем, и оглянулась. На сей раз пейзаж утратил свою прелесть. И отнюдь не только оттого, что изменилось освещение.
     

    Новые тревоги, новые проекты

    Чепуха! Неужели потеря одеяла - такая уж незаме­нимая утрата?! Как сказать, иногда одеяло значит мно­гое (и это не только по Джеку Лондону, у которого оде­яло - ходячая монета для индейцев, покупавших жену за пару одеял). В первую же ночь, как и во все последу­ющие, я могла в этом убедиться. Осень еще не насту­пила, но мош Костатий говорил:

    A trecut Santa Maria -

    Caca-te in palaria.*

    Уж если в нашей благословенной Бессарабии после Успенья соломенная шляпа больше не нужна, то что ска­зать о Сибири? До Успенья оставались считанные дни, ночи были уже очень прохладные, хотя днем солнце жгло еще по-летнему.

    Физически я была в форме: худая, обожженная сол­нцем и ветром, я могла идти, не ощущая своего тела, не чувствуя усталости. Хотя чувство голода ни на минуту не покидало меня, это не было истощением. Но надо быть откровенной: морально я была истощена.

    Кроме того, надо было здраво рассуждать: как ни отчаянно было мое положение после побега, но у меня были теплая смушковая шапка (даже не упомню, где и когда я ее потеряла?), две телогрейки (ту, что была бо­лее порвана, я просто выбросила), стеганные хоть не шерстью и даже не ватой, а мхом брюки, повешен­ные мною на вербе где-то в окрестностях Томска. Ва­ленки я отдала - не продала и даже не променяла, а именно отдала. И вот я лишилась одеяла.

    Ясно было, что до наступления холодов надо где-то бросить якорь... Но где? Как? То, что я видела, -колхозы, совхозы, - вселяло в меня глубочайшее уныние. Поистине, тяжела доля русского крестьян­ства.

    И все же изредка не этом безрадостном фоне бы­вали проблески чего-то похожего на жизнь. Еще вес­ной довелось мне попасть в деревеньку со странным названием Мохнатка. Там было два колхоза, и меня поразила разница жизненного уровня работников обоих колхозов.

    В одном все было как обычно: мякина, лебеда, бе­резовая гнилушка заменяли хлеб, а пареная крапи­ва, чуть сдобренная молоком, - приварок. В другом -имени Крупской - все выглядело иначе: дома имели жилой вид, скотина могла стоять на ногах и у людей был хлеб.

    Из восторженных рассказов самих колхозников я поняла лишь одно - жили они нисколько не лучше

    - Хватит с нас, - говорили колхозники, почти сплошь женщины, - председателей мужиков-пья­ниц! Они только горлапанят да перед начальством ле­безят! А сами все пропивают с этим самым началь­ством! Работники - сплошь бабы, а председатель и все его подпевалы-мужики над нами измываются!

    И Курочкина оправдала доверие людей.

    Что тут правда, а что фантазия, судить не берусь. Я все это приняла на веру и решила так. Пойду в Мох-натку, поговорю напрямик с этой председательшей. Скажу ей всю правду, должна же она понять! Я ведь не преступник, не лодырь, не враг. Я умею ра­ботать честно, бескорыстно, с полной отдачей. Сей­час война. Стране, моей родине, нужны все ее силы, все люди там, где они могут принести пользу. Пусть до окончания этой войны я проработаю свой испы­тательный срок. Должны же в конце-то концов оце­нить меня как работника! Я зоотехник и агроном; зем­лю люблю и знаю. Я могу и хочу быть полезной! Неужели этого не поймут?

    До чего же я была наивна, даже после того, что довелось пережить в Бессарабии! Даже после рабо­ты на лесоповале! Даже после увиденного в Сиби­ри! Я пыталась все объяснить и искала оправдание всему тому, что я видела, что испытала.

    Легко обмануть того, кто хочет быть обманутым! А я так хотела, чтобы все было хорошо! И поверила, что это возможно.


    ...Свой закончила поход

    Я не дошла до Мохнатки самый пустяк - несколько часов пути. Здесь, в какой-то захолустной деревень­ке, имени которой я даже не запомнила, закончился мой поход. И закончился самым плачевным образом:

    меня задержала какая-то плюгавая девчонка. Рыжая. Слабосильная. Из тех, о ком в народе говорят: соплей перешибешь. Как раз из тех комсомольцев, которые ни за что не станут работать, а предпочитают корчить из себя начальство.

    Мне бы плюнуть - и она бы перевернулась, но она потребовала предъявить ей документы и, когда я ска­зала, что их у меня нет, отвела меня в сельсовет.

    И по нынешний день не пойму, что заставило меня подчиниться? Надеялась ли я, что меня и на этот раз отпустят? Нет, я просто об этом не думала.

    Так что же? Я не чувствовала за собой вины. Я са­мовольно ушла с места ссылки, но у меня не было вы­хода. Хохрин, безусловно, садист. Такому нельзя до­верить жизнь людей!

    Я надеялась, что мое желание работать в колхозе имени Крупской, здесь, по соседству, встретит со­чувствие и одобрение.

    Меня измотала бездомная, какая-то волчья жизнь, и я полагала, что в самом худшем случае, если меня снова отправят в Нарымскую ссылку, то на сей раз будет лучше: ведь я просто не могла допустить мысли, что хохринский деспотизм мог еще длиться!

    Если б я тогда знала, какой деспотизм господству­ет - который год подряд - в целой стране, занимаю­щей одну шестую всей земли!

    В одном лишь я вполне уверена: никогда, ни под каким видом я не могла бы предвидеть того, что ожи­дало меня.

    Почему я не пыталась спастись бегством?

    Злая ирония судьбы! Как раз тогда, когда я сидела, запертая в чулане при сельсовете, там проездом была эта самая председательша Курочкина! Узнала она о том, что я хотела у нее работать, или просто пожале­ла меня? Во всяком случае, мне принесли от ее име­ни передачу - первую, последнюю и единственную за все долгие годы неволи: крынку молока и миску от­варной картошки. Казалось бы, ничто не могло по­вредить моему пищеварению, а тут... Не в добрый час, должно быть, пришлось мне это приношение! От не­рвного потрясения, что ли, но после этой картошки с молоком у меня началась такая резь в желудке, что я была вся в холодном поту, и в глазах темнело.

    Ночью меня выпустили «по нужде». Было темно, небо заволокли тучи. Падали редкие капли дождя. Чуть белел частокол, а за ним вершины деревьев, дол­жно быть, ракитник вдоль речки Карасук.

    Отчего я не махнула через ограду? Не решилась расстаться с рюкзаком, в котором было все мое иму­щество - папины часы и его фотография? Или врожденная порядочность не разрешала обмануть дове­рие того, кто меня выпустил? А может, боль и сла­бость сломили меня и у меня не хватило сил? Не знаю. Возможно и то, и другое, и третье... И все же мне ка­жется, причиной была надежда. Да! Я надеялась, что мне поверят, ко мне проявят сочувствие и помогут стать не бродягой, а тем, кем я всегда была - чест­ным, добросовестным, умелым работником. Если б я знала, что меня ждет... О, если б хоть на мгновение предо мной чуть приоткрылось будущее! Я бы не ко­лебалась ни минуты: смерть была бы избавлени­ем.

    К счастью, знать будущее нам не дано.


    Опасный шпион

    Хлопнула дверь. Скрипнул засов. Бесконечно долго звенят ключи. Какой отвратительный, противный, лязгающий звук! Отчего у тех ключей, которыми я в Цепилове отпирала амбар или конюшню, звук был ме­лодичный?

    Я опустилась на каменный пол, обхватила руками колени и зажмурила глаза. Не видеть решетки. Не видеть параши. Не видеть...

    Нет, я вижу, что это конец и знаю, что сама винова­та. Разве можно быть такой доверчивой, такой глупой? Говорят, в театре роль дурака может играть только умный артист. Я не глупа, так отчего же я не притво­рилась дурой? С дураков меньше спрос. Пожалуй, именно оттого, что не умею притворяться. Притвор­ство и ложь мне претят. Затем - я слишком доверчива.
    Мне не приходит в голову видеть врагов в тех, с кем меня свела судьба. И у меня такой большой запас доброжелательности, желания помочь, быть всем полезной.

    Когда меня доставили в Красноозерск (большое село, кажется районный центр), допросили, я ничего не скрыла. Кто я, каким образом очутилась в Нарымской ссылке и почему ее покинула; каким путем шла и где побывала. Многое в этой эпопее могло показать­ся неправдоподобным. Но это было!

    Ночью меня внезапно вызвали к следователю. Он был просто чрезвычайно любезен и, я бы сказала даже, ласков.

    - Нам нужна ваша помощь. Если бы вы могли нас выручить... - начал он заискивающим тоном. - Вы, наверное, знакомы с иностранными языками?

    Меня просят о помощи... Да это моя самая слабая струна!

    - Да! Я в совершенстве владею французским; хоро­шо - румынским и немецким; знакома с английским и испанским, а также немного - с итальянским.

    Он так и расплылся в улыбке:

    - Ах, как хорошо! Мы перехватили телеграмму, в которой ничего не поймем. Может, поможете?

    - С удовольствием.

    Это был просто набор английских слов, телеграм­ма была отправлена из Cote d'Azur* во Франции, адресована в Дели (Индия), и речь шла о родственни­ках. Я очень старательно сделала подстрочный пере­вод. После этого мне было предъявлено обвинение, будто бы меня ввезли из Румынии через Турцию са­молетом, я была заброшена сюда и спрыгнула с пара­шютом в Кулундинской степи.

    Мое положение сильно ухудшила одна случайность, о которой я узнала значительно позже: где-то в степи был обнаружен парашют. Казалось бы, трудно выду­мать более нелепое обвинение, но неисповедимы пути Твои, Господи, и еще менее понятны те дебри, в кото­рых блуждают мысли наших властей. И вот за опасным шпионом захлопнулась дверь. На этот раз - крепко. Вот так фунт изюма! Чего-чего, но этого я не ожидала.

    Увы! Мне пришлось сдать в архив не одну и не две из своих иллюзий...

    Ночью привезли меня в Карасук. Втолкнули в ка­кое-то помещение, которое могло быть как тюрьмой, так и багажным отделением. Скорее всего, это оно и было. За стеной с грохотом и пыхтением сновали поезда. На вторые сутки я совсем ослабела от голода и жажды и стала стучать в дверь. Наконец дверь от­крылась.

    - Чего стучишь?

    - Когда же в конце-то концов меня накормят?

    - Пусть тебя твой Гитлер кормит!

    Хлоп! Дверь закрылась. При чем тут Гитлер?

    На третьи сутки мне дали ломоть хлеба и кружку воды. В тот же день со спецконвоем посадили в поезд и повезли. Куда? Я не спрашивала, все равно не ска­жут. В служебном вагоне тесно, но терпимо, зато при посадке в другие вагоны происходило нечто уму непо­стижимое.

    Приехали в какое-то место, на первый взгляд пока­завшееся загородным курортом, а впоследствии ока­завшееся тюрьмой.

    Большая деревня раскинулась на слегка холмистой местности. Немощеные, но широкие улицы. Песок, много песка - ветер подымает его тучами. Разбитый, скрипучий автобус везет нас за город. Несмотря на слабость от голода и все усиливающееся недомогание, с любопытством смотрю на ландшафт.

    Редкий, но очень красивый сосновый бор. Кряжи­стые, кудрявые деревья со стволами медово-оранже­вого цвета поражают своим веселым видом. В стороне сверкает зеркало какой-то реки. Я была далека от мысли, что это Обь, но оказалось, именно так.

    Не успела я насладиться красотой пейзажа, как горькая действительность заставила меня спуститься с неба на землю, больше того - во двор Барнаульской первой тюрьмы.

    Как это было дико! Нечто средневековое, омерзи­тельное. Неужели я - и вдруг в тюрьме? Что бы сказал на это мой отец? Страшно? Нет! Стыдно? Ничуть! Я испытывала лишь брезгливость и омерзение с при­месью негодования.

    Часа два, а может и больше, стояла я в тюремном дворе. Затем конвоир откуда-то вынырнул, и после целого ряда формальностей мы опять очутились по ту сторону тюремной стены.

    Мы шли пешком другой дорогой, вернее тропинкой, и, выйдя на пыльное шоссе, сели на попутную машину и вернулись в город. Втиснулись в автобус, осыпае­мые бранью пассажиров:

    - Вишь, фараон, ему, знать, можно - так он и бабу свою без очереди сажает!

    Поехали в город, где имелись мостовые и тротуары, хоть и дрянные, но все же мощенные кирпичом или щербатыми цементными плитами. Теперь я знала, что город этот и есть Барнаул. При всем моем неудовле­творительном знании географии Сибири, я помнила, что здесь когда-то, еще до моего рождения, стоял пехотный полк, в котором мой дядя Вася ведал пуле­метной командой.

    Внезапно мои размышления были прерваны - мы приехали. Я немало удивлена, узнав, что это военный трибунал.

    Примерно неделю сидела я в одиночке – довольно просторной камере без окна. Свет вспыхивал лишь на краткий миг, когда открывался волчок. Несколько мгновений - и снова тьма.

    Я так и не сумела разглядеть своей комнаты. Кажет­ся, стены были из бурого пористого камня, пол тоже каменный. Потолок довольно высокий. Где-то были дыры, из которых появлялись крысы. Слышалось шур­шание и изредка - писк, когда я на них натыкалась. Кровать была железная, без тюфяка и без досок. Их заменяли железные полосы, переплетенные на манер лыка в лукошке. Крысы на кровать не влезали. Когда включали свет, то я успевала заметить, что все стены исцарапаны надписями «Я не виновен!», повторенными множество раз.

    Откровенно говоря, эта неделя в темной одиночке военного трибунала оказалась самым светлым пери­одом на протяжении ближайших лет. Невероятно, но это так. Отношение ко мне было вполне человеческое. Утром давали кружку теплой воды и кусок хлеба, ко­торый я без труда съедала в темноте, затем меня вы­пускали на оправку во двор - не тюремный, а скорей, хозяйственный. Я должна была опорожнить и сполос­нуть парашу, оправиться и помыться. И никто меня не торопил. Дни стояли жаркие, летние, хотя был ко­нец августа. Я раздевалась и, оставаясь в одних трусах и майке, принимала душ: мылась, плескалась и обсы­хала на солнышке, иногда до полудня, пока совесть мне не подсказывала, что пора и честь знать. Тогда я, прихватив парашу, шла к зданию в свою одиночку. Солдат впускал меня, и я шла прямо к кровати, стелила под ребра телогрейку и рюкзак, под голову - сапоги и предавалась воспоминаниям, наслаждаясь одиноче­ством. Оно меня нисколько не угнетало, но давало возможность отдохнуть душой и телом.

    Категория: История | Добавил: Elena17 (23.09.2016)
    Просмотров: 73 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 503

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru