Русская Стратегия


      Цитата недели: "Если оскудевшая душа человека или его подорванный разум не находят уже благословения даже для Отечества - то это значит, что такой человек не способен ничего любить горячей, самоотверженной любовью."
(Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [784]
Русская Мысль [148]
Духовность и Культура [144]
Архив [421]
Курсы военного самообразования [18]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 24.
    http://klin-demianovo.ru/wp-content/uploads/2015/10/AnD-s8TiW-o.jpg
    Все с начала до конца было нелепо. Прежде всего, было невыносимо стыдно, особенно поначалу, идти под конвоем по улице. То есть стыдно не столько мне, сколько всем встречным: стыдно смотреть, как шесть, а то и десять здоровых, молодых мужчин ведут с вин­товками в руках и с собаками дюжину или две полу­живых, истощенных женщин... Оттого стыдно, что где-то на фронте такие же вот солдаты грудью своей защищают родную землю, а хозяева этой земли сажа­ют их матерей, жен, сестер, даже бабушек (!) в тюрь­му, и такие же, как они, солдаты - тьфу, пропасть! -водят под конвоем этих самых женщин...

    Мы работали ночью. Мы не отдохнули и снова идем работать в надежде поесть хоть каких-нибудь овощей. Много ли толку будет от нашей работы? А ведь те ше­стеро солдат, молодых, сытых, здоровых, возьмись они за лопаты, то сделали бы в 7-8 раз больше нас, и притом шутя...

    Нас сопровождают четыре собаки - сытые, гладкие. Если бы то, чем кормят этих собак, дали нам! Наверное, смерть, которую мы все ощущаем за своими плечами, надолго бы отступила от нас. Но нет: собаки - сыты, а мы? Нелепость, какая нелепость!

    Но случаются и комичные моменты.

    Ведут нас как-то мимо детей: девчушка лет четырех хлопает в ладоши и кричит радостно:

    - Собачка, собачка!

    Ее старший брат говорит с видом превосходства:

    - Дула! И вовсе это не собака, а милиционель...

    Не так уж нелепо, как могло бы показаться! Собака - друг человека. А эти собаки натасканы на человека. Нет, это не собаки.

    И все же эти дни - осень 1943 года - были, пожа­луй, не так уж и плохи. Прежде всего, была цель, ради которой стоило нести двойную нагрузку. Затем - это шло мне на пользу. В овощах содержались витамины и минеральные соли.

    Одним словом, я прямо на глазах оживала! А затем... Когда под ногами земля, мягкая, душистая, а не захарканный грунт лагерной зоны; когда видишь перелески и вдали горизонт, а не колючую проволоку; когда в небе птицы - символ свободы, пусть это галки, грачи, но все же вольные птицы! Это очищает душу от «окалины».

    Что ж, тогда можно даже не замечать солдата с винтовкой и собаку, натасканную на людей.

     
    - 204 -

    Между нами - горы и моря...

    Оказывается, и в неволе поют, когда тюремщики этого не запрещают. Во время работы в поле петь не запрещалось. Правда, пели главным образом те, кто помоложе, и «рецидив» - рецидивисты, уже объез­дившие много тюрем, как у них говорится, «Крым, Рым, медные трубы и чертовы зубы». Репертуар был не очень изысканный, но все же кое-какие из песен мне даже нравились. Чаще всего пели о постройке Беломорканала. Обычно слово «Беломор» ассоции­руется с папиросами, а вот мне всегда вспоминается тюрьма. Начинается эта песня, как и большинство тюремных, с обращения к воле:

    Ах, волюшка, милая воля!

    Как счастье далеко мое...

    Свободы мне больше не видеть,

    В тюрьме умереть суждено.

    Знакомая картина этапа:

    Вот слышно - этап собирают,

    По камерам крики идут:

    «Ох, братцы, куда отправляют?»

    «Поедем, куда повезут...»

    Как известно, «все начинается с дороги», а поэтому:

    Дорогу построили быстро,

    Дорога крепка и сильна...

    Как много костей на дороге!

    Вся кровью она полита!

    Что поделаешь, так создаются или, во всяком слу­чае, начинаются все великие новостройки. И заканчи­вается песня выводом, по-моему, весьма спорным:

    За кровь уркагана и вора

    Достанется счастье другим...

    В царских тюрьмах политические создавали и рас­певали множество содержательных, за душу хватаю­щих песен, хоть, понятно, процент политических был не так уж велик и в Сибирь чаще попадали за грабеж, поджог, убийство, конокрадство... В мое время про­цент политических был просто потрясающим. Безус­ловно, были среди них и поэты, и композиторы, но те, кто остался в живых... Наверное, о них в свое время мог бы сказать Тарас Шевченко: «От Бессарабии до финна, на всех наречьях все... молчат». Тут не запо­ешь... А поэтому песни были в ходу главным образом сентиментально-воровские, обращенные к матери, о которой эти самые рецидивисты, находясь на воле, почему-то обычно и вовсе не вспоминают:

    Здравствуй,мать!

    Прими поклон от дочки.

    Или от сына - зависит от того, кто поет.

    Пишет дочь тебе издалека.

    Я живу, но жизнь разбита,

    Одинока и нищенски бедна.

    Затем - позднее, но, боюсь, не очень искреннее рас­каяние, что не слушалась доброй, терпеливой, всепро­щающей матери, и в конце - прощание:

     
    - 206 -

    Жалко мне, что брата не увижу,

    Ведь его так нежно я люблю...

    А тебе, моя родная мама,

    На прощанье крепко руку жму.

    Эта песня, хоть и тюремно-сентиментального харак­тера, все же находила путь к моему сердцу: хотелось верить, что где-то и у меня есть брат, мать... А вот ра­зухабисто-тюремные скользили мимо, не задевая души.

    Не плачь, моя мама,

    Не плачь, дорогая!

    Живи ты, родимая, одна!

    Меня присосала

    Тюремная решетка,

    Я с волей распрощался навсегда!

    Что ж, может, и я распрощалась навсегда, но в этом нет моей вины. Ну а песни тех, для кого тюрьма - дом родной, были мне противны и ничего, кроме отвраще­ния, не вызывали.

    Таганка - я твой

    бессменный арестант...

    Таким туда лишь и дорога!

    Грустные же песни, даже и тюремные, я пела охот­но. Особенно когда в них описывают родную природу, дом, семью.

    Не для меня весна прийдет,

    Не для меня Дон разольется,

    А сердце радостно забьется

    Восторгом счастья

    Не для меня!

    Не для меня текут ручьи,

    Текут алмазными струями!

    А дева с ясными глазами,

    Она цветет

    Не для меня!

    Не для меня Пасха прийдет,

    К столу родные соберутся:

    «Иисус Христос воскрес!» -

    Польются, нет, звуки те

    Не для меня!

    А для меня - жестокий суд.

    Осудят сроком бесконечным.

    Возьмет конвой нас бессердечный

    И отведет прямо в тюрьму.

    А для меня - одна тюрьма.

    Тюрьма холодная, сырая...

    Сойдусь с народом заключенным...

    Там пуля ждет давно меня.

    Но больше всего нравилась мне песня на стихи Пушкина «Сижу за решеткой в темнице сырой...». За­канчивалась она словами, которых нет у Пушкина, -ответом узника «орлу молодому»:

    «Нельзя мне, товарищ, с тобой улететь!

    Весь век суждено мне в тюрьме просидеть...

    Закованы ноги и руки в цепях,

    Нет света уж больше в потухших очах...»

    Отчего-то при звуках этой песни мне вспомина­лась Ира, мой лучший товарищ юных лет. Жива ли она «там, где за тучей синеют моря»?

    Будто чуяло мое сердце, что как раз в эти сентябрь­ские дни она боролась со смертью. И между нами -горы, моря, решетки и смерть! Только в ином облике.

     

    Колумбово яйцо*

    Допустим, я могу есть сырую картошку. Это очень хорошо, и поэтому я могу уделить хотя бы 100-150 граммов хлеба Вере Леонидовне из моей пайки. Но это не то, что ей так надо. Ей нужна также картошка, турнепс... Но как их пронести через вахту? О том, чтобы спрятать где-нибудь под одеждой, и думать нечего, ведь солдатам из псарни тоже несладко жи­вется, и то, что они у нас находят, забирают себе, а поэтому шмонают с особым остервенением.

    Но голь на выдумки хитра. Изобретение мое было проще «колумбова яйца». Крышка от консерв­ной банки, пробитая гвоздем, превращается в тер­ку, а несколько кусочков марли (на нее в цехе на­шивали вату в шапки) - в мешочки.

    Работая не разгибая спины на копке картофеля, я уходила далеко вперед, после чего можно было присесть и отдохнуть немного, пока меня догонят выбиралыцицы - три-четыре женщины, выполняю­щие более легкую работу. Они выбирали картошку из земли в ведра, а затем ссыпали в мешки. Ну а я свой отдых использовала так: накопав про запас большую делянку, присаживалась отдыхать и при­нималась за дело. Обтерев (а иногда и облизав) кар­тофелину, я натирала ее на самодельной терке, от­жимала сок (и выпивала его), а мезгу складывала в мешочки, понемногу в каждый - так, чтобы он ос­тавался плоским, - и рассовывала их под одеждой, прямо на тело. Весь день я находилась как бы в ком­прессах.

    Откладывать эту процедуру на последний час ра­боты было рискованно: к вечеру псари особенно внимательно на нас смотрели, чтобы облегчить себе задачу - шмон. И как ни щупали меня на вахте, ни разу я не засыпалась! Будь они более наблюдатель­ны, может, и удивились бы некоторому несоответ­ствию моей худобы и «пышности бюста». Впрочем, чаще прятала я добычу на животе. Водянка была на­столько распространена, что на отвислые животы внимания не обращали.

    Пожалуй, грех утверждать, что Бог мне помогал... Как-никак, это была кража. Тут уместней было бы обратиться к языческому богу, покровителю торгов­ли и кражи Гермесу. Но, так или иначе, совесть у меня была чиста. Зато как радовалась Вера Леонидов­на! Со слезами на глазах она прижимала к груди мок­рые теплые мешочки с почерневшей мезгой, в кото­рой заключалась жизнь ребенка и надежда матери. Все же, может быть, не Гермес мне помогал?

     

    Турнепс и старые знакомые

    Позже, когда задул холодный ветер и стал перепа­дать снежок, нас стали гонять на турнепс и капусту. Турнепс - растение кормовое, поэтому вахтеры на него не очень зарились и позволяли иногда проно­сить в зону два-три турнепса, а то и больше. Особен­но когда нам разрешали брать с собой котелки. Дни стояли сырые и холодные, мы работали весь день в поле на ветру, и если мы рубили капусту, то нам ва­рили иногда котел капусты с турнепсом. Тогда это ка­залось божественным лакомством, особенно когда хоть немного посолено!

    И тут мне пришлось еще раз столкнуться с мало­летками. На сей раз - мальчишками. Их барак нахо­дился в той же зоне, но был отгорожен. Но разве для них это препятствие? Они вынимали доску в уборной (она стояла на границе и, как бог Янус, смотрела в обе стороны) и очень часто шныряли повсюду, прак­тикуясь в краже, а при случае - и в грабеже. Такого рода практика всегда входит в программу воспитания малолетних преступников, ведь выходят они из этой колонии уже вполне великовозрастными и к тому времени должны быть вполне многоопытными. Я все это знала, но второпях пренебрегла предосторожно­стями и прямо с вахты поспешила в барак доходяг к Вере Леонидовне.

    Пробегая мимо той уборной, что находилась на границе с зоной малолеток, я внезапно оказалась в кольце этих маленьких, еще по-детски озорных, но уже по-взрослому опытных мальчишек. Не знаю, ма­мин ли ангел-хранитель подсказал мне единственно правильный ход в этом турнире, или просто голос предков, которым часто приходилось принимать мол­ниеносные решения, но я швырнула один турнепс шагов на 10-12 от себя и, когда вся стая ринулась за ним, отскочила к стенке барака, опустила котелок у подножия стены, скинула телогрейку и встала в оборонительную позу.

    Бокс я не изучала, зато с фехтованием была знако­ма и понимала, что более длинное оружие - преиму­щество, если не допускать сближения. Мои руки были длинней, и била я в нос, но все же признаюсь, что так и не выяснила, каким чудом мне удалось до­вольно долго от них отбиваться. Затем они всей стайкой, как воробьи, упорхнули тем же путем, че­рез нужник. Очевидно, на чужой территории были недостаточно смелы.

    В окрестностях Новосибирска много полей (именно полей, а не огородов) было занято капустой. Осенью 1943 года многие и более ценные культуры не успе­ли убрать, и они ушли под снег. Но мы продолжали убирать капусту: город рос, как на дрожжах, а с пи­танием дело было туго. Трудно вообразить, до чего холодно работать в поле, будучи голодной и разде­той, вдобавок без отдыха, ведь я продолжала ночью работать в цеху. Впрочем, тем, кто ходил на капус­ту, выдали валенки.

    Работа в поле закончилась: выпал слишком глубо­кий снег. Я весь день «топтала» капусту в хозяйствен­ной зоне, отделенной от лагеря специальной вахтой. Там были склады, пекарня, конюшни и свиноферма.

    В машину, похожую на огромную мясорубку, бро­сают кочаны капусты. Машина приводится в движе­ние моторчиком, и нашинкованная капуста дождем сыпется в огромный чан, вделанный в землю. Вер­ней, это бетонированный подвал, обшитый досками. Двух заключенных спускают в такой чан. Они в ре­зиновых ботфортах. И весь день разравнивают ви­лами и уминают капусту, сладкую, сочную...

    Беда только, что за весь день нас ни разу не вы­пускают из ямы. Капуста от этого становится более пикантной... С тех пор я отношусь с недоверием к капусте, заготовленной таким способом в большой таре.

    Очень утомительная и неприятная работа. Как ни уворачивайся, а до вечера успеешь промокнуть на­сквозь от падающей сверху капусты.

    Зато Вера Леонидовна чувствовала себя с каж­дым днем лучше и становилась увереннее в том, что ребенка она - всем чертям назло - сохранит!

    Как-то Тамара Камнева сделала мне замечание за то, что я так долго уже хожу в поле и ни разу не от­дала калым бригадиру Мадаминову - из тех овощей, что приношу в зону.

    Я очень удивилась и сказала, что себе самой я ни разу ничего не приносила. Когда удается принести овощи, то даю их приятельнице - беременной, очень истощенной и находящейся на краю гибели. Мне казалось, это так просто понять. Кажется, она мне не поверила.

    А вот я ей верила, просто потому, что привыкла верить, даже когда она говорила вещи совсем не­правдоподобные.

    Она была любовницей бригадира, и, собственно говоря, ее норму - 50 шапок - просто раскладывали на других, а она шила на машинке «налево» и зарабо­ток делила с Мадаминовым. Из-за этого машинка всегда была занята и многое приходилось делать вручную. Однако она не хотела признать свою бли­зость с бригадиром и, когда стелила в цеху под сто­лом постель на двоих, говорила:

    - Вы Фрося, не подумайте чего-нибудь! Мы с ним как брат и сестра. Он такой благородный, деликат­ный. Это такое утешение - знать, что у тебя есть бескорыстный друг!

    И я никак не могла взять в толк, почему все ржали, как лошади, когда я утверждала:

    - Они как брат и сестра, просто иметь бескорыст­ного друга - такое утешение!

     

    Это - «аминь» рабов

    Как-то вечером мне объявили:

    - С завтрашнего дня ты у нас не работаешь. Но­чью отдыхай, а утром в семь часов выйдешь на раз­вод.

    Чего и следовало ожидать... Разумеется, Мадаминов не то что Витюшка Рыбников - тот за калымом не гнался. Впрочем, я не имела права обижаться: хоть и работала с двойной нагрузкой, но за эти три месяца значительно поздоровела. Я была худа, очень худа, но это уже не была худоба, наводящая на мысль о привидении, вышедшем из могилы и готовом туда вернуться. Так имела ли я право находиться не там, где, выбиваясь из сил, работали тысячи и тысячи таких же, как я, заключенных?

    Пришлось опять поселиться в бараке Феньки Бо-родаевой. Опять полная невозможность раздеться, разуться, подсушить одежду и обувь... Опять над­садная брань, густым облаком висящая в воздухе... Опять грязный, циничный разврат, не имеющий ни­чего общего не только с любовью, но даже просто со случкой, каковая является естественным биологическим актом, цель которого - продолжение рода.

    Мое счастье, что я умею работать и любую рабо­ту способна полюбить. Когда стараешься усовер­шенствовать старые пути и изыскивать лучшие, каж­дая работа становится творчеством, а творчество -синоним радости. И все же очень уж безрадостной и мучительной была работа строителя в ту зиму 1943-44 годов.

    Подчиняясь инстинкту самосохранения, каждый, сберегая свои силы, старался работать как можно меньше. Я не имею права осуждать их. У них была семья, а следовательно надежда в нее вернуться, и они имели право цепляться за жизнь. Хозяин бе­режет свою рабочую скотину, так как в случае ее смерти нужно покупать другую. Фараоны и те были не заинтересованы в смерти своих рабов, ведь что­бы добыть новых, надо идти на врага и выиграть войну. А у нас в новых и новых партиях невольни­ков недостатка не было!

    Может быть, действительно, человек - величай­шая наша ценность, но люди вообще - это такая мел­кая пыль и запасы ее так легко пополняются, что ни­кому и в голову не придет ею дорожить!

    Самое мучительное - это процедура доставки ра­бочей силы к месту работы.

    Утро. Еще темно. Лишь яркие юпитеры на вахте режут глаза. Какой жуткий вид у всех этих худых, из­можденных привидений, которые тянутся к вахте.

    Бригада за бригадой выстраиваются по пять в ряд, в затылок, одна за другой. Бригадиры с фанерами в руках выстраивают своих бригадников, сверяя «на­личное поголовье» с тем, что значится в списке на фанерке.

    Нарядчики мечутся, проверяя готовность бригад к выходу, коменданты шныряют по баракам, выгоняя тех, кто не вышел, даже больных. После развода их проверят.

    Кого врач освободил от работы, отпустят в барак, а тех, кто официального освобождения не имеет, погонят сначала в шизо, где они получат штрафной паек, а потом под усиленным конвоем на работу в песчаный или каменный карьеры.

    Кто замечает трагедию букашки, попавшей под ко­лесо? А таких много, ведь врач имеет право освобо­дить от работы лишь известный процент, а болеют доходяги не по процентам.

    Наша бригада подходит к первым воротам. Они открываются, и мы, построенные пятерками, входим во дворик. Ворота закрываются. Мы в своего рода «шлюзе», где нас внимательно проверяют, осматри­вают, если надо - обыскивают, а иногда куда-то уво­дят. Затем открывают те ворота, что выходят на волю, и опять нас пересчитывают.

    Мы - во власти конвоиров.

    Сколько долгих горьких лет приходилось мне, на­чиная свой рабочий день, выслушивать эту молитву!

    - За всякое невыполнение приказания конвоя -шаг вправо, шаг влево - конвой применяет оружие без предупреждения! Ясно?

    И мы должны были отвечать дружным хором:

    - Ясно!

    Это -«аминь» рабов.

    Сколько доходяг поплатились жизнью за попытку поднять на улице какую-нибудь корку, огрызок или окурок, только оттого, что голод заставляет забывать слова молитвы...

     

    Муравейник призраков

    Сибирская зима в радость человеку сытому, поев­шему пельменей, одетому в шубу и шапку-ушанку, пимы и рукавицы-шубенки. Когда же ты истощен до предела и идешь на работу, похлебав рататуй из ры­бьих костей и черного капустного листа, и на тебе бушлат, в котором вместо ваты очески хлопка с ко­робочками от семян, на руках тряпичные варежки, а на ногах ЧТЗ...

    Метели, слава Богу, бывали нечасто, зато мороз стоял все время градусов 30-35. Яркое, светло-голу­бое небо; снег в тени чуть лиловый, а на солнце золо­тисто-розовый. Даже дымки из труб подымаются пря­мо в самое небо, будто говорят о том, что здешний народ, сибиряки, должен быть крепким, мужествен­ным. А как глянешь на эту вялую, унылую толпу, этот муравейник призраков - оторопь берет!

    Наш лагерь - строительный, и поэтому до зоны оцепления площадью в несколько километров, на ко­торой шло строительство военных заводов и жилых корпусов-казарм, идти недалеко, но эта «прогулка» была очень мучительна. Процессия растягивалась на целый километр, и трудно было перейти через желез­нодорожное полотно, по которому почти непрерыв­но следовали один за другим поезда с воинским сна­ряжением и материалами в огромных контейнерах американской упаковки с голубой звездой. Стоило остановиться, чтобы пропустить эти бесконечно длинные поезда, как опять начинался счет и пере­счет всех рабочих, а когда он подходил к концу, опять появлялся эшелон.

    Наконец мы у ворот зоны. Тут нас считают в по­следний раз. Расходимся бригадами по объектам, каждый из которых обнесен колючей проволокой.

    Откровенно говоря, это строительство меня оше­ломило своей грандиозностью и первобытностью. Куда ни глянь - здания, еще недостроенные, но в них уже работа идет полным ходом. Груды мусора, горы строительных материалов и запах грушевой эссен­ции, столь свойственный заводам, изготавливающим боеприпасы.

    Бросались в глаза толпы людей: серые, худые, с землистыми лицами, все похожие друг на друга и каждый в отдельности - на нелепое огородное чучело. Кое-где имелись транспортеры и лебедки, реже - краны, но они стояли: не то по причине неис­правности, не то не были подключены к источнику питания, не то... Зачем механизмы, когда есть тыся­чи, десятки тысяч рабов?

    И - строили, даже быстро. Только при возведении пирамид, должно быть, применялось больше техни­ки.

    10 часов. Поверка. Все бригады, работающие на данном объекте, должны выстроиться во дворе объекта. Даже тот, кто успел умереть, должен явиться на поверку. Его привозят в тачке, пристра­ивают к шеренге. Знай порядок, жмурик!

    Но привозили его уже раздетого почти догола. Как ни изодраны были его лохмотья, но кто-то, еще жи­вой, в них кутался: холод - второй после голода враг. И все же на развод он пришел на своих ногах и до объекта дошел. Если бы ему дали этот день отдох­нуть, то не лежал бы он тут на тачке...

    Наш объект - авиационный завод имени Чкалова. Там изготавливают моторы для самолетов. Эти мото­ры на особых установках проходят проверку, разу­меется, без глушителя.

    Даже тот, кто далек от законов физики, знает, что звук - это колебание воздушных волн. Все кругом колеблется, да как! Кажется, что стены качаются, небо пляшет и земля дрожит, как в лихорадке. Череп раскалывается, а мозг в черепе как масло в маслобойке. Весь день объясняемся, как глухонемые. Да, рев моторов - это тоже своего рода пытка.

    Все стройматериалы, даже на пятый этаж, таскали мы по обледенелым трапам, довольно широким -в три доски: на боковых были прибиты планки, а средняя гладкая, так как раствор - даже на верхние этажи - мы катали в железных тачках, и в мороз надо было гнать тачки бегом.

    Вместо перил - тонкие рейки или просто веревки, и движение по трапам - в обе стороны, так что при­ходилось разминаться.

    Чаще всего я катала такую железную тачку с ра­створом. Вверх ее катить было очень тяжело, но вниз трудней и опасней, ведь навстречу шли люди с грузом, а на моих ногах были ЧТЗ на деревянных подошвах.

    Да, четезухи стоят того, чтобы их увековечить в назидание потомству. Изготавливали их из старых автопокрышек Челябинского тракторного завода, откуда и название, а подметки прикрепляли деревян­ные. Было в них невероятно холодно и скользко. В довершение ко всему были они тяжелее, чем кан­далы.

    Тот факт, что, несмотря на все это, еще сравни­тельно небольшой процент доходяг являлся на де­сятичасовую поверку в тачках, просто граничит с чудом!

     

    В «шишках» - спасение

    В первые же дни я обратила внимание на одну дев­чонку, которую просто нельзя было не заметить. На вид было ей лет 18-20, хотя трудно определить возраст, когда имеешь дело не с человеком, а с комком обнажен­ных нервов!

    Она тоже катала тачку с раствором, и каждый раз, когда она хваталась за ручки тачки, сердце у меня замирало. Хрупкая, с виду слабенкая, бледная от на­пряжения Галя, казалось, рухнет на трапе или сорвет­ся с него, и просто не верилось, что она может спра­виться с такой тяжестью. На работе я с ней не загова­ривала: она была на пределе и каждое слово могло вызвать взрыв или, что еще хуже, срыв, а на такой опасной работе это слишком рискованно.

    В зоне мы с ней находились в разных бригадах, в разных бараках и не встречались вовсе. Но даже на земле тесно, а в тюрьме и подавно, так что мы все-таки встретились. А помогли этому клопы. В наших бараках производили дезинсекцию - морили клопов серным га­зом. И случаю угодно было, чтобы мы очутились ря­дом, ночуя в клубе.

    Когда я пришла, то скамейки и более теплые места на полу были уже заняты, но все же я устроилась не­плохо: рядом со мной не было щелей. Галя подошла, уселась возле меня на голый пол и заговорила так, будто мы только что прервали разговор:

    - Значит, тебя тоже обворовали...

    - Э, пустяки! Сапоги сразу украли, а больше у меня и воровать-то нечего.

    - А у меня была кофточка и юбка шерстяная. При­готовила на волю: мне через две недели освобож­даться. Вот их и украли. Из мужского барака - там, где урки. Их староста (он-то знает кто!) наказал мне передать: «Пусть, мол, со мною переспит, и я велю от­дать...» А ну его!

    Тут она передернула плечами.

    - Я, знаешь ли, не целка: невинность еще в мало­летках потеряла - так просто, чтоб быть, как другие. Говорят, если любовь, то это восторг неземной, что ли. А у меня без всякой там любви - одно отвращение и боль, больше и не пробовала. Но не в этом дело, я просто знаю, что обманет и продаст начальству. Возможно, у них так и договорено: попутают, а для них это предлог: «Пусть еще исправляется! Раз дур­ного поведения, то недостойна на воле жить!» А мне лишь бы на волю... Не беда, что я в тюремной юбчон­ке - заработаю!

    И она гордо тряхнула головой.

    Тут я впервые заметила, что Галя очень миловид­ная девчонка с мягкими, пепельного цвета, волнисты­ми волосами, карими глазами и правильными чертами осунувшегося лица.

    Но она как-то вся словно поникла, потемнела и, опустив голову, продолжала:

    - А если не выпустят... Ну, тогда мне вообще ниче­го больше не понадобится!

    Она сидела рядом со мной в мокрой и перепачкан­ной раствором одежде и дрожала мелкой дрожью. Мне стало ее жалко. У меня было немного стружек, которые я раздобыла в столярке. Я пододвинула стружки в изголовье, застелила своей байкой, затем скинула телогрейку, постелила ее на пол и сказала:

    - Холод здесь собачий! Ложись рядом и укроемся вдвоем твоим бушлатом. Вдвоем теплее...

    Она легла рядом, сбросила свой бушлат, и мы им укрылись. Откровенно говоря, я схитрила: в темноте она не заметила, что я ей уступила весь запас стру­жек и укрыла ее получше, стараясь своим телом со­греть ей спину.

    Так мы лежали некоторое время. Ее продолжала бить дрожь. Вдруг Галя повернулась ко мне и загово­рила шепотом.

    - Ты знаешь мою фамилию?

    - Ну, знаю. Антонова.

    - Антонова-Овсеенко. Ты, я слышала, из Румынии. Тебе это имя ничего не говорит. Так вот, я тебе ска­жу: мой отец был нашим полпредом в Испании, то есть в Барселоне, в той части Испании, что боролась с Франко. Тогда было две столицы: у Франко - Севи­лья, а у республиканской Испании - Барселона. Мад­рид как бы в стороне. Я была тогда совсем малень­кой, но у нас так много об этом говорили, что я все-все помню. Папа... он был очень хороший че­ловек! Он делал все, что мог, но Муссолини и Гитлеру, то есть Италии и Германии, легче было помогать фашистской Испании, чем нам - коммунистической. Разве папа был виноват, что победил Франко? Нет, сто раз нет! Но разве Сталин с чем-нибудь считался? Он всех и во всем подозревает и всегда находит при­чину, чтобы погубить тех, кого подозревает. Если у кого-нибудь кругом успех и повсюду удача, как у Тухачевского и Блюхера, значит, они собираются его спихнуть с престола. А если неудача, значит, на­рочно. Желают, мол, расшатать его устои. Одним словом, все и всегда виноваты, а виновным нет поща­ды! И обвинений не предъявляет, и оправданий не выслушивает... Он жесток и беспощаден! О, до чего же безжалостен и жесток!

    Тут она начала так метаться, что я едва успевала ее укрывать бушлатом.

    - Это неправда, что его расстреляли! И брата. При­говор был вынесен, но не приведен в исполнение. Папа и брат - оба живы! Они в Караганде. У папы нет права переписки, но я два раза получала от него записки. Ведь есть добрые люди среди тех, кто нас угнетает! Папа упросил, и кружным путем я дважды получала от него весточки. Я его почерк знаю! Гово­рят, мама умерла в тюрьме от горя. Это я узнала еще тогда, когда была в детдоме. Но от горя не умирают, ведь я жива! Умерла она от истощения и болезни, она всегда была слабого здоровья. Я говорю: «когда была в детдоме». Но это был особенный детдом: там были такие, как я, дети репрессированных родите­лей. Сколько их было тогда, таких детей, в тридцать седьмом - тридцать восьмом! Но к нам добавили трудновоспитуемых, врожденных кретинов и мало­летних преступников. Все эти категории так перета­совали, что ничего нельзя было понять! Потом была комиссия, которая отделила слабоумных в спецшко­лы, а всех остальных - в колонию. Как я плакала! Да не я одна, а все дети - те не сужденные дети репрес­сированных родителей. Но что мы могли доказать слезами? Вот и оказались малолетними преступника­ми, не совершив преступления. Мы ждали: вот испол­нится нам по 16 лет, дадут паспорта и пойдем в ре­месленные училища, ФЗУ, в мастерские. Я хотела быть токарем по металлу, фрезеровщиком. И вот ис­полнилось мне 16 лет... Меня вызвали, оформили... Я так радовалась! А оказалось - перевели в тюрь­му... Якобы в малолетках я плохо себя вела! Весь год я работала и училась, а как исполнилось семнадцать, так сюда, «до особого распоряжения». Потом сказа­ли - два года.

    Она кинулась ничком и застонала:

    - Я не могу больше, не могу! Мне тринадцати лет не было! Я была ребенком, имела право на детство! А так - кто я? Сирота, у которой отобрали живых ро­дителей! Преступница, которая не совершала преступления! Детство прошло в тюрьме, юность тоже. На днях мне пойдет двадцатый год... Я хочу на волю! На волю! Я не переживу, если и теперь что-нибудь придумают. Вызовут и скажут: «За антисоветские высказывания - еще десять лет». До тридцати годов... Раньше я молчала, только работала, как проклятая, стиснув зубы, из последних сил. Но я чувствую, что все это ни к чему! Мою судьбу решают те, кто вершит политику... Что я? Пылинка, которая кому-то мешает!

    Я не знала, что бы такое ей сказать, не причинив боли и, главное, не повредив ей. Любые слова уте­шения могли быть истолкованы именно как антисо­ветские. Все как будто спят, но кто знает?

    Еще не зная, до чего близка к истине, я подсозна­тельно чувствовала, что, когда предательство объявлено добродетелью, оно не знает предела. Со­знавая свою беспомощность, я только гладила ее по голове, как ребенка, и кутала в бушлат.

    - Я даже пошла на гадость, на предательство, за ко­торое мне стыдно, - всхлипывала она. - Подала заяв­ление: просилась на фронт, на передовую санитар­кой или в окопы - все равно. Сказала, что хочу искупить вину отца. Отца, который ни в чем не вино­вен! А мне даже не ответили... Могла бы раненых с поля боя выносить, я - сильная! Лучше бы я умерла за что-нибудь имеющее смысл. А так? Нет, дальше так жить я больше просто не в силах!

    Постепенно она утихла. Катать тачку с раствором по трапу - это хоть кого сломит. И мы уснули: обе озябшие, несчастные. Но ей было хуже...

    Проснулась я еще очень рано: на голом полу, в не­топленом помещении не разоспишься! Телогрейка была подстелена под Галей. Я укутала ее получше и ушла в одной гимнастерке. Чтобы согреться, раз­гребала занесенные снегом дорожки. Затем сходила за хлебом и супом. Когда вернулась в клуб, Гали уже не было. Ко мне подошла очень симпатичная незна­комая дама:

    - Галя просила поберечь и передать вам телог­рейку и этот платок. Боялась тут оставить. Народ такой: недоглядишь - и уведут... Очень вас благода­рила за то, что вы ее обогрели. Она ершистая: ни с кем словом не обмолвится!

    Так состоялось мое знакомство, в дальнейшем пе­реросшее почти в дружбу, с Эрной Лейман, имев­шей немалое влияние на мою судьбу.

    К добру или к худу, и сегодня не могу с уверенно­стью сказать. Моя жизнь складывалась так, что, ког­да все, казалось, идет превосходно, очередной удар сбивал меня с ног. Но лишь только я задавала себе вопрос, за что на меня все шишки валятся, то оказы­валось, что в этих «шишках» - спасение.

    ...Хилый рассвет захлебнулся в морозном тумане, насыщенном дымом. Оседающий иней был серым. Дышалось как-то особенно тяжело. И на душе было так же серо, холодно и душно.

    Жаль было Галю, которую я с той самой ночи в клу­бе больше не видела: такие в минуту отчаяния и на пулю нарвутся, и голову себе разобьют, бросившись с верхнего этажа. Я бы хотела вселить в этот комок нервов немного надежды, так как предвидела, что ее на волю не отпустят, ведь труднее всего помиловать того, перед кем виноват!

    Жаль было и Веру Леонидовну, которой я теперь не могла уделить даже маленькой доли своей пайки. Бе­ременность подходила к концу. Выдержит ли она роды? Выживет ли ребенок?

     
    Повивальная бабка для свиней

    Подошла очередь нашей бригады: первые ворота за нами захлопнулись. Мы - в «шлюзе»...

    - Керсновская! Кто здесь Керсновская?

    - Керсновская - я! А в чем дело?

    - Скажите, вы можете принимать поросят?

    - Что? Кого?

    - Поросят... Можете принимать поросят?

    - Ничего не понимаю... Какие поросята? Где?

    - Ну, свинья разродиться не может. Вы говорили... в личном деле записано, что учились в ветеринарном.

    Так прямо с вахты я попала на свиноферму оказы­вать акушерскую помощь свинье, которая не может разродиться.

    На несколько минут мы зашли в какое-то здание, находящееся там же, в «шлюзе» (не подозревала я тог­да, что мне еще придется побывать в этом хитром до­мике, и совсем по иному поводу). Короткая сцена, чем-то напоминающая известную картину Перова «Прибытие гувернантки в купеческий дом», и меня по­вели дальше, на ферму.

    Боже, что я там застала! Нет, дело было вовсе не в том, что какая-то одна свинья не может опороситься. Все оказалось куда более серьезно.

    Помещение большое и могло быть очень хорошим свинарником. Но в каком оно состоянии! А главное, в каком состоянии сами свиньи! Их 198. Все лежат, не могут встать на ноги и отчаянно визжат. И никого, кто бы мог им оказать помощь. К ним приставлены двое инвалидов. Они равнодушно говорят:

    - Наше дело маленькое! Скажут налить в корыто -нальем, скажут убрать навоз - уберем. А дальше - не наше дело!

    Оказывается, тут был ветеринар (заключенный, ра­зумеется) по фамилии Смирнов. С дипломом. Но он «заболел», когда со свиньями стало твориться что-то неладное. «Заболела», притом в первый же день, и ве­теринар Ирма Мельман. А свиньи между тем лежат, визжат и подыхают.

    Признаться, я почувствовала, что самое благора­зумное - это отказаться от исполнения ветеринарных обязанностей. Но имею ли я право отказать страдаю­щему, даже если этот страдающий - свинья и если лично для меня из всей этой истории ничего не полу­чится, кроме свинства?

    Тщательный осмотр убедил меня в том, что все сви­ньи страдают ревматизмом - не настоящим, а так на­зываемым пищевым, вызванным неправильным пита­нием и содержанием в грязи, в холоде и без движения. Эта болезнь особенно часто поражает свиней, где производители в близком родстве. Проявляется она в том, что здоровые, по существу, животные, парализо­ваны болью в суставах. Они визжат от голода, но встать на ноги не могут. Особенно плохо супоросым маткам. Но это еще полбеды. Главная беда - другая, и в ней главная опасность: среди свиней имеются боль­ные какой-то заразной болезнью.

    Что это - рожа, чума, сибирская язва?

    Меня будто подстегнуло что-то: дай-ка попытаюсь спасти свиней! Предстоит борьба. Но это как раз то, что мне больше всего по душе - азарт борьбы. Бо­роться и побеждать! Для этого нужна власть. Мне ее может дать лишь начальник лагеря лейтенант Волкенштейн.

    Что ж, попытаюсь...

    Гамлет решал вопрос «быть или не быть» гораздо дольше, к тому же не в окружении свиней, которым надо было помочь, и притом срочно. Перед самым моим приходом подох подсвинок, и я решила действо­вать. Осмотр и вскрытие не дали исчерпывающего ответа, оставалось одно - послать части органов в эпидемиологическую станцию. Упаковав в банку ко­ленный сустав и части сердца, легкого, селезенки и тонкой кишки, я нашла конвоира и распорядилась таким авторитетным тоном, что он сейчас же повел меня к начальнику.

    Застала я его в кабинете. Он собирался уходить и очень спешил. Я тоже. И поэтому объяснила ему не­сколько сбивчиво, что мне от него надо. Боже мой! Он так от меня шарахнулся, что я чуть не рассмеялась! Впрочем, все окончилось к обоюдному удовлетворе­нию. Я объяснила, что по тем органам, которые нахо­дятся в банке, в эпидемстанции определят болезнь, от которой дохнут свиньи. Одновременно указала ему, что, как только будет установлен диагноз, необходимо срочно прислать сыворотку и все, что надо для при­вивки: шприц, йод, вату. А пока попросила дать мне немедленно двух-трех человек и известь, обычную и хлорную, чтобы привести в божеский вид все здание фермы. Одной прививки недостаточно: надо создать условия, отвечающие требованиям гигиены. Одним словом, мне нужно разрешение быть круглые сутки при свиньях.

    Короче говоря, я сразу почувствовала себя в своем репертуаре, и если посмотреть со стороны, то можно было подумать, что начальник - я, а он - мой подчи­ненный. Впрочем, он был достаточно умен, чтобы вы­полнить все мои распоряжения. Удивляться тут нече­му: Волкенштейн - еврей, и к тому же одессит, то есть дважды еврей. А глупого еврея, равно как и медленного зайца, в природе не бывает*. Он понял, что я гово­рю дело, и поступил соответственно.

    Не помню, через день-два или больше, но к вечеру мне доставили ответ: паратиф «А». И дали одновремен­но материал, инструмент и двух инвалидов, чтобы по­мочь тащить и держать пациентов.

    Генеральная уборка, мытье хлоркой и побелка все­го помещения была приблизительно окончена, и я прилегла отдохнуть, чтобы за ночь управиться с при­вивкой. В это время я услышала со стороны входа зву­ки спорящих голосов и смогла разобрать слова:

    - Я врач и имею право... Говорил женский голос.

    Врач! Вот и хорошо: наверное, мне в помощь, ведь я всего лишь фельдшер.

    - Пропусти, Николай! - крикнула я вахтеру и поспе­шила навстречу плотной фигуре в шапке, обмотанной платком.

    Что-то знакомое... Приглядевшись внимательней, я ахнула:

    - Сарра Абрамовна! Вот не ожидала...

    - Керсновская! - заговорила она торопливо и сразу добавила: - Вернее, дорогая Евфросиния Антоновна! Вы знаете, я хорошо к вам относилась. Я желала и те­перь желаю вам добра и поэтому хочу дать хороший совет: не беритесь вы делать прививку этим свиньям!

    - Но позвольте...

    Однако она нетерпеливо махнула рукой:

    - Волкенштейн - мой давнишний приятель. Будучи проездом, я его навестила, и он мне все рассказал: один врач, а затем и другой отступились от этой гиб­лой фермы. Они знали почему... Подумайте! У вас пятьдесят восьмая статья. Что бы вы ни делали, вы всегда на подозрении. Малейшая ошибка... Да нет, что там ошибка, малейшая неудача, даже от вас не зави­сящая - и вас обвинят во вредительстве, в саботаже. И ничто вас не спасет. Вас расстреляют! Поймите и поверьте: расстреляют!

    Я видела, что говорит она от чистого сердца, весьма вероятно, она права, но... Quand Ie vin est tire, il faut Ie boire*.

    - Расстреляют, говорите вы? - сказала я. - Но ведь то, что я делаю, - это единственное, что можно сде­лать для спасения животных. Если я не приму мер, вот тогда я действительно буду повинна в их гибели.

    - Да нет же, нет, Евфросиния Антоновна! Вас никто не может заставить. Вы не врач, а фельдшер. У вас даже нет документов, доказывающих это. Не берите на себя эту ответственность. Я ручаюсь, что из-за этих обреченных свиней вас расстреляют!

    - Если расстреливают за то, что честно выполня­ешь свой долг... А ведь долг всякого порядочного че­ловека - прийти на помощь, без разницы – человеку иль свинье, ведь помогать надо всякому, кто нуждает­ся в помощи. И если человека расстреливают за то, что, наоборот, заслуживает похвалы, то в такой стра­не, с такими законами, право же, жить и не стоит! Я по­нимаю, дорогая Сарра Абрамовна, практически пра­вы вы, но принципиально - я. А от принципов, которых придерживалась всю жизнь, я из страха смерти отсту­пать не собираюсь.

     

    ___________

    Заявление русской патриотической общественности

    ОТКРЫТО ДЛЯ ПОДПИСАНИЯ

    Категория: История | Добавил: Elena17 (11.11.2016)
    Просмотров: 45 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 56

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru